Сухое дерево встречает весну

Первый луч солнца, пробившийся сквозь резную решётку окна, упал на лицо Чу Ваньнина. Однако он проснулся не от света, а от ноющей боли во всём теле и настойчивого урчания в пустом желудке. Сознание вернулось вместе с воспоминаниями о вчерашней «находке». Он приподнялся на локте, и взгляд его сразу же устремился к кровати. Демон лежал без движения, но его тело не знало покоя. Под кожей вздрагивали жилы, будто боль змеёй шевелилась в глубине его тела. Лицо периодически искажали судороги, дыхание было неровным, прерывистым. Из-под повязки на груди тянулся тонкий, ядовитый дымок. Чу Ваньнин медленно поднялся. Все кости ныли, а на руке, под бинтами, пульсировала боль. «Сначала еда, — решил он. — Мёртвый целитель никому не нужен. Да и он… подождёт». Он разжёг в очаге огонь — пламя вспыхнуло тихо, послушно, и тёплый свет наполнил кухню. Над огнём он повесил котелок, в котором лениво закипал бульон. Пока вода начинала играть пузырями, руки Чу Ваньнина двигались непроизвольно, как будто помнили всё сами: достал две пиалы, налил в них ароматный отвар, добавил щепотку сушёных овощей и несколько крахмалистых клёцек. Рука почти машинально потянулась к нарезанной зелени — одна горсть, щедрая, как всегда. Но он вдруг замер, задумавшись. «Он ведь демон… вряд ли ему вообще нужна еда, да ещё с такой приправой», — промелькнуло в голове. Он медленно убрал руку и оставил вторую порцию пресной, глядя, как пар поднимается над пиалами, растворяясь в утреннем воздухе.       Свою пиалу Чу Ваньнин взял с собой и вышел на террасу. Утро было тихим и ясным. Туман стлался над гладью озера Лотосовых Снов, словно легкий дымок от благовоний. Вода, окрашенная восходящим солнцем в нежные тона, была неподвижна, и в ней, как в зеркале, отражались летящие облака. Он сел на краю террасы, свесив босые ноги, и принялся неторопливо есть, чувствуя, как тёплая пища возвращает ему силы. Его мысли, однако, были далеки от покоя. «Кто он, этот демон?.. Что мне с ним делать?» — мысль, как осколок льда, застряла в сознании. — Оставить — всё равно что укрыть под кровлей пылающий осколок звезды: одна искра — и дом, лес, сама долина сгорят дотла. Бросить?..» Он мысленно представил, как тащит это тело обратно к лесу, и его собственная сущность воспротивилась этому с такой силой, что он едва не поперхнулся. Нет. Это было невозможно. Он посмотрел на свою повреждённую руку, затем снова украдкой бросил взгляд в полумрак комнаты, где на его кровати темнел силуэт. В беспамятстве, лишённый ярости и надменности, демон казался… поразительно прекрасным. Черты его лица были столь совершенны, что казались работой небожителя, вырезавшего идеал из небесного нефрита. Чу Ваньнин резко одернул себя, заставив отвести взгляд. «Не время думать о красоте того, кто едва не оторвал тебе руку». Закончив трапезу, он вернулся внутрь. Пришло время сменить повязки. Сначала себе. Размотав ткань, он с безразличным видом осмотрел рану. Кожа вокруг царапин почернела, будто обуглилась, а сами они не думали затягиваться. Он знал чем можно залечить раны — «Корень Лунного плача», растущий лишь на самых высоких и опасных скалистых уступах. Но путь туда отнял бы не меньше дня, а оставлять демона одного сейчас было равно самоубийству. С сожалением он снова нанёс ту же мазь, которая лишь сдерживала яд, но не излечивала его. Затем он подошёл к кровати. Демон дышал тяжело и поверхностно. Чу Ваньнин аккуратно начал разматывать повязку на его груди, и его опасения подтвердились — края раны выглядели воспаленными и болезненными. Божественный артефакт внутри, подобно живому