Сухое дерево встречает весну

      Небо над миром смертных было разорвано надвое. С одной стороны полыхал багровый закат, с другой — нависала фиолетово-чёрная тьма, глухая и вязкая, как кровь. Земля стенала. В небесах горела гигантская демоническая формация, излучая кровавый свет. Из её сердца на поля сражений падали ливни малиновых молний, каждая из которых оставляла за собой дымящийся кратер и пепел, который еще миг назад был живым существом. В воздухе с шипением проносились твари из кошмаров — существа с когтями, перепончатыми крыльями и пастями, разверзающимися до самого живота.       Над этим морем смерти парила колесница Владыки демонов, Таньтай Цзиня. Её корпус был отлит из чёрной зачарованной стали, блестевший в свете молний тусклым рубиновым блеском. Гладкие борта украшали рельефы, изображающие сцены падения богов. По краям тянулись резные клыки и шипы, а под основанием мерцали кровавые письмена, вплавленные в сам металл. Колесницу тянули змееподобные твари с причудливым гребнем и чешуёй, переливающейся, как жидкое серебро. Их тела извивались в воздухе, а пасти, похожие на пасти драконов, изрыгали дым и жар. В центре стоял высокий трон. Его спинка напоминала раскрытые крылья зверя, где каждый изгиб был выточен с пугающей точностью. На нём сидел Таньтай Цзинь. Его лицо, прекрасное и бесстрастное, словно высеченное из лунного мрамора, было обращено к полю бойни. Длинные волосы собранные в сложную прическу, ниспадали на плечи, и лишь алые нити света, отражённые от формации, скользили по ним, как отсветы крови. Его глаза, светившиеся алым пламенем, вбирали в себя отчаяние и смерть внизу, не отражая ничего, кроме собственного, безграничного могущества. Он наблюдал. И этого было достаточно.       Через мгновение Таньтай Цзинь медленно опустил руку. Простое движение — и небо содрогнулось. По беззвучному приказу, потоки алого света в формации дрогнули, пришли в движение, и армия демонов, стоявшая внизу, склонила головы, касаясь лбами земли. Тысячи глоток издали низкий гул — клятву, которая прокатилась, как волна, через всё поле боя.       Колесница медленно развернулась и тронулась в путь. Змееподобные существа рванулись вперёд, их чешуя вспыхнула холодным пламенем, бросая отблески на изломанное небо. Воздух задрожал, и там, где пролетала колесница, оставались следы искр и пепла. Она неслась прочь, в сторону багрового горизонта, где земля плавилась от жара небес. Вслед за ней, всё ещё стоя на коленях, легионы демонов склонялись в подобострастном поклоне.

***

      Далеко от поля боя, на заоблачной вершине горы Бучжао, собрались те, кто последними стоял на пути тьмы — клан Сяояо. Их белоснежные одеяния развевались на пронизывающем ветру. Лица старейшин были бледны и суровы, а взгляды полны ужаса, когда они наблюдали за багровыми зарницами на горизонте. — Он вернулся, — голос старейшины, с длинной седой бородой и усталыми глазами, звучал тяжело. — Тот, кого боги уничтожили десять тысяч лет назад. Мо Цзун. Он сеет смерть и разрушение, и, кажется, ничто не может ему противостоять.       Их совет прервал леденящий душу скрип рвущейся ткани заклинаний. Защитные барьеры, сотканные веками для охраны горы, пошли трещинами, как старое зеркало.       На соседней вершине, окутанный клубящимся мраком, возник он — Таньтай Цзинь. Его взгляд скользнул по вершине Бучжао с безразличием садовника, разглядывающего букашек. По обеим сторонам владыки стояли двое помощников. Слева — Сы Ин, беловолосая демон-генерал, прекрасная, как холодная луна над пустыней, и безжалостная, как сама смерть. В её взгляде не было ни гнева, ни жалости — лишь безмолвная преданность тому, кто вырвал её из проклятия. Справа стоял Цин Мэ — демон с глазами, в которых плясали безрассудность и насмешка. Его улыбка была лёгкой, почти детской, но в каждом движении чувствовалась огромная сила. Он мог смеяться, когда мир рушился, и плакать, когда зацветали поля. Безумен, как весенний ветер, но верен, как клятва, запечатанная кровью. — Зеркало прошлого у них? — спросил Таньтай Цзинь, не мигая, обращаясь к Сы Ин. — Да, Повелитель, — ответила она, низко поклонившись. — Сильный барьер. Однако для меня эта защита — не более чем паутина, — его голос был тихим и спокойным. — Я смету её одним движением. А теперь, давайте же взглянем на артефакт, способный уничтожить меня, — усмехнулся Таньтай Цзинь, направляя колесницу к горе. Колесница, словно чёрное солнце, медленно сдвинулась с места. Сы Ин и Цин Мэ заняли позиции по обеим сторонам повозки: она — как холодный клинок, готовая разрубить любой заслон, он — как буря, что вот-вот сорвёт с корней всё живое.       