Сухое дерево встречает весну

      Несколько дней спустя Заоблачное плато всё ещё пылало светом формации. Се Лянь, бледный как полотно, стоял в центре, непрерывно питая её своей божественной силой. Он был истощён до предела, но не позволял себе дрогнуть. Он и так совершил величайшую глупость; теперь его долгом было любой ценой удержать врата открытыми.       Лань Ванцзи и Хуа Чэн всё это время отгоняли любопытных, привлечённых мощной вспышкой силы. Лань Чжань, холодный и неумолимый отсекал культиваторов, его «Уйдите» звучало вежливо, но не оставляло сомнений в последствиях неповиновения. Хуа Чэн же взял на себя более грязную работу — отпугивание небожителей. Стоило ему появиться на горизонте, как даже самые высокомерные сыны небес спешно ретировались, помня его кровавую расправу в Небесных чертогах. Страх перед ним был столь же древним, сколь и обоснованным.       Таньтай Цзиня было решено укрыть в поместье, потому что его обнаружение привело бы к катастрофе. Один лишь намёк на ауру Владыки демонов заставил бы и небожителей, и заклинателей забыть о распрях и объединиться против общего врага. Хрупкий мир был бы растоптан в мгновение ока. И потому Таньтай Цзинь оказался заперт в золоченой клетке из усиленных барьеров, словно дикий зверь, прикрытый шелковым покрывалом. Он метался по безупречно чистым комнатам, сходя с ума от неизвестности, от ярости, от страха, который грыз его изнутри. Его пальцы, способные испепелять миры, теперь с безумной тщательностью вытирали несуществующую пыль с полок, поправляли идеально разложенные свитки, поливали сад — каждый цветок, каждую травинку. Это было подобно жалкому, отчаянному заклинанию: он пытался силой порядка и чистоты удержать в реальности крупицу того мира, того запаха трав и солнца на коже, что остались с ним.       Лань Чжань и Хуа Чэн прекрасно понимали, с кем имеют дело. Аура Таньтай Цзиня, древняя и разрушительная, говорила о том, что он — воплощение одного из демонов, тех, что бросали вызов самим Небесам. Однако они хранили молчание. Во-первых, они видели подлинную, обезумевшую от горя привязанность демона к Чу Ваньнину. А во-вторых, прямой вопрос мог спровоцировать конфликт, способный обратить в пепел половину мира. Некоторые тайны были опаснее самой правды.       Именно в такой день напряжённого затишья Лань Ванцзи, возвращаясь с горной тропы к их общему с Хуа Чэном павильону, услышал у входа чужой голос. Он замер в тени резного проёма, его движения стали бесшумными, словно падение снежинки. Внутри, рядом с Хуа Чэном, чья поза выражала готовность к взрыву, стоял мужчина. Его облик был отталкивающе уродлив, но божественные доспехи и аура выдавали в нём небожителя. Лицо незнакомца застыло в выражении такой злобной и кровожадной надменности, что невольно приходило на ум сравнение со стервятником, терзающим падаль. Из обрывочных фраз Лань Чжань мгновенно сложил картину. Это был Тай Суй, бог времени. И то, что он услышал, заставило его кровь закипеть. — …даю тебе три дня, Повелитель Призрачного города, — голос бога времени был сладок, как сироп, и ядовит, как поцелуй гадюки. — Если твой друг не вернётся, выбор за тобой. Вернуть мой артефакт… или продолжить удерживать формацию, заплатив за это тем, что дорого тебе самому. Тай Суй усмехнулся, и его взгляд скользнул по комнате, будто ища следы присутствия Лань Чжаня. — Мне видится, что дорог тебе твой нынешний супруг. Если выберешь отдать артефакт — огорчишь его, ибо Чу Ваньнин ему небезразличен. Если выберешь оставить… что ж, тогда тебе придётся добровольно расстаться с Лань Ванцзи. Думаю, ты задаешь себе вопрос: почему я обращаюсь к тебе? — Он язвительно склонил голову. — Я считаю, что ты в ответе за Се Ляня. Хотя сейчас и не живёшь с ним, именно ты — причина того, что он осмелился на такую глупость. Я конечно могу забрать артефакт силой и покарать его прямо сейчас, но тогда нарушится формация. Лань Чжань больше не мог слушать. Ярость, холодная и острая, как лезвие Бичэня, поднялась в нём. Он переступил порог, и его появление было подобно внезапному схождению ледника. — Твоя логика порочна, — его голос был ровным и сдержанным. — И твои условия — не что иное, как вымогательство. Его взгляд, прямой и тяжёлый, скользнул по Тай Сую, не выказывая ни страха, ни почтения. — Ты возлагаешь вину на того, кто не совершал преступления. Хуа Чэн не крал твой артефакт. Мы отвечаем только за то, что совершаем сами. Да, мы все вовлечены в эту ситуацию, но это не даёт тебе права ставить такие чудовищные условия, играя на чувствах. Ты не судья, ты — стряпчий, пользующийся моментом. Лань Чжань сделал шаг вперёд, и белые складки его ханьфу качнулись, как если бы ткань уловила напряжение, стянувшее воздух вокруг. — Никто не обязан следовать идеалу, взращённому в чужом разуме. Ни боги, ни люди, ни правители — ни я, ни Хуа Чэн. Всё течёт, всё меняется. Его выбор расстаться с Се Лянем был их личным решением. Связи, что мутят сердце, следует разорвать, иначе узел страданий лишь затянется крепче. Чу Ваньнин давно расплатился за прошлое. Если судьба снова требует плату — это поворот, который он сам принял. И разве бог времени может этого не видеть? Он сделал шаг вперёд, и в воздухе запахло грозой. — Жизнь и судьба зависят от множества причин, и главная из них — мы сами. Ты — лишь хранитель времени и владелец артефакта. А сейчас ты ведёшь себя как алчный божок, жаждущий поживиться самой сочной жертвой. Да, у тебя есть право требовать своё назад. Однако сейчас это приведёт к последствиям, которые будут гораздо серьёзнее, чем ты можешь себе представить. Лань Чжань представил реакцию Бога-демона, когда тот узнает, что формацию сломали, а артефакт забрали. — Ты дал нам три дня, но у Се Ляня… — он бросил взгляд в сторону плато, — …попросту не хватит сил удерживать формацию дольше. Твоё требование не только безнравственно, но и бессмысленно. Тишина в павильоне стала звонкой, как натянутая струна. Лань Чжань, праведный заклинатель, дерзнул возразить божеству не ради слепого долга, а ради зова сердца и права своей семьи на счастье, выстраданное тяжёлыми решениями.