паразиту, вновь набирал силу. Нужно было повторить вчерашний ритуал. Он на мгновение закрыл глаза, прислушиваясь к себе. И с удивлением обнаружил, что та часть божественной энергии артефакта, что он вобрал вчера, странным образом усвоилась, и её чистая божественная природа слегка залатала несколько самых крупных трещин в его собственном духовном ядре. Это оказался хоть и опасный, но полезный для них обоих метод. Обработав рану, он склонился над демоном, чтобы начать. В этот миг аметистовые глаза внезапно открылись. Они были ясными, острыми и абсолютно осознающими. В них читались: недоумение, боль и нарастающая, леденящая душу ярость. Чу Ваньнин дёрнулся от неожиданности, но не отпрянул. Он замер, его лицо не выражало эмоций, только в глазах мелькнула тень понимания: буря вот-вот разразится. — Ты очнулся? — тихо произнёс Чу Ваньнин, и его голос прозвучал странно громко в наступившей тишине. — Как себя чувствуешь? Аметистовые глаза вспыхнули, словно два обломка звёздного неба, воспламенённые яростью. В них не было ни тени беспамятства — лишь ледяной и всепоглощающий гнев. Вопрос Чу Ваньнина повис в воздухе, проигнорированный, как шепот муравья. Рука, быстрая, словно удар кобры, впилась ему в горло. Пальцы, чьи ногти внезапно удлинились и заострились, впились в кожу с такой силой, что у Чу Ваньнина потемнело в глазах. Он не сопротивлялся, лишь непроизвольно схватился за запястье демона, пытаясь хоть немного ослабить хватку. — Кто ты? Что ты замыслил? Где мои враги? Готовишь меня для передачи им? — голос Таньтай Цзиня был низким, ядовитым шёпотом, обещающим медленную и мучительную смерть. — Отвечай немедленно, и тогда твоя смерть будет мгновенной. Воздуха не хватало. Лёгкие горели, в ушах стоял звон, а мир медленно тонул в темноте. И всё же — сквозь боль и подступающую слабость — в нём вспыхнуло вовсе не отчаяние, а сухое раздражение. «Разумеется, — промелькнула в его голове ясная, холодная мысль. — Стоит лишь потратить силу на исцеление — и первым делом больной решает тебя убить. Что ж… некоторые вещи не меняются ни у людей, ни у демонов». — Может… хватит… калечить своего лекаря? — сумел он выдохнуть, и в его сипящем голосе прозвучала неподдельная досада. — Если бы я… собирался тебя убить или кому-то передать… разве стал бы я… возиться с повязками? Или, по-твоему… я просто от скуки… практикуюсь в медицине? Его слова, странные и дерзкие, но исполненные той спокойной логики, что не требует доказательств, заставили стальную хватку на мгновение ослабнуть. Взгляд Таньтай Цзиня дрогнул — скользнул вниз, к своей груди, где ещё теплился след прохлады от лекарства. Боль отступила, уступив место глухому, тянущему ощущению — не столько раны, сколько непрошеного воспоминания о том, каково это — дышать без мук. Он не отпустил руку, но давление ослабло. Его прищуренные глаза с интересом впились в Чу Ваньнина. — Никто не делает ничего без причины, — голос Таньтай Цзиня зашипел, словно раскаленный клинок, касающийся льда. — Скажи, чего ищешь, человек? Долгих лет? Прощения небес? Или права прикоснуться к запретной силе? Назови свою цену. Уголки губ Чу Ваньнина дрогнули, обозначая слабую, почти насмешливую улыбку. Голос его был хриплым, но спокойным, как у того, кто слишком многое видел, чтобы испугаться. — Ну, конечно, — выдохнул он. — Твоё тело и душу. А что же ещё обычно просят? На лице Таньтай Цзиня на мгновение отразилось неподдельное недоумение, сметая маску всесильного тирана. Он явно ожидал чего угодно, но не этого откровенного, почти похабного абсурда. Видя его реакцию, Чу Ваньнин фыркнул, хотя это и причинило ему боль