Колесница мчалась вниз по ущелью, тянулась по небу шлейфом чёрного дыма, и там, где проходили их тени, земля содрогалась. Заклинатели Сяояо поспешно выстроились в круг, рисуя защитные знаки. Они пытались возвести щит, но их решимость дрогнула при первом же ударе. Таньтай Цзинь поднял руку. Из его ладони вырвался сгусток самой тёмной энергии — вспышка, обращённая вспять. Он рванул к барьеру, и столкновение было ослепительным: защита разлетелась на множество искрящихся осколков. Волна багровой тьмы прокатилась по склону. Заклинания разваливались под ней, мастера ордена летели по сторонам, как сухие листья. Сы Ин исчезла в толпе — её клинок сверкнул, отрубив ногу самой надёжной опоре; Цин Мэ рванул вперёд, махом сметая двух заклинателей плечом — и в его прыжке было столько силы, что земля под ним треснула. Их движения были быстры и точны: один замкнул кольцо, другой добил оборону. Глава Сяояо, поверженный внезапностью, не успел вырваться. Тени, обрушившиеся с вышины, — Сы Ин и Цин Мо — крепко схватили его; заклятые цепи сжались вокруг его тела и притянули к скале. Он застонал, но цепи не разорвать — руки сковала не сталь, а воля хозяина. — Владыка, Зеркало прошлого у нас, однако оно не активируется демонической энергией, требует силу бессмертных. Таньтай Цзинь подошел к нему вплотную. Холод его голоса не требовал ответа. — Активируй его, и я позволю тебе спокойно уйти, — произнёс он ровно. — Никогда! — прохрипел глава, сплюнув кровь. — Ты не получишь его! Внезапно в небе сверкнул ослепительный клинок духовной энергии. Это прибыл глава клана Хэнъян, Цюй, во главе своих соклановцев. Их защитный барьер вспыхнул белоснежным светом. — Формация Небесного Щита! — раздался его крик, и заклинатели Хэнъяна заняли позиции. Свет их ци соединился в единое поле, отразив первую волну демонической тьмы. Глава Цюй опустился к скале, где в цепях стоял глава Сяояо. Его меч, созданный из чистой духовной энергии, рассекал воздух, пытаясь разорвать цепь. Вскоре его усилия увенчались успехом, и на мгновение показалось, что равновесие изменилось. Однако Таньтай Цзинь даже не двинулся. Его взгляд оставался спокоен, лишь в уголках губ мелькнула тень усмешки. — Какие же вы жалкие, — произнёс он и сделал едва заметный жест. Сы Ин с Цин Мэ мгновенно ринулись вперёд. Демоническая энергия столкнулась с ослепительным сиянием мечей клана Хэнъян. Цин Мэ взревел, обрушивая тьму, но защитная формация выдержала и отбросила демонов назад. Владыка Демонов поднял руку. — Довольно. В его ладони возникла «Костяная Печать» и вспыхнула зловещим багровым светом. Волна разрушения, исходящая от печати, обрушилась на формацию, как горный обвал. Свет Хэнъяна дрогнул… и лопнул, словно стекло под огромным молотом. — Интересно, — медленно произнёс Таньтай Цзинь, поднимая вторую руку. — Сколько вдохов вы проживёте теперь? В воздухе проявился другой артефакт — арбалет «Убийца Богов» и потянуло дыханием смерти. На теле главы Сяояо появилась первая метка для стрелы, затем она перешла на главу Цюй. Таньтай Цзинь слегка склонил голову, наблюдая за паникой врагов. В его глазах было равнодушие кошки, играющей с пойманной мышью.       И в этот миг между ним и его целями встала девушка — молодая красавица с длинными чёрными волосами, ясными глазами и кожей, подобной свету Луны. Ли Сусу. Лицо её пылало гневом и решимостью. В руке она держала клинок, сияющий божественным светом. — Не тронь их! — крикнула она и, не медля, ринулась в атаку. Ярость придала ей сил. Вращаясь в смертельном танце, она парировала атаки Таньтай Цзиня, и в один миг, когда он, пресыщенный и уверенный в себе, позволил ей подобраться слишком близко, её лезвие оставило метку на его щеке. Это была неглубокая рана, но она причинила боль. Физическую, унизительную боль, которую он давно забыл. Таньтай Цзинь отшатнулся, и этого мгновения хватило, чтобы пленники скрылись.       