***

      Первым пришло осознание боли. Глухой, разрывающий гул в висках, огненная пульсация в груди от лезвия меча. Чу Ваньнин застонал, пытаясь вдохнуть, и его пальцы наткнулись на нечто мягкое и плотное, туго стягивающее его торс. Шелковая лента, поспешный дар Се Ляня, жалкая, но единственная нить, связывавшая его с тем миром, с тем будущим, ради которого он сюда пришел. Она сдерживала кровь, но не могла сдержать боль. Он с трудом поднялся на колени, мир плыл перед глазами. Позади него мерцали ворота формации — хрупкий мост домой. А вокруг…       Воздух ударил в ноздри — густой, сладковато-приторный запах свежей крови и смерти, знакомый до тошноты. Его собственное прошлое поднялось из глубин памяти и наложилось на реальность с ужасающей точностью. Поле боя было морем крови. Тела культиваторов лежали грудами, некоторые ещё дёргались в агонии, их внутренности, алыми и синеватыми петлями, вываливались на потревоженную землю. Отрубленные головы, с застывшими масками ужаса, катились под ноги. Кровь заливала всё, превращая почву в липкое, чёрно-багровое болото, в котором тонули остатки былого величия. Чу Ваньнин стоял тогда в центре, его собственное тело дрожало от потери крови, а вокруг — горы трупов. Отсечённые руки, ноги, искажённые лица в лужах крови. Тела лежали повсюду, и уже слышалось тихое, мерзостное шевеление — стервятники принимались за свою работу, выедая плоть, оставляя после себя дырявые, разлагающиеся оболочки. Внутренности сочились, а кровь на ещё живых брызгала фонтанами под ударами клинков. Он стоял среди этого, его кровь смешивалась с чужой, а тела падали вокруг, как срезанные колосья. И сейчас, здесь, в прошлом Таньтай Цзиня, он видел то же самое. Тот же хаос. Тот же ужас. Тот же запах. Но если там была бойня, то здесь — конец мира. Небеса были разорваны надвое, земля стонала под ногами, а на горизонте, над полем, усеянным телами бессмертных и демонов, парила чёрная колесница, от которой веяло леденящей душу, абсолютной властью. Властью Таньтай Цзиня. Того самого, чьё спокойное дыхание он чувствовал ночью, чьи волосы он расчёсывал, чью страсть он усмирял своей кротостью. Чу Ваньнин поднял дрожащую руку. Она была липкой. Он посмотрел на неё. Его собственная кровь, просочившаяся сквозь шелк Жо Е, смешалась с чужой, багровой и тёплой, что запачкала его одежду и кожу, пока он лежал на земле. Он был весь в крови. Его руки были в крови, его некогда небесно-голубое ханьфу было пропитано ею, превратившись в тяжёлый, липкий саван. Он снова стоял в аду. Он сбежал от одного чудовища, Мо Жаня, только чтобы оказаться в аду, созданным другим. И ему предстояло пройти через него, чтобы спасти их обоих от этого вечного кошмара.       Каждый шаг был испытанием. Чу Ваньнин брел сквозь эту бойню, и ему казалось, что он снова проваливается в самое пекло своих видений. Воздух, горячий и густой от смрада смерти обжигал легкие. Под подошвами хрустели кости, он скользил в разорванную плоть, а тёплая кровь заливала его сюэ, обволакивая лодыжки вязкой красной поволокой. Лестница, ведущая к центральному павильону клана была вымощена трупами — сплетение конечностей, открытые рты, застывшие в беззвучном крике, стеклянные глаза, устремлённые в разорванное небо. Внутренности вываливались на ступени, и по ним, словно по жуткому горному ручью, струилась алая река, медленно стекая вниз. Чу Ваньнин видел всё это раньше. Слишком много раз. Но сейчас ад был украшен любимым лицом. Сквозь ажурную резьбу дверей павильона, он заметил мерцающие круги формации времени. «Попал… Я попал именно в тот миг». Мысль пронеслась ясно, заглушая стоны умирающего мира. Расслабляться было нельзя. Ни на мгновение. Он пробирался сквозь завалы тел, и с каждым шагом его сила иссякала. «Как я буду сражаться? Чем?» — отчаянно металась мысль. И тут из глубин его души, всплыли слова наставника, о том, что Цзюгэ… сделан из той же древесины священного дерева, что и он сам, а значит, гуцинь можно попытаться призвать и без духовных сил. Это было болезненное напоминание, что его «я» — не принадлежало ему изначально, что он был создан как инструмент, лишенный собственной души, просто сосуд, ожидающий, когда его наполнит другой. Ощущение собственной «нереальности» на мгновение накатилось с новой силой — он был не старейшиной пика Сышэн, не человеком, держащим оружие, а куском дерева. Чу Ваньнин подошёл совсем близко, к самому входу. И замер. Он был там. Таньтай Цзинь. Его демон. Его возлюбленный. Но не тот израненный, что искал спасения в его постели, а воплощение мощи и разрушения. Высокий, величественный, облаченный в одежды цвета ночи, он стоял в центре зала, словно черное солнце. Его лицо, прекрасное и бесстрастное, было обрамлено темными волосами, а глаза горели пламенем, вбирая в себя отчаяние и смерть вокруг. От него исходила такая демоническая сила, что сама реальность, казалось, готова была разорваться под ее напором. Он был цел, невредим и полон той абсолютной власти, что