в горле. — Шучу. Всё, что мне нужно, — это осмотреть и перевязать твою рану. А для начала, пожалуй, стоит познакомиться. Меня зовут Чу Ваньнин. — Он замолчал, давая демону время осознать услышанное. — Живу я здесь, в этом поместье. Оно принадлежит заклинателю Лань Чжаню и его супругу, тоже, надо сказать, весьма могущественному демону, Хуа Чэну. Характер, — он многозначительно посмотрел на пальцы, всё ещё сжимавшие его горло, — у того, кстати говоря, разительно более сносный, чем у некоторых. Он произнёс это так же невозмутимо, как если бы сообщал о погоде. Но эффект был подобен удару грома среди ясного неба. Хватка на его горле ослабла окончательно. Пальцы Таньтай Цзиня разжались, и он отдернул руку, словно обжёгся. Его прекрасное, надменное лицо исказилось от совершенно нового, непривычного выражения — абсолютного потрясения. Ярость испарилась, уступив место чистейшему, почти детскому изумлению. — Заклинатель… взял в супруги мужчину? — он произнёс это, будто пробуя горечь чуждого слова. — Да ещё демона?! Как низко пали небеса, если даже праведники жгут к себе мосты. Впервые за весь этот разговор Чу Ваньнин позволил себе искренне, пусть и слабо, улыбнуться. Под личиной этого властного демона скрывалось нечто, способное удивляться простым человеческим вещам. — Ага, вообще-то это их второй брак. Первый не удался, — просто сказал он, потирая покрасневшую шею и радуясь тому, что разговор все-таки завязался. — Поэтому, видишь ли, демонами меня не удивишь. Хотя, конечно, — его взгляд стал оценивающим, — судя по размаху твоей ауры, ты, должно быть, куда древнее или могущественнее того, кого я имею в виду. — Ах, даже второй брак… — медленно произнёс демон, пристально глядя на Чу Ваньнина. Губы тронула едва заметная усмешка. — А здесь великие школы действительно знают толк в иронии судьбы. Чу Ваньнин кивнул, затем его выражение лица сменилось, стало серьёзным и сосредоточенным. Он посмотрел прямо на Таньтай Цзиня. — А теперь о твоих ранах, — произнёс Чу Ваньнин, и в его голосе не осталось и тени иронии. — Дело обстоит… гораздо серьёзнее, чем кажется. И нам нужно обсудить, что с этим делать. — Внутри тебя находится божественный артефакт, — Чу Ваньнин сказал это прямо, без обиняков, его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день, — сотканный из чистой божественной энергии, замешанной на скорби и отвержении. Он пустил корни в твою демоническую сущность и отравляет тебя изнутри. Аметистовые глаза сузились, но не выразили удивления. Лишь глубокая, знакомая ненависть на мгновение вспыхнула в их глубине. — Я придумал, как можно ослабить его действие и унять боль, — продолжил Чу Ваньнин. — Я вытягиваю божественную силу в себя. Это… ослабляет артефакт и даёт твоему телу передышку, чтобы восстановиться. Он сделал паузу, наблюдая за малейшими изменениями в лице демона. — Однако, судя по тому, как быстро яд набирает силу вновь, эта реликвия невероятно мощна. Со временем её действие может усилиться. Чтобы спасти тебя, её нужно либо извлечь и разорвать её связь с тобой, либо… как-то переработать, расколоть. Но как — я пока не придумал. Он взглянул на Таньтай Цзиня, слегка приподняв брови в вопросительном жесте. — Чтобы найти лучшее решение, мне нужно понять, что это за артефакт, и как он оказался в тебе. Можешь ли ты рассказать, что произошло? В павильоне повисла тягучая тишина, словно густой туман над болотом. Чу Ваньнин смотрел, как в аметистовых глазах демона медленно вырастает привычная ледяная стена. Он понял, что ответа не будет. История этой раны была выжжена в душе Таньтай Цзиня калёным железом, и прикасаться