В главном зале, куда они перенеслись, царило настроение обречённости. Старейшины окружили главу, дрожавшего от гнева. В его руках блестело Зеркало Прошлого. — Он непобедим в настоящем, — сказал Цюй Сюаньцзы. — Но его слабость — в прошлом. Пятьсот лет назад, в царстве Шэн, он был всего лишь смертным юношей. В его сердце ещё не было зла, однако в нём уже дремала Злая Кость. Зеркало ожило, показывая им картины: юный Таньтай Цзинь — измождённый, униженный, с глазами, в которых вместо света пылала лишь покорность судьбе. — Он был жертвой, — прошептала Ли Сусу, и в её голосе прозвучала жалость, которую она тут же с ненавистью к себе загнала подальше. — Он был семенем, из которого проросло это чудовище, — жёстко поправил её глава Цюй. — Доброта сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Пока это семя не проросло, его можно вырвать с корнем. Решение висело в воздухе, тяжёлое и неотвратимое. — Ли Сусу, — глава обернулся к дочери, и в его глазах была не только отеческая любовь, но и суровая необходимость. — Ты сильна духом и быстра. Перенесёшься в царство Шэн, на пятьсот лет назад. Найди его… и убей. Пока он ещё слаб. Пока он ещё не стал тем, кем стал. Убей Таньтай Цзиня и не допусти возрождения Владыки Демонов. Этот наказ прозвучал как приговор. Девушка медленно кивнула.       Древняя формация, созданная предками, затрепетала под ладонями старейшин — нефритовые плиты озарились сиянием, воздух задрожал, чтобы сама ткань мира могла разойтись. В тот момент, когда надежда была так близка, воздух в зале внезапно сгустился. Словно воплощённое проклятие, появился Таньтай Цзинь. Он стоял неподвижно, как сама смерть, что обрела плоть. Его глаза, два холодных факела, скользнули по залу, по девушке. Затем его взгляд остановился на отце Ли Сусу…

***

      Воздух пропитался тяжелым запахом крови, пыли и остывающей духовной энергии. Некогда величественный павильон, где по стенам струились шелковые свитки с изречениями мудрецов, а с потолка свисали небесные колокольчики, мелодично звенящие на ветру, теперь представлял собой жалкое зрелище. Резные колонны были сломаны, словно спички, мраморный пол треснул и осел. На стене зияла дыра, через которую виднелось багряное небо. Повсюду, среди обломков и кровавых луж, лежали тела бессмертных в некогда белоснежных, а теперь замаранных грязью и бурыми пятнами крови, одеждах. Только треск горящих балок и прерывистый, хрипящий стон умирающих нарушали тишину. В центре этого хаоса стоял его законный владыка и творец — Таньтай Цзинь.       Его внешность была одновременно прекрасной и пугающей. Высокий, с идеально очерченными, скульптурными чертами лица. Кожа его была бледной, как первый утренний иней, и это лишь подчеркивало угольную черноту его длинных волос, которые были собраны в сложную прическу, украшенную венцом из серебряных шпилек с вкраплениями тёмного нефрита. Несколько прядей выбились из прически, обрамляя высокий лоб и острые скулы. Его глаза, цвета тёмного аметиста, горели холодным, безжизненным огнем — в них не было ни злобы, ни торжества, лишь абсолютная ледяная пустота, в которой тонули миры. Он был одет в роскошные черные одежды, богато расшитые серебром. На них были изображены фениксы, парящие в огне, и извивающиеся драконы. Шелк и бархат облегали его стройную фигуру, а длинные рукава, похожие на крылья летучей мыши, лежали неподвижными складками. Он не двигался, его взгляд был прикован к единственному нетронутому уголку зала. Там, на круглой платформе из отполированных нефритовых плит, мерцала древняя печать света. Из её линий вспыхивали узоры, будто дыхание бессмертных, — ослепительное сияние струилось по земле и поднималось в воздух замысловатым плетением. В самом сердце формации, окутанная золотым светом, стояла Ли Сусу. Её изящная фигура в лёгких, небесно-голубых одеждах казалась хрупкой и потерянной в этом море разрушения. Её лицо, обычно оживлённое лукавой улыбкой или озарённое добротой, сейчас было искажено гримасой невыносимой душевной боли. Слёзы бежали по её щекам, оставляя влажные дорожки. В её широко раскрытых