превратила небеса в пылающие руины. И в этот миг Чу Ваньнин увидел Ли Сусу. Юная, красивая, с лицом, искаженным болью и яростью, она прокричала свое проклятие. Это был выплеск всей ее души, всей ее скорби. Сгусток чистейшей, божественной силы помчался к Таньтай Цзиню. Владыка демонов даже не шевельнулся, лишь на его губах дрогнула тень презрительной усмешки. Он не стал уворачиваться. Светящийся осколок, похожий на застывшую слезу, безо всякого сопротивления вошел в его грудь, чуть левее сердца. И всё изменилось. Величие Таньтай Цзиня рассыпалось, как хрупкая статуя. Он пошатнулся, тело его изогнулось от внезапного, невыносимого страдания. На лице мелькнула гримаса мучительной боли. Из небольшой, почти изящной раны на его роскошных одеждах хлынула кровь, а следом за ней — клубящийся туман его собственной, вышедшей из-под контроля силы. Чу Ваньнин почувствовал, как у него внутри что-то разрывается. Это зрелище — падение того, кто казался прекрасным и неприступным, — едва не разорвало его сердце. Но вместе с острой болью в нем вспыхнуло нечто иное. Горячая, слепая ярость. Ярость за ту муку, что причинили его демону. Ярость, рожденная отчаянием и безграничной, сумасшедшей потребностью защитить своего возлюбленного. Эта ярость стала тем самым зовом плоти и крови, о котором он думал ранее. Он вложил в это желание всю свою боль, всю свою ярость, всю свою жизнь. Воздух вокруг его руки сгустился, затрепетал. И Цзюгэ возник в его ожидающих ладонях. Угольно-черный гуцинь был прохладным и живым на ощупь. Его корпус, отполированный до зеркального блеска, отражал пылающее вокруг безумие. Загнутый вверх край инструмента был подобен ветви хайтана, и на нем распускались тончайшие, почти невесомые цветы, покрытые росой, что сияла лучезарным светом. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, легли на струны. Он не видел ничего, кроме мерцающей формации — того самого моста, что должен был унести Ли Сусу в прошлое, чтобы уничтожить его возлюбленного. — «Песнь, ломающая оковы!» — его голос прозвучал совсем тихо, но мелодия, что полилась из-под пальцев, была чистой и пронзительной. Её волна ринулась на сияющие круги формации. Воздух вокруг них затрепетал, заходил ходуном. Иероглифы, выписанные из света, поплыли, замигали и стали гаснуть один за другим. Формация пошла трещинами, словно бьющееся стекло, и начала разрушаться. — Кто ты?! Что ты творишь?! Остановись! Крик, полный гнева, пронзил воздух, заставив его вскинуть голову. Ли Сусу стояла перед ним — прекрасная, грозная, словно воплощённая кара Небес. В её глазах горели потрясение и негодование, а в руке мерцал меч Чунъюй. — Кто я? — он едва заметно покачал головой. — Тот, чью судьбу ты сейчас пытаешься перечеркнуть, убивая Таньтай Цзиня. Человек, для которого он… стал важен. Он выдохнул: — Я не позволю. Отступи, прошу. Её глаза сузились. Она всматривалась в него, будто пытаясь найти хоть одну знакомую черту. — Я не знаю тебя, — сказала она жёстко. — Откуда ты взялся? Она резко вскинула меч: — Оставить его? Ты видишь, что он натворил?! Ты хоть знаешь, кто он?! Он уничтожил мир! Убил моих близких! Он — величайшее чудовище! И ты… незнакомец, стоящий здесь в его защиту… Её голос сорвался: — …Кто ты такой, что защищаешь демона? — Я… — Чу Ваньнин замолчал на мгновение, подбирая слова, которые могли бы дойти до её сердца, разрываемого горем. — Я из другого места. Из мира, где ему нашлось пристанище. Где он не должен никого уничтожать, чтобы жить. В бескрайних мирах… ему нашлось место. Без ненависти. Просто… чтобы жить. Я умоляю тебя, дай ему этот шанс. Его слова повисли в тишине, нарушаемой только треском умирающей формации. Ли Сусу посмотрела на него, и на её лице отразилась смесь недоверия, презрения и возмущения. — Ты… утратил разум, — произнесла она глухо. — Или тьма поселилась в твоём сердце. Ты говоришь о милости тому, кто не знал её сам! Хочешь, чтобы я отвернулась от памяти павших — ради твоих грёз о мирной доле для Бога-демона, принёсшего миру лишь бедствия? Нет! Её крик выражал окончательное, бесповоротное решение. Меч Чунъюй в её руке вспыхнул с новой силой — и свет сорвался в дугу, словно расколотая молния, устремляясь к цели с безмолвным обещанием смерти. Чу Ваньнин резко дернул струны, и мелодия отразила атаку. — Мир плюнул на него ещё в колыбели! Его растоптали, предали, над ним издевались без всякой причины! Вы сами, ваша праведная жестокость, создали того, кого теперь так боитесь! — Где был ты со своей «правдой», когда он смотрел мне в глаза и убивал моего отца?! Ты видел это! — она резким жестом указала на горы трупов, на разорванное небо. — Всё это — его рук дело! Он — конец всех вещей! И я должна остановить его, пока не стало слишком поздно! Ли Сусу взмахнула мечом, и тысячи лепестков взмыли в воздух, образуя плотный веер. В их изящности таилась смертельная точность. Раненый Чу Ваньнин уже не мог быстро отступить. Он тронул струны с силой, которая была и отчаянием, и последним