к ней было опасно. «Хорошо, — мысленно вздохнул он. — Обойдёмся без причин. Будем бороться со следствиями». — Мне нужно снова ослабить действие артефакта, — заявил он прямо, его голос прозвучал удивительно твёрдо в тишине комнаты. — Способ… тот же. Я буду вытягивать божественную силу в себя. Это должно облегчить твою боль, однако не исцелит тебя полностью. Реликвия укоренилась в твоем духовном ядре. Он видел, как пальцы Тантай Цзиня непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь в ткань одеяла. Гордыня демона восставала против самой мысли о том, что он зависит от какого-то жалкого заклинателя. — И ради этого ты готов сжечь свою собственную душу? — прошипел Тантай Цзинь, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на презрительное любопытство. — Я готов сделать свою работу, — невозмутимо парировал Чу Ваньнин. — Пожалуйста, постарайся не калечить меня больше, чем уже есть. Мне ещё нужно быть в состоянии тебя лечить. С этими словами он закрыл глаза, отбросив все сомнения. Его сознание вновь устремилось внутрь, к тому самому светящемуся осколку в груди демона. На этот раз он знал, что его ждёт. Но знание не смягчило удара. Как только первая струйка божественного яда коснулась его духовных каналов, тело Чу Ваньнина пронзила судорога. Ему показалось, будто по его жилам пустили расплавленное солнце, смешанное с ледяной крошкой. Каждый нерв взвыл от боли, стократ превосходящей вчерашнюю. Его собственное ядро затрещало по швам под натиском чужой, чистой и безжалостной силы. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как его сердце бешено колотится, пытаясь вырваться из груди. Пот ручьями струился по его вискам, смешиваясь с кровавыми ниточками царапин на шее. Рука, которую покалечил демон, горела огнём, а теперь к этому огню добавилось леденящее пекло во всём теле. Со стороны демона тоже не всё было гладко. Тот замер, стиснув зубы до хруста, а из груди вырвался сдавленный стон. Процесс был мучительным для обоих: для одного — агонией очищения, для другого — пыткой вторжения. Но Таньтай Цзинь чувствовал, как разъедающая боль в его собственной сущности отступает, сменяясь терпимой тяжестью. Чу Ваньнин работал на износ, выжимая из себя последние крохи сил. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Перед глазами заплясали чёрные и белые пятна. Он чувствовал, как его сознание уплывает, будто дымок от благовоний на ветру. «Ещё немного… — умолял он себя, не зная, обращается ли к телу или к духу. — Только бы… закончить…» Но тело его, измождённое голодом, потерей крови и невероятным духовным напряжением, не выдержало. Ноги подкосились, колени предательски подогнулись. Последнее, что он увидел, была широкая грудь Таньтай Цзиня, залитая мягким солнечным светом, проникающим в окно. Чу Ваньнин пошатнулся, и силы покинули его. Он упал вперёд, тяжело, всем телом, — прямо на грудь демону.       Таньтай Цзинь застыл. Его тело, всё ещё напряжённое от боли и готовое в любой миг отбросить назойливого лекаря, вдруг оцепенело. Голова Чу Ваньнина лежала у него на груди, безвольная и тяжёлая. Тёплое, слабое дыхание мужчины касалось его кожи сквозь тонкую ткань одежды. В смятении, которого он никогда не испытывал, Таньтай Цзинь уставился на тёмные волосы, рассыпавшиеся по его телу. В нос ударил слабый запах крови, пота, с едва уловимым цветочным ароматом, и лекарственных трав — запах этого странного, безрассудного человека. Никто, никто не жертвовал собой ради него. Никто не падал замертво, пытаясь облегчить его страдания. И теперь этот человек, его невольный спаситель, лежал на нём, беззащитный и совершенно лишенный сил. А он, Владыка демонов, не знал, что делать дальше.       