глазах плескалась буря из эмоций — невыразимая скорбь по павшим братьям и сёстрам, яростная ненависть к тому, кто всё это совершил, и горькое, окончательное отчаяние. Вся её надежда, всё её будущее были растоптаны вместе с её домом. — Таньтай Цзинь! — её голос, обычно звонкий, как колокольчик, сейчас был хриплым от слёз и крика. — Чудовище! Ты недостоин даже смерти! Ты… ты погубил всех! Он не ответил. Лишь уголок его идеального рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякой теплоты. Таньтай Цзинь сделал шаг вперёд, его длинный плащ беззвучно скользнул по окровавленному мрамору. Он был неумолим, как Дао, и безжалостен, как пустота. В этот момент её взгляд упал на тело, лежащее совсем рядом. Это был её отец. Его некогда величественные одежды были разорваны, лицо, хранившее мудрость веков, застыло в маске безмолвного ужаса, а глаза, всегда смотревшие на неё с любовью, теперь были пусты и неподвижны. Что-то в ней окончательно переломилось. Гибель всего её мира, яростная скорбь, осознание того, что человек, пятьсот лет назад дрожащий от унижения, и которого она была послана убить, стал самым страшным демоном — всё это слилось в единый всепоглощающий порыв. Формация вспыхнула с ослепительной силой. Тело Ли Сусу начало растворяться, превращаясь в мириады светящихся частиц. Она чувствовала, как её уносит прочь. — Я проклинаю тебя! — выкрикнула она, и это был крик самой её души. — Проклинаю вечным одиночеством! Чтобы твоя собственная сила стала твоей тюрьмой и твоей пыткой! И в этот последний миг, когда её сознание уже начинало уплывать в потоке времени, она совершила последний, отчаянный поступок. Она не стала читать заклинание. Она просто обернулась и плюнула в него. Это был выдох, в который она вложила всю свою ненависть, всю свою боль от потери, всю горечь. Из её уст вырвался сгусток чистейшей, божественной силы, заряженной самой сутью её отчаяния. Это была не слюна, не заклинание, а крик её души, обретший форму проклятия. Сгусток света, маленький и хрупкий, словно слеза, помчался к Таньтай Цзиню. На его лице мелькнуло презрение. Он — Мо Цзун, подчинивший себе тьму и ставший её сердцем, не должен был чувствовать ничего. Он даже не попытался уклониться. Сгусток света безо всякого сопротивления вошёл в его грудь, чуть левее сердца. И в то же мгновение мир для Таньтай Цзиня взорвался болью — острой, жгучей, раздирающей. Это была именно телесная боль, чистая и примитивная, какой он не чувствовал… Сотни лет? Тысячи? Он давно забыл, что это такое. Его даньтянь, привыкший к мощному потоку демонической энергии, взбунтовался против такого простого и грубого сигнала. Мускулы на животе судорожно сжались, вынуждая его согнуться пополам. По телу Владыки демонов пробежала судорога. — Гррр… — хриплый стон невольно вырвался из его горла. Однако это было лишь началом. Боль плоти стала лишь проводником. А глубже — разливался яд, сотканный не для тела, а для духа. В следующее мгновение его собственная, безмерная сила — тьма, некогда подчинённая его воле, — взвилась, словно зверь, сорвавшийся с цепи. Она не подчинялась Таньтай Цзиню, она пожирала его изнутри, вырываясь наружу вихрем угасающей мощи. Он почувствовал головокружение, его зрение помутнело. Инстинкт самосохранения, древний и сильный, сработал сам по себе. Пространство вокруг него исказилось, разорвалось с оглушительным грохотом, и Таньтай Цзинь, истекая собственной, вышедшей из-под контроля силой, исчез из зала, оставив после себя лишь сгусток клубящегося мрака и тишину. Громкий треск разрываемой реальности уступил место оглушающей тишине. В этом безмолвии сама сущность трепетала, ощущая, как кровь гулко стучит в венах. Таньтай Цзиня отбросило, как сорванный лепесток в вихре, в самую бездну не-бытия, где не было ни верха, ни низа, ни времени. Зато была боль. Боги, эта боль! То, что сперва показалось легким уколом, теперь отравой распускалось в теле, разрывая его изнутри, как буря рвёт горные вершины. Это было похоже на то, как будто ему в грудь вложили раскалённый слиток чистого света, и теперь он прожигал его изнутри, плавил внутренности и выжигал душу. По его жилам бежал яд, разъедая каждый нерв, каждую жилу, в которой копилась