шагом. — Вы ненавидите пламя… не видя, кто поджёг фитиль! Лепестки врезались в невидимый барьер, который создавала его музыка, разбивались о него, но некоторые пробивались, оставляя на его одежде и коже кровавые метки. Чу Ваньнин почувствовал, как что-то горячее и солёное переполняет его рот. Он сплюнул кровь, но она хлынула ручьём из носа, заливая губы, подбородок, одежду. Ноги подкосились. Он рухнул на окровавленный пол, и на этот раз уже не смог подняться. Кровь текла изо всех его ран, старых и новых, создавая под ним алое озерцо. Он лежал, глядя в задымлённое небо, и чувствовал, как жизнь покидает его вместе с каплями крови, сочащимися из уголков глаз. Воздух колебался, словно марево, и на мгновение Чу Ваньнину показалось, что он видит сквозь них знакомый павильон у озера и тёмный силуэт на кровати. «Нет. Нет, нет, НЕТ! Ворота формации, через которые я должен был вернуться…» — мысль ошарашила его. Он не уничтожил угрозу. Он указал ей новый путь. Прямо к его демону. Прямо к Лань Чжаню и Хуа Чэну. Прямо к войне. Тень сомкнулась над ним. Ли Сусу стояла, склонившись вперёд, а её сияющий меч был направлен в его горло. В её глазах не было ни жалости, ни ненависти. Только пустота, куда более страшная. — Ты защищал Повелителя демонов. Тебе нет прощения. Она занесла меч для последнего удара. И в этот миг небо и земля содрогнулись. Оглушительный рёв, полный ярости пронзил воздух. Гигантская чёрная колесница Владыки демонов, что всё это время висела в небе вдруг двинулась. Не по воле седока, а по зову крови. Змееподобные твари, впряжённые в неё, почуяли в смраде смерти и битвы, знакомую, родную ноту — тончайшие, едва уловимые следы ауры Владыки демонов, смешанные с другим запахом — запахом того, чьё прикосновение успокаивало их господина, чьи руки перевязывали его рану. Они почуяли на Чу Ваньнине дух Таньтай Цзиня. Они почуяли его смертельную агонию. Одна из тварей, сверкая чешуёй цвета жидкого серебра, рванулась вниз, как падающая звезда. Она отбросила Ли Сусу взмахом могучего хвоста. Другая обвила своим гибким телом бесчувственное тело Чу Ваньнина и с поразительной нежностью, не причинив вреда, швырнула его прямо на пол чёрной колесницы. Ветер бил в лицо, холодный и живительный. Сознание возвращалось обрывками. Он почувствовал под собой твёрдый, прохладный металл и… тихое, утробное шипение. Существа склонились над ним, их бездонные глаза смотрели на него не с яростью, а с… преданностью. Они тыкались в него холодными носами, словно пытаясь растормошить, согреть. «Они… чувствуют тебя… — пронеслось в его помутневшем сознании, и это было самой тёплой мыслью во всём этом кошмаре. — Даже твои твари… они меня не бросили.» Эта мысль, безумная и бесконечно ласковая, стала каплей воды в пустыне его отчаяния. Она дала ему последний прилив сил. Сквозь пелену крови и боли он увидел внизу Ли Сусу, которая уже поднималась в воздух, её меч был по-прежнему направлен на него, а взгляд — на зияющие врата его мира. Что я наделал… Я открыл ей дорогу. И он… он не будет ждать, пока его прикончат. Он сожжёт всё… И начнётся война, которой не будет конца. Чу Ваньнин понял всю чудовищность своей ошибки. Он был так ослеплён желанием спасти Таньтай Цзиня здесь, что не подумал о последствиях там. Если Ли Сусу, лишённая своего первоначального плана, ринется через эти врата… Его безрассудство могло погубить всех, кого он хотел защитить. Кровь стучала в висках. Дышать было нечем. Но отступать нельзя. Ему нужно было уничтожить врата в его мир, а если получится, … саму девушку. — Хватит, — прошептал он сам себе, с трудом приподнимаясь на локте. Его взгляд упал на свою собственную руку. — Ещё… ещё одного раза… Его пальцы, окровавленные и дрожащие, судорожно сжались. — Тяньвэнь…

***

      У подножия потрескавшейся мраморной колонны, застыли двое. Сы Ин и Цин Мэ, генералы Владыки, чьи взоры были прикованы к центру бойни. Все произошло слишком быстро: ослепительная вспышка формации, появление никому не ведомого заклинателя и… исчезновение их Повелителя. Эхо его дикой боли все еще витало в воздухе, смешиваясь со смрадом смерти. — Исчез, — холодно констатировала Сы Ин, её длинные ресницы не дрогнули, но в глазах, подобных застывшему озеру, плеснулась тревога. — Его ци… обрубилась. — Куда же он мог деться? — Цин Мэ наклонил голову, словно пытаясь уловить эхо исчезновения владыки. Сы Ин молчала. Её холодный взгляд был устремлён в центр разрушающегося павильона. Там, среди груды тел и сверкающих осколков формации, происходило что-то необъяснимое. — Смотри-ка, — прошипел Цин Мэ, указывая пальцем с длинным ногтем. — Интересный смертный. — У него нет духовных сил, — констатировала Сы Ин, её голос был ровным, но в нём прозвучала лёгкая нота недоумения. — Он выжимает жизненные для своего оружия. Так не бывает. — Безумец! — рассмеялся Цин Мэ, но в его смехе слышалось уважение. — Ты смотри, как он красиво порвал в клочья заклинание этой девицы! Они наблюдали, как незнакомец ценой невероятных усилий разрушал формацию и отражал атаки Ли Сусу. Он истекал кровью, но не сдавался. — Враг нашей врагини… — протянул Цин Мэ, и губы его тронула тонкая, хищная усмешка. — Смысла добивать его нет. Он уже висит на краю жизни. А вот она… — взгляд метнулся к Ли Сусу, — спины не хранит. Сы Ин тихо хмыкнула. Возможность была слишком удобной, чтобы её упустить. Их замысел был прям и безукоризненно просчитан: воспользоваться смертным как наживкой и нанести решающий удар по Ли Сусу, пока она не опомнилась. Но в следующий миг всё перевернулось.       