Осторожно, почти не дыша, он расширил духовное восприятие, исследуя пространство вокруг. Его взору, привыкшему к бурям разрушений и хитросплетениям заклятий, открылась картина, заставившая его на миг забыть дыхание. Вокруг этого скромного павильона были установлены барьеры. Но не те, что сдерживают пленника, а те, что скрывают происходящее внутри от посторонних глаз. И ещё один, более слабый, но оттого не менее значимый — барьер, сдерживающий его, Таньтай Цзиня, демоническую энергию, чтобы она не отравила землю, растения и воду вокруг. — Зачем? — единственная мысль отдавалась эхом в его опустошённом сознании. — Он видел, кто я. Он чувствовал мою силу. Он знает, что я — воплощение зла. Ради моего уничтожения… Ли Сусу… была готова перевернуть само время. Почему тогда он не добил меня? Почему не предал? Почему… всё это? Его взгляд, блуждая по дому в поисках ответа, наткнулся на низкий столик на кухне. Две простые глиняные пиалы. Одна — пустая, с остатками бульона на дне. Вторая — полная, остывшая, с парой нетронутых клёцек. Приготовленная для него. В расчёте на то, что он может проснуться и захочет есть. Что-то тёплое и острое, забытое и запретное, кольнуло его в груди, там, где затихла рана. Это было похоже на первую каплю дождя после тысячелетней засухи — настолько неожиданная и чуждая, что её почти невозможно было распознать. Его рука, та самая, что несколько минут назад сжимала горло этого человека, сама, без ведома разума, медленно поднялась. Пальцы, способные испепелять целые кланы бессмертных, с невероятной, почти пугающей осторожностью коснулись тёмных волос, рассыпавшихся по его груди. Волосы были мягкими и прохладными, как шёлк, омытый ночной росой. В них застряли пылинки с пола, и пахли они травами и чем-то простым, человеческим — жизнью, которой он давно уже не касался. И это было самым страшным. Не ярость, не боль, а эта тихая, обманчивая нежность, подкрадывающаяся к его окаменевшему сердцу. Забота, обращённая к самой его сути — к тому, кто принёс лишь разрушение, к его демонической силе, от которой все бежали. Этот смертный видел её, видел исходящую от него абсолютную тьму, и всё равно подносил к его губам лекарство и оставлял еду. Боль в груди действительно утихла, сменившись странной, глубокой усталостью. И в этой тишине, под мерный звук чужого дыхания, в нём родилось новое, импульсивное желание — не сбросить эту обузу, а… устроить поудобнее. Осторожно, чтобы не разбудить, он попытался приподнять Чу Ваньнина, чтобы переложить его на кровать рядом с собой. Но в тот же миг тело в его руках шевельнулось. Послышался тихий, болезненный вздох. Длинные ресницы дрогнули, и сознание начало возвращаться в затуманенные глаза заклинателя. Паника, стремительная и непостижимая, накатила на Таньтай Цзиня. Он не был готов к этому взгляду. Не был готов к вопросам, к объяснениям, к тому, чтобы быть застигнутым врасплох с этим немым смятением на лице и с рукой в чужих волосах. Старая, знакомая ненависть к собственной слабости вспыхнула в нём, но на этот раз она была направлена не на этого смертного, а на самого себя. За эту непростительную глупость, за эту мимолетную слабость. Инстинкт самосохранения, отточенный за века предательств и боли, сработал мгновенно. Он резко отдернул руку, закрыл глаза, замедлил дыхание, сделав его глубоким и ровным, и замер, притворившись спящим. Внутри же бушевала буря. Он лежал, прикидываясь беззащитным, в то время как его разум метался между яростью, недоумением и тёплым, упрямым воспоминанием о прикосновении к чужим волосам, к виду остывшей пиалы с едой, оставленной для него — самого страшного зла в этом мире.       