демоническая сила. — Арргх… — мучительный, животный стон вырвался из его горла. Он пытался дышать, но легкие не слушались, сжатые невидимым тисками. Судороги одна за другой прокатывались по его животу, заставляя тело изгибаться в неестественных позах. Таньтай Цзинь чувствовал, как по подбородку и шее течёт что-то тёплое и липкое. Он провёл рукой по губам — пальцы окрасились в тёмный, почти чёрный цвет. Кровь. Его кровь. Он истекал ею изнутри, и каждый спазм выжимал из раны новую порцию. Это было унизительно. Он, Таньтай Цзинь, воплощенный бог-демон, сейчас корчился от простой агонии плоти. Он забыл, что такое боль. Он уничтожил её в себе, как уничтожил всё остальное. А теперь она вернулась, стократно усиленная, чтобы доказать ему его же собственную ложь. «Почему… это больно?» — пронеслось в его сознании, единственная более-менее связная мысль в водовороте мучений. «Этого не должно быть. Я уничтожил боль. Я уничтожил всё, что могло причинить боль. Всё не так… всё не так, как должно быть». Он барахтался в бездне. Его тело, лишённое точки опоры, бессильно дёргалось в пустоте. Он не управлял своей силой — она бушевала в нём, как пойманный в ловушку зверь, и каждый её выброс отзывался новой волной жгучего огня в ране. Тёмная, клубящаяся энергия вырывалась из него клочьями, как пар из кипящего котла, бесцельно растворяясь в небытии. «Надо найти… тишину» — его разум, отчаянно цеплялся за жизнь и искал спасения. «Надо найти место, где ничего нет… Где нет этой боли… Где нет этого света внутри меня… Где нет… меня». Сознание Таньтай Цзиня, испуганное и затравленное, металось по мириадам отражений миров, мелькавших в бездне, как вспышки света в штормовом море. Он видел осколки пейзажей — пылающие пустыни, ледяные пустоши, шумные города. Все они были полны жизни, движения. Они были отравлены этим. Ему было нужно противоположное. И тогда его взгляд, почти угасающий, зацепился за крошечную, тусклую точку. Она не манила и не отталкивала. Она просто была. Тихая. Сонная. Собрав последние крупицы воли, не думая — лишь повинуясь зову инстинкта, он рванулся туда, и сила его прорыва была такова, что в ином мире треснуло бы само небо. Переход был мучительным. Казалось, его тело рвется на лоскуты. Боль в груди вспыхнула с новой силой, а сознание помутнело. А потом — резкий удар. Жёсткий. Безжалостный. Таньтай Цзинь рухнул на что-то твёрдое и холодное. Воздух с силой вырвался из его лёгких, и он на мгновение ослеп от новой волны боли. Лежать было больно. Дышать — больно. Существовать — невыносимо. Его зрение, затуманенное чёрными и багровыми пятнами, стало медленно проясняться. Он лежал на спине, и над ним простиралось… небо. Но не то, к которому он привык. Оно было не огненным, не кровавым, не усыпанным звёздами власти. Оно было густо-синим, почти фиолетовым в предрассветный час, и по нему плыли редкие, разорванные облака, окрашенные в нежные, пастельные тона с одной стороны, и в тёмные — с другой. Было тихо. Невероятно тихо. Слышалось лишь его собственное хриплое, прерывистое дыхание и далёкий, едва уловимый шепот листвы. Он медленно, с невероятным усилием, повернул голову. Щека прилипла к чему-то влажному и холодному — росе на камнях. Он лежал на каменной тропе, поросшей мхом. Сбоку темнел лес. Деревья были высокими, их стволы вздымались к небу, а кроны сливались в таинственный полог. Воздух был напоён ароматом влажной земли, прелых листьев и чего-то ещё, едва уловимого, давно забытого. Всё здесь было пронизано покоем. Эта красота, эта тишина — они были чужими и враждебными, потому что подчёркивали его собственную беззащитность. Его уродство на фоне этой нетронутой гармонии. Таньтай Цзинь попытался приподняться на локте, но тело не слушалось. Новая судорога скрутила его, и он сдавленно застонал, чувствуя, как тёплая струйка крови снова наполняет его рот. Его взгляд упал на маленькую, почти изящную рану на его роскошных тёмных одеждах. Из неё сочилась не только тьма, но и густая, чёрная кровь, медленно пропитывая ткань. Последней связной мыслью, пронесшейся в его угасающем сознании, было осознание полного краха. «Неужели я так… беспомощен». И тьма, наконец, сжалилась над Таньтай Цзинем, поглотив его целиком.