Колесница владыки, до этого недвижимая, внезапно тронулась. Змееподобные твари, тянувшие её, взревели от странного смятения. Одна, блеснув чешуёй, резко сорвалась вниз: отшвырнула Ли Сусу, а другая с неожиданной мягкостью, подхватила едва живое тело заклинателя, бережно перенося его на площадку возле трона. Сы Ин и Цин Мэ оцепенели. Колесница… двигалась сама. А твари… встали на защиту смертного. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. — Они… они признали его своим? — прошептал Цин Мэ, в его голосе теперь не было насмешки, только искреннее потрясение. — Твари Повелителя чувствуют его волю, даже если его нет рядом, — тихо произнесла Сы Ин, и её ледяная маска на мгновение дрогнула. — Если они защищают этого смертного… значит, он дорог Владыке. Взгляд Сы Ин встретился с взглядом Цин Мэ. Никаких слов не потребовалось. Тактика мгновенно переменилась. Теперь это был долг: спасти того, кто важен для Повелителя. — Отвлекаем бессмертную, — скомандовала Сы Ин, и её тело растворилось в клубящейся тени. — Наконец-то настоящее веселье! — взвизгнул Цин Мэ и ринулся вперёд, его движение было подобно срывающейся с цепи буре. Ли Сусу, собравшуюся для решающего рывка к колеснице, внезапно атаковали с двух сторон. Сы Ин возникла позади, как холодное дыхание смерти, и её клинок, не отражающий света, метнулся к спине. Одновременно с этим Цин Мэ обрушился на неё спереди — вихрь неконтролируемой демонической силы, сметающий всё на своём пути. — Ничтожества! Прочь с дороги! — крикнула Ли Сусу, вынужденная развернуться. Её меч Чунъюй вспыхнул, отражая двойную атаку. Эта внезапная передышка, купленная ценой ярости двух демонических генералов, подарила истекающему кровью на полу колесницы Чу Ваньнину драгоценный момент. Мгновение, чтобы собрать остатки воли, призвать Тяньвэнь и сделать последний, отчаянный шаг, чтобы всё это не оказалось напрасным. В мыслях всплыл образ: тёмные волосы, рассыпавшиеся по его подушке, аметистовые глаза, теряющие свою ледяную скорлупу, тихий стон, смешавшийся с его собственным дыханием в ночи. Таньтай Цзинь. Его демон. Его возлюбленный. Их страсть — игра тьмы и света, где каждый поцелуй был нежным, как лепестки хайтана под луной, а каждое прикосновение — как клятва любви, выжженная на сердце. — Ты… ничтожная тварь! — выкрикнула Ли Сусу, отбивая атаку Цин Мэ и едва уворачиваясь от ледяного клинка Сы Ин. Ее взгляд полыхал ненавистью, обращенной к Чу Ваньнину. — Ты встал на сторону того, кто уничтожил мир! У Чу Ваньнина уже не было сил спорить, он поднял руку. — Тяньвэнь! Ли Сусу ринулась к нему, меч Чунъюй вспыхнул, призывая карающий свет. Слишком поздно. Чу Ваньнин взмахнул рукой, и Тяньвэнь хлестнула по израненой земле. Темная, напитанная кровью, она раскрылась тысячами рваных пастей. Из-под неё поднялись корни — толстые, как стволы, сияющие мертвенным золотом. Они извивались, дрожали, словно живые существа, пробуждённые после векового голода. Как клубок змей, они метнулись к Ли Сусу. Она отбила первые несколько, но за каждым обрубленным корнем поднимались десятки новых. Ли Сусу закричала, но корни уже затягивали свою добычу внутрь. Тело исчезало в сужающейся щели, и треск ломающихся костей смешивался с громкими криками. Древесные створки сомкнулись, словно живой гроб, запечатывая её останки там навеки. Земля закрылась над ней, и лишь золотое свечение задержалось ещё на миг. Цин Мэ и Сы Ин застыли, глядя на место, где только что была их враг. Они не ожидали такого конца. Чу Ваньнин тоже замер на мгновение. Его силуэт на фоне черной колесницы выглядел почти призрачным. Потом его колени подкосились. Он рухнул на холодный пол, не в силах пошевелить ни пальцем. Жизнь стремительно покидала его вместе с каплями крови, сочившимися из носа, ушей, из уголков губ и закрытых глаз. «Ты свободен, любимый… Я сохранил твой завтрашний день». В его угасающем сознании не было места раскаянию. Битва была честной. Он просил её отступить, но она, как и он, стояла до конца за свою правду. Её правда была выжжена пеплом родного дома. Его правда была выкована в тишине павильона у озера, в тепле доверчивого дыхания на своей груди. В их поединке была сила против силы, воля против воли. И сегодня сильнее оказался он. Он стал тем, кто сделал выбор и принял на себя всю его тяжесть. И в этой жертве, в этой ужасающей, но необходимой цене, он нашёл не самоосуждение, а трагическое умиротворение.