Из бессознательного Чу Ваньнин выплывал вместе с волной жгучего стыда. Он почувствовал твёрдую мышечную стену под щекой и ровное дыхание, шевелившее его волосы. Осознание того, что он, бывший старейшина пика Сишэн, когда-то один из самых могущественных культиваторов и обладатель трёх священных видов оружия, беспомощно рухнул на грудь демона и пролежал так одно небо знает сколько времени, заставило кровь прилить к его лицу с такой силой, что в ушах зашумело. «Как девственница, что падает в обморок при виде картинки с нефритовым жезлом», — с отвращением подумал он. Он подавил смятение и мгновенно поднялся, отскочив от кровати, как ошпаренный. Его лицо вновь стало бесстрастной маской, за которой скрывались бурлящие эмоции. Он быстро провёл рукой по волосам, будто сметая следы своего неподобающего поведения, и тут же принялся за дело. Демон лежал неподвижно, глаза закрыты, дыхание глубокое. «Похоже, усталость смирила даже его, и теперь он спит», — с лёгким облегчением отметил Чу Ваньнин. Хотя бы этот неловкий момент не имел свидетелей. Он быстро и умело очистил рану на груди Таньтай Цзиня, радуясь, что свечение божественного яда ослабло, и наложил свежую повязку. Затем он перешёл к себе. Свои раны, на шее и руке, он перевязывал с таким же тщательным, но отстранённым видом, будто имел дело не с собственным телом, а с очередным механизмом. Однако, закончив, Чу Ваньнин не смог игнорировать тревожный сигнал. Его духовное зрение улавливало ауру демонической энергии, которая, словно ядовитый иней, начала проникать через его собственную, потрёпанную защиту. Его и без того истощённое тело не выдерживало последствий соприкосновения с такой тьмой. Прикладывание мазей было слабым подспорьем, неспособным исцелить корень проблемы. Требовалось более действенное средство. Он и с утра помышлял о походе в горы, но откладывал, опасаясь оставлять демона одного. Мысль его вновь обратилась к редким травам, что произрастали на самых высоких уступах окрестных скал. Отвар из них, используемый для целебных омовений, мог стать тем самым проводником, что поможет утихомирить бушующую ци демона и очистить его собственные каналы от скверны. Решение пришло само собой. Он должен был подняться на гору и медлить было не желательно. Чу Ваньнин быстро собрал нехитрый скарб в дорожный мешок. Затем остановился в нерешительности, глядя на спящую фигуру. Оставить могущественного и нестабильного демона одного было безумием. Но и бездействовать, рискуя собственным состоянием, — верх безрассудства. Его взгляд упал на столик с письменными принадлежностями. Он взял кисть, обмакнул её в тушь и на небольшом листе бумаги вывел чёткие иероглифы: «Отлучился для сбора целебных трав. Вернусь до заката. Не покидай павильон. Защитные барьеры могут среагировать непредсказуемо. Не знаю, нужна ли тебе еда, но она на столе. Разогрей, прежде чем остынешь ты сам. Отдыхай. Не усугубляй свои раны безрассудством. — Чу Ваньнин.» Перечитав написанное, Чу Ваньнин тихо выдохнул и покачал головой. Слова выглядели как наставления расшалившемуся ученику. И всё же он не стал переписывать — пусть так. Иначе демон решит, что его бросили… или, чего доброго, сочтёт это предательством. Он оставил записку на столике рядом с кроватью, придавив её той самой полной пиалой. Одним последним взглядом он окинул павильон — беспокойным, полным невысказанной надежды, что по его возвращению здесь не будет пепелища, — и бесшумно вышел за дверь, направляясь к подножию заснеженных пиков.