***

Тишина в Туманной роще была умиротворяющей, наполненной неспешным гулом жизни. Прошёл почти год с тех пор, как Лань Чжань и Хуа Чэн вырвали Чу Ваньнина из когтей Мо Жаня. Они предложили ему кров, и Чу Ваньнин, после недолгих раздумий, принял его. Не из чувства долга, а потому что нашёл здесь то, чего был лишён всю свою долгую жизнь: возможность просто быть. Без необходимости выживать, бороться или притворяться. Его пристанищем стал небольшой, но изящный павильон на самом берегу озера Лотосовых Снов. Построенный из светлого дерева, с изогнутой крышей, крытой тёмной черепицей, он утопал в зелени. Широкая терраса, полированная до блеска дождями, нависала над прозрачной водой, в которой отражались плакучие ивы. Воздух был напоён ароматом цветов и влажной земли после недавнего дождя. Всё вокруг дышало миром и покоем. Внутри царил творческий, или, как вежливо выражался Лань Ванцзи, «свойственный учителю Чу», беспорядок. Чу Ваньнин никогда не умел и не стремился поддерживать строгий порядок. На низком столике у окна мирно соседствовали стопки свитков по механике и медицине, разобранный и не до конца собранный деревянный механический феникс с блестящими лазурными крыльями, несколько засушенных духовных трав и забытая чашка с остатками чая. На полу, на циновках, лежали развёрнутые чертежи, нарисованные уверенной, но несколько небрежной рукой, а в углу притулилась скромная коллекция странных кореньев и блестящих камней, чьё назначение было известно лишь ему одному. Се Лянь, понимая, что этот бардак — естественное продолжение личности его шифу, иногда по-доброму пытался навести чистоту, но результат редко держался дольше пары дней. Именно так он и проводил свои дни — Чу Ваньнин, лишённый своего былого могущества, но не своей сути. Его разрушенное духовное ядро восстанавливалось медленно, подобно треснувшему сосуду, который склеивают по крупице. Он не рвался к прежней силе. Его больше занимало другое: терпеливое выращивание в своём маленьком садике у стены павильона редких духовных растений и создание механизмов. Тихий стук молоточка, скрип дерева и металла — это было его медитацией. Иногда, по просьбе Лань Чжаня, он наведывался в клан Гусу Лань, чтобы провести несколько уроков для учеников. Он не учил их сокрушительным приёмам или могущественным заклинаниям. Он учил их видеть суть вещей, законы энергий, красоту сложных механизмов. Ученики слушали его, затаив дыхание, а после шептались, что учитель Чу говорит так, будто разгадывает великую загадку мира, а не объясняет основы формаций.       Предрассветная мгла ещё висела над озером, окрашивая мир в призрачные тона. Последние звёзды меркли в разбеливающемся небе, и в павильоне царила прохладная тишина, которую Чу Ваньнин привык считать единственным звуком своего утра. Но сегодня что-то было не так. Он проснулся не от первого луча солнца, упавшего на лицо, а от странного, давящего чувства тревоги. Сердце билось чуть быстрее обычного, а по коже бегали невидимые мурашки. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину, и постепенно осознал источник беспокойства. Это была энергия. Густая, тяжёлая, чужая. «Лань Чжань? Хуа Чэн?» — мелькнула первая, самая логичная мысль. Они путешествовали, и их возвращение всегда ощущалось как лёгкое возмущение в спокойном потоке мира. Но нет. Энергия, что висела в воздухе, не была ни спокойной мощью Лань Чжаня, ни диким необузданным, но знакомым жаром Хуа Чэна. Это было нечто иное. Он неспешно спустил ноги с постели, босые ступни коснулись прохладного деревянного пола. Беспокойство нарастало. Это не были и блуждающие злобные духи из Призрачного Города — те, с кем он давно научился иметь дело. Их энергия была примитивной, жалкой искрой по сравнению с этим. То, что он чувствовал сейчас, было иным. Если привычная демоническая энергия была подобна крепкому вину — терпкому, ощутимому, но имеющему свои границы, — то эта была похожа на густой, чёрный, бесконечно