***

      Тишина, наступившая после исчезновения Ли Сусу, была оглушительной. Лишь прерывистое, хриплое дыхание Чу Ваньнина нарушало её, напоминая, что жизнь в нём еще теплится, но вот-вот угаснет. Сы Ин и Цин Мэ медленно опустили оружие, их взгляды притянула неподвижная фигура на платформе колесницы. — Кончается, — констатировал Цин Мэ, без обычной насмешливости в голосе. Его глаза, пляшущие огнями, теперь были пристальны и серьёзны. — Дыхание еле заметное. …Такая мощь! Он скрутил бессмертную, с которой даже Владыка… — он не договорил, скудость его лексикона не позволяла описать весь размах произошедшего. — Он отмечен Повелителем, — холодно произнесла Сы Ин. — Если он умрёт у нас на глазах, гнев Владыки будет… непредсказуем. — И что прикажешь делать? — Цин Мэ беззлобно фыркнул. — Он уже почти труп: подтолкни — и сам в яму скатится. Сы Ин медленно повернула голову. Её взгляд задержался на мерцающей формации. — Раньше её здесь не было, — произнесла демонесса. — Похоже, этот человек пришёл оттуда. Их взгляды пересеклись в коротком, немом диалоге. Риск был огромен, но выбора не оставалось. — Трогать его нельзя — умрёт. Оставлять здесь тоже нельзя — погибнет, — сказал Цин Мэ, и в его глазах загорелся азарт. — Значит, один путь. Вперёд, в неизвестность. Они одновременно сорвались с места. Демонесса, словно тень, взлетела на возвышение колесницы. Её пальцы коснулись окровавленного плеча Чу Ваньнина не для того, чтобы причинить боль, а чтобы удержать его от падения.       Демонические существа, впряжённые в колесницу, почувствовали приказ. С оглушительным рёвом они развернули массивный корпус повозки. Колесница Таньтай Цзиня дрогнула и устремилась в центр формации.

***

      На Заоблачном плато время, данное Тай Суем, стремительно исчезало. Воздух, обычно напоенный чистотой высокогорья, стал плотным, почти ощутимым на коже — как будто небо опустилось слишком низко. Лань Чжань и Хуа Чэн стояли поодаль, но мир вокруг, казалось, ориентировался на них — ни один звук не проходил мимо их внимательных, напряжённых взглядов.       Таньтай Цзинь стоял рядом. Ему запретили показываться в миру, но ждать в одиночестве, пока неизвестность терзает сердце, он не мог. В его фигуре читалось сдерживаемое отчаяние: будто тигр, запертый в клетке. В глазах бушевало нетерпение, смешанное со страхом, который он не позволял себе произнести вслух. Лань Ванцзи, обходивший границу защитного барьера, резко остановился. Его взгляд поднялся к небу — что-то там пошло не так. Хуа Чэн, уловив дрожь в потоках ци, в тот же миг оказался рядом. Высоко над формацией небо дрогнуло. Сначала — едва заметная рябь, будто кто-то провёл пальцем по воде. Затем пространство скрутилось в широкую, тяжёлую воронку. Свет померк, превращаясь в свинцово-лиловый сумрак. Оттуда, словно из прорванного шва, посыпалась искристая пыль искажённой реальности. Ветер ударил ледяной волной — с запахом крови и древней демонической силы, давно забытой миром. — Будь готов встретить что бы оттуда ни появилось, — голос Лань Чжаня звучал спокойно, но в нём ощущалась скрытая напряжённость. Он не знал, вернулся ли Чу Ваньнин, или явилась новая угроза. — Что бы ни полезло оттуда, — Хуа Чэн усмехнулся краем губ, касаясь рукояти Э-Мина, — у нас есть его хозяин. Из пасти небесной воронки вырвалась чёрная колесница. Она пронеслась по небу, оставляя за собой шлейф искрящейся тьмы и пепла, и с оглушительным грохотом, от которого содрогнулась сама гора, обрушилась на плато. Земля под ногами вздрогнула и осела. От мощного удара артефакт «Часы Судьбы» с треском разлетелся на тысячи сверкающих осколков. На площадке, не шелохнувшись, стояли двое. Слева — демонесса с волосами белее зимнего снега, что струились по её плечам, словно водопад из лунного света. Её ханьфу цвета ночной грозы оттеняло бездонную стужу её взгляда. Справа — демон с пляшущим в глазах безумием и лёгкой, беспечной полуулыбкой. Их взоры упали на Таньтай Цзиня, и в едином порыве они склонились в низком, почтительном поклоне. — Владыка. Но Таньтай Цзинь уже не слышал их слов. Его взгляд, полный лихорадочного нетерпения, скользил по колеснице, выискивая единственную, дорогую ему фигуру. В груди сжался ледяной комок недоброго предчувствия. — Где он? Сы Ин, не отрывая взгляда от пола, указала изящным пальцем на подножие трона. Таньтай Цзинь рванулся вперёд и замер, словно само время остановилось, чтобы дать ему впитать этот кошмар, разрывающий душу на части.       На полу в луже крови — густой, чёрной, липкой — лежал Чу Ваньнин. Он был похож на живого мертвеца: некогда небесно-голубое ханьфу превратилось в кровавое тряпьё. Кровь текла отовсюду — рот был полон крови; глаза плакали алыми слезами; а струйка из носа скатывалась к губам. Кожа была мертвенно-бледной, а дыхание — настолько слабым, что почти не улавливалось. Он был на самой грани, всего в шаге от вечного забвения. — ВАНЬНИН! В его крике было столько отчаяния и боли, что казалось, само небо дрогнуло. Таньтай Цзинь рухнул на колени возле него, его руки дрожали, когда он коснулся лица Чу Ваньнина. Кровь была такой тёплой… «Ваньнин… нет… не уходи…» — прошептал он. Руки демона сжали его тело, прижимая к себе. Кровь пропитала одежду, но он держал крепко — как в те ночи, когда их тела сливались в страсти, только теперь эта близость горела в агонии. Сильная рука Лань Чжаня сжала его плечо. — Отойди. Твоя энергия убьёт его сейчас, — голос заклинателя звучал сдержанно и твердо, не оставляя выбора. Лань Ванцзи опустился на колени рядом с телом, и чистый, мощный поток духовной силы, холодной и ясной, как воды горного источника, хлынул из его ладоней в тело Чу Ваньнина. Мгновения растянулись в вечность, прежде чем дыхание Чу Ваньнина стало ровным и спокойным. Сознание ещё не вернулось, но жизнь цепко держалась за этот мир. Лань Чжань медленно поднял глаза и кивнул Таньтай Цзиню: — Теперь можешь отнести его в павильон. И приведи всё в порядок, пока сюда не явились небожители и заклинатели. Зачастую их лицемерие воняет сильнее, чем твоя демоническая ци. Таньтай Цзинь, не говоря ни слова, с невероятной, почти пугающей осторожностью подхватил на руки безвольное тело. Он прижал его к своей груди, словно самое хрупкое сокровище, и его взгляд, полный немой благодарности, встретился со взглядом Лань Чжаня. Хуа Чэн подошёл к осколкам, что некогда были «Часами судьбы». Он поднял один из них, повертел в пальцах и бросил обратно с лёгкой, язвительной усмешкой. — Ну что ж, обратной дороги больше нет. — Он усмехнулся своей ленивой улыбкой, глядя на проясняющееся небо. — Как бы мы ни объяснили это Тай Сую… сейчас я могу сказать лишь одно: я этому рад, мать его, рад до безумия. Рад так, что пусть этот старый дракон подавится своей гребаной кармой.