древний и ядовитый нектар. Она не просто витала в воздухе; она пропитывала его, сгущалась, как патока, затрудняя дыхание. Она обещала не просто разрушение, а полное уничтожение, растворение самой сути бытия. Чу Ваньнин вышел на террасу. Влажный утренний воздух обжёг лёгкие, но не смог смыть липкое, чуждое присутствие. Его настороженный взгляд скользнул по знакомому пейзажу: ухоженный сад, где между камней пробивались молодые стебли, тропинка, усыпанная белым гравием, вела вглубь рощи, теряясь под покровом листвы и утреннего тумана. И там, почти у самой кромки деревьев, на каменистой дорожке, темнела бесформенная фигура. От неё и исходил тот самый чёрный «нектар». Тело буквально сочилось демонической силой. Ядовитый туман клубился вокруг него, а трава рядом с ним почернела и скрутилась, будто обугленная. Земля на добрый десяток шагов вокруг была мертва, отравлена этой ужасающей тьмой. Сердце Чу Ваньнина болезненно дрогнуло. Он приблизился, ступая с той осторожностью, с какой входят в запретную формацию. Воздух вокруг был густ, тяжёл, пропитан неведомой силой — жаркой и колючей. Эта энергия трепетала на его духовной защите, будто пламя, лижущее нефрит. Перед ним лежал молодой мужчина в роскошных, но запачканных кровью одеждах. Без сознания. Лицо его, обращённое к небу, было поразительно, божественно красиво — резкие, идеальные черты, бледная кожа, будто высеченная из мрамора. Даже в беспамятстве на нём застыло выражение надменного страдания. Но красота не могла отвлечь от главного: этот кто-то был невероятно, пугающе могуществен. И он умирал. «Кто он?» — пронеслось в голове у Чу Ваньнина. «Никто из известных ему демонов не обладал такой силой. Откуда? Если он ранен… значит, где-то шла битва, способная повергнуть такое существо. Кто его враги? Они могут прийти по следу. Они могут найти это место». Мысли неслись вихрем, холодные и практичные. «Лань Чжань и Хуа Чэн далеко. Если этот демон умрёт здесь, его энергия может отравить озеро, лес, всё живое. Если же он выживет… что он принесёт с собой? Войну? Разрушение?» Он смотрел на незнакомца, на его искажённое болью лицо, на тонкую струйку чёрного дыма, поднимавшуюся из раны на его груди. Перед ним лежал не просто демон. Лежала головная боль. Угроза его хрупкому миру, что он построил для себя за этот год. Но под этой грудой ясных и пугающих доводов шевелилось иное — тихое, упорное, как росток под камнем. Его сострадание. Чу Ваньнин сжал кулаки и разжал их. Сделал глубокий вдох, будто вбирая силу из самого воздуха. — Тьфу на всё это, — выдохнул он негромко, нарушая утреннюю тишину усталым смирением перед неизбежным. Решение было принято. Он наклонился, сгрёб беспомощное тело на плечо — оно было удивительно тяжёлым, будто вылитым из свинца, — и, кряхтя от напряжения, потащил его в дом. Демоническая энергия жгла плечо даже сквозь ткань одежды. Первым делом, свалив тело на циновку в центре главной комнаты, он принялся за барьеры. Быстрыми, точными движениями он расставил по углам павильона таблички с выгравированными знаками, создавая сдерживающую формацию. Он не был достаточно силён, чтобы полностью подавить утечку такой мощной ци, но мог сконцентрировать её внутри, не давая отравить округу. Затем он вывел кончиком пальцев по воздуху ещё один круг, охватывая весь павильон. Защитная формация легла поверх пространства тончайшей вуалью — прозрачной, как дыхание тумана на рассвете. Она не выдержала бы удара истинной силы, но могла скрыть следы от постороннего взгляда, словно паутина, сплетённая в утреннем свете — хрупкая, но живая. Он закончил, вытер со лба пот и опустился на колени рядом с телом. Теперь, без помех, можно было приступить к осмотру. Он протянул руку, чтобы прикоснуться к ране, что пожирала жизнь этого могущественного существа.       Осмотр подтвердил худшие опасения Чу Ваньнина. Прикоснувшись пальцами к виску демона и закрыв глаза, он направил внутрь него тончайшую нить своего духовного сознания. Его собственное ядро болезненно заныло от соприкосновения с этой бушующей бездной силы. Глубокое погружение через духовное зрение открыло ему картину, от которой похолодела кровь. Светящийся осколок, похожий на замёрзшую слезу, впившийся в энергетическое ядро демона. Он пустил корни, словно паразит, и из этих корней сочился яд — не физический, а духовный. Это была божественная реликвия, созданная не для убийства, а для осквернения и медленного растления самой сути существа. Вырвать его грубой силой значило разорвать ядро демона, добив его вернее любого клинка. К тому же это попросту не по силам для Чу Ваньнина. Чу Ваньнин сомкнул пальцы, чувствуя холодок отчаяния. Но затем его взгляд упал на его же собственные духовные каналы. И тут его осенило. Он может… попробовать выпить этот яд. Мысль была безумной. Этот артефакт был создан, чтобы умертвить такого могущественного демона. Для смертного, даже бывшего бессмертного, это могло тоже плохо кончиться. Но его духовная энергия все еще слаба, и поэтому он вполне может попробовать удержать чужую в себе. Он не раздумывал дальше. Размышления были роскошью, которую не мог позволить умирающий. Снова положив ладони на грудь демона, он сосредоточился. Чу Ваньнин направил своё сознание к тому самому светящемуся осколку и начал тянуть из него тончайшую, острую, как лезвие, нить божественной силы. Боль была немедленной и всепоглощающей. Ему показалось, будто в жилы влили расплавленное золото. Он сглотнул крик, закусив губу до крови. Его собственная ци, взметнулась в панике, пытаясь противостоять вторжению. По телу пробежали судороги. Это было хуже, чем любая боль, что причинил ему Мо Жань. Та была грубой и физической. Эта — выжигала душу. — А-а-аргх… — стон вырвался из его собственной груди. И в этот миг демон зашевелился. Аметистовые глаза открылись, но в них не было ни капли разума, лишь слепая ярость зверя. Его рука, движимая болью метнулась вперёд. Пальцы стальной хваткой впились в предплечье Чу Ваньнина. — У…бью… — выдохнул демон, его голос был хриплым шёпотом, полным такой первобытной ненависти, что по коже побежали мурашки. Ногти, острые и твёрдые, как обсидиан, впились в плоть, прочерчивая глубокие борозды. Тёплая кровь тут же выступила и потекла по его коже. В глазах потемнело, но Чу Ваньнин не отстранился. Сквозь туман боли он видел — видел собственным духовным зрением, как та самая нить, что он тянул из раны, на миг истончилась. Его безумный план работал. «Ему очень больно», — мысль пронеслась в его сознании отчаянной попыткой оправдать то, что его сейчас, возможно, разорвут на части. Он стиснул зубы и продолжил, с каждым вздохом принимая в себя новую порцию агонии. Медленно, мучительно медленно, свирепая хватка на его руке ослабла. Взгляд демона снова затуманился, погружаясь в забытьё, но уже не такое беспокойное. Чёрный туман силы вокруг раны поредел, её края выглядели менее разъеденными. Божественный яд больше не распространялся с прежней быстротой. Чу Ваньнин с трудом разжал онемевшие пальцы и отполз, прислонившись спиной к прохладной стене. Всё тело трясло, из ран на руке сочилась кровь. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на спящего демона. Глупое, безрассудное облегчение потеснило боль. Он сделал это. Он купил ему время. Воспоминание о склянках с мазями заставило его подняться. Он наложил повязку на свою окровавленную руку, а затем нашёл нужное снадобье — густую, тёмную массу из трав Призрачного города, пахнущую ледяной полынью и пеплом. Аккуратно нанёс её на рану демона и на его горячий лоб. «Пусть успокоит хоть часть его кошмаров», — подумал он с усталой жалостью. Перетащив тело на постель, он укрыл его, и лишь тогда заметил, как опустилась ночь. Силы оставили его окончательно. Чу Ваньнин не думал о еде, не думал об опасности, он слишком устал для этого. Сознание уплывало. Свернувшись калачиком на циновке в углу, он накрылся плащом и провалился в глубокий сон.