Несколько дней спустя.

      Слабый солнечный свет пробивался в комнату, где Чу Ваньнин, бледный, но уже приходящий в себя, сидел, заботливо укутанный в одеяло. Дверь скрипнула, и в проёме возникла высокая, прямая фигура в белых одеждах. Лань Ванцзи присел на край кровати и внимательно посмотрел на Чу Ваньнина. — Ты ни о чём не жалеешь? — голос Лань Чжаня звучал ровно, как всегда, но в нём не чувствовалось осуждения. Чу Ваньнин опустил взгляд на свои подрагивающие пальцы. Стыд, тёплый и едкий, подкатил к горлу. Признаться в этом вслух кому-то было очень стыдно: будто своей любовью он предавал того, чьи цепи так долго впивались в его плоть, чьё имя, Мо Жань, было выжжено на его душе. Признаться, что он, осквернённый и сломленный, нашёл приют в объятиях другого. В объятиях того, кого весь мир называл истинным воплощением тьмы. — Я… — его голос сорвался, и он снова собрался с мыслями, глядя в строгое, но спокойное лицо Лань Чжаня. — Я полюбил. Это чувство… оно будто украдено. Как будто я не имею на него права. Как будто я должен быть привязан к нему. Но… — он медленно выдохнул, и с этим выдохом казалось, что часть тяжкого груза слетела с его плеч. — Но вместе с ним ушла и та боль. Впервые я не просыпаюсь от кошмаров. Впервые я чувствую не холод цепи, а… тепло объятий. Лань Чжань внимательно слушал, не перебивая. — Если он причинит тебе боль, — слова Хангуан-Цзюня висели в воздухе, словно занесённый клинок. — Если хоть одна слеза упадёт из твоих глаз по его вине, мы с Хуа Чэном уничтожим его. Неважно, сколько ему тысячелетий. Неважно, какую мощь он в себе таит. Чу Ваньнин посмотрел на него, и на его лице медленно, как первый луч солнца после долгой ночи, проступила улыбка. Слабая, но самая искренняя. — Спасибо, — прошептал он. — Но… это вряд ли понадобится. За всю свою жизнь… я не видел и доли той нежности, что он явил мне за эти несколько дней. — Он замолчал, а потом добавил, очень тихо, словно боясь спугнуть эти слова: — Сам Бог-Демон… оказался куда человечнее многих людей, которых я знал.       Позже, на платформе колесницы, залитой лунным светом, Чу Ваньнин вспомнит этот разговор. Слова Лань Чжаня станут ещё одним камнем в фундаменте его внутреннего покоя. А его ответ — самой искренней правдой, которую он когда-либо произносил. И когда Таньтай Цзинь, его Бог-Демон, его неожиданное спасение от прошлого, обнял его и прошептал: «Обещай мне…», Чу Ваньнин был готов обещать всё что угодно. Потому что в его объятиях не было ни тени той жестокости, что он так хорошо знал. Была лишь та самая, невероятная нежность, ради которой стоило сражаться, стоит жить и ради которой он, не колеблясь, прошел бы через ад снова.

Эпилог. Лунные блики на небесном пруду

      Луна висела в бездонном бархатном небе, заливая всё вокруг серебристым неверным светом. Они стояли на колеснице, застывшей высоко в небесах, где звёзды были так близко, что казалось, можно дотянуться рукой. Воздух был напоен тишиной и ароматом ночных цветов, смешанным с тонким, знакомым запахом друг друга. Таньтай Цзинь держал Чу Ваньнина в объятиях, его сильные руки обвивали талию заклинателя, прижимая к себе так крепко, словно он боялся, что тот растворится в лунном свете. Весь мир сузился до этого момента, до этого места, которого не было на картах, но который стал тихой обителью, что возникла там, где их сердца нашли друг друга. — Обещай мне, — низкий, сорванный голос Таньтай Цзиня дрожал вместе с дыханием, скользящим по виску Чу Ваньнина. — Обещай, что больше никогда не бросишься в такую бездну. Не заставишь меня снова пережить этот ужас. Я не переживу потери тебя. Никогда. Чу Ваньнин прижался щекой к его плечу. — Но взгляни, чего мы достигли, — тихо произнёс он, его пальцы легким движением ухватились за тёмную ткань ханьфу Таньтай Цзиня. — Ты наконец свободен. Артефакт, что мучит тебя… почти исчез. И нет больше той тени из прошлого. Сейчас тебе ничто не грозит. Ты в безопасности. — Я не нуждаюсь в безопасности, я нуждаюсь в тебе, — страстно возразил Таньтай Цзинь, отстранившись, чтобы заглянуть в его глаза. — Ты — мой покой. Ты — мой свет. Их губы сомкнулись — мягко, почти неуверенно, как прикосновение двух людей, всё ещё не верящих, что судьба даровала им этот миг. Но вскоре тепло этого прикосновения вспыхнуло пламенем. Таньтай Цзинь раскрыл его губы, впуская себя внутрь; их языки встретились в глубоком, плавном движении, их дыхание смешалось. Он ловил его нижнюю губу лёгкими укусами, сначала осторожными, затем всё более требовательными, и каждое касание отзывалось тихими, рвущимися из груди стонами. — Я так долго ждал тебя, — прошептал Таньтай Цзинь. Его пальцы, обычно такие уверенные и сильные, теперь дрожали, когда он принялся развязывать пояс небесно-голубого ханьфу Чу Ваньнина. Он снимал ткань: слой за слоем, с благоговейной медлительностью, обнажая кожу — карту прошлых страданий. И каждый шрам он целовал, каждый рубец, словно пытаясь своими губами исцелить старые раны, стереть память о прошлом. Под руками Таньтай Цзиня тело Чу Ваньнина отзывалось дрожью, горячей, почти мучительной. Кожа горела, как если бы по ней скользило пламя, и он уже не пытался скрывать, как сильно это действовало на него. Его глаза блестели под опущенными ресницами. Каждый вдох выходил прерывистым, будто он не мог насытиться воздухом — или им. Когда последняя преграда из ткани тихо скользнула вниз, обнажив его стройное тело, Таньтай Цзинь жадно прильнул губами к его шее, затем спустился к ключицам, к соскам, которые тут же затвердели под его ласками. Он спускался всё ниже: по тёплой коже живота, к внутренней стороне бёдер, где прикосновения заставляли Чу Ваньнина дрожать и выгибаться навстречу. Его пальцы крепко сжали тёмные волосы демона, удерживая его там, где дыхание превращалось в сладкую муку. — Пожалуйста… — выдохнул Чу Ваньнин, и в его голосе была мольба и полная отдача. Таньтай Цзинь поднялся, его собственное тело уже было готово. Он вошёл в него медленно, с бесконечной нежностью. Чу Ваньнин ахнул, его тело на мгновение напряглось, но его ждала лишь нежность и постепенно нарастающее, щемящее удовольствие. Их тела слились в одно, как в тех снах, что не давали покоя в дни разлуки, но теперь — без боли и горечи. Только тепло и близость наполняли каждое движение. Стоны переплетались тихо, как дыхание, что рождалось на грани между страстью и нежностью. Чу Ваньнин обвил ногами его бёдра, позволяя себе слиться с ним ещё глубже. Пальцы впились в мускулистую спину демона, оставляя лёгкие следы прикосновения, которые говорили о жгучем желании быть ближе, чем когда-либо. Они двигались в унисон, медленно, наслаждаясь каждым движением, каждым вздохом. Внутри Чу Ваньнина было невыносимо жарко и влажно — его тесный проход, плотно обхватывал плоть Тантай Цзиня с каждым толчком, сжимаясь в сладкой муке, словно шелковистые стенки пытались удержать его навечно. Это ощущение сводило демона с ума — каждый цунь движения отзывался волной блаженства, как будто вся его сущность таяла в этом огненном объятии, где жар тела Чу Ваньнина смешивался с его собственным, рождая экстаз, который разливался по жилам, как расплавленное золото. — Ваньнин… мой милый, — хрипло шептал Таньтай Цзинь, его движения стали чуть быстрее, точнее, находя ту самую точку, что заставляла Чу Ваньнина кричать от нарастающего наслаждения. Волна наслаждения накрыла их тихо, как первый снег на ветви хайтана. Тантай Цзинь с низким, бархатным стоном излился внутрь, его тело содрогнулось в последнем толчке, и влажное тепло разлилось, заполняя Чу Ваньнина до краёв. Он задрожал, его тело выгнулось навстречу, а из глаз едва не потекли слёзы — не от боли, а от переполнившей его до краёв любви и освобождения. Они лежали вместе, сплетённые, наслаждаясь послевкусием оргазма. Сердца постепенно замедляли свой бег, сливаясь в спокойной гармонии. Щека Чу Ваньнина покоилась на груди Таньтай Цзиня. В тишине, нарушаемой лишь их ровным дыханием, Таньтай Цзинь заговорил. Его голос звучал глухо, как будто рождался в самой груди, и каждое слово казалось сокровенными мыслями, впервые обретшими звук. — Я впущу в себя всё, что есть в тебе… твою боль… твоё молчание… — прошептал он, пока его пальцы медленно скользили по спине Чу Ваньнина, вырисовывая едва заметные круги. — Горький привкус твоего лекарства, эхо твоих шагов в пустой комнате, тени давно угасших страстей на стенах твоего сердца… Я приму каждый уголок твоего мира, без остатка. И тогда… тогда я стану по-настоящему спокойным. Свободным от прошлого. Его объятия внезапно сжались, в них проснулась новая, жадная сила. Казалось, сама плоть демона восставала против ограничений, жаждая более тесного слияния. Ему хотелось удерживать каждую часть этого тела одновременно — ягодицы, живот, грудь, плечи — ладонями, пальцами, всем существом, как будто одной лишь рукой можно было обнять всё сразу. Он скользил по плоскому, дрожащему животу, ласкал упругие податливые ягодицы, дразнил твёрдые, но в то же время нежные соски, вызывая прерывистые, едва сдерживаемые стоны. Каждое прикосновение отзывалось в нём, переплетаясь с его собственным телом, и Таньтай Цзинь жаждал раствориться в этой гибкости, в этом доверии, как будто они были двумя половинами, разлучёнными на заре мироздания. Ему хотелось вечно слышать это задыхающееся, потерянное «…пожалуйста», вырывающееся из самых глубин его возлюбленного, ставшее и мольбой, и разрешением, и высшей формой доверия. Он жаждал чувствовать эту сокрушительную дрожь чужого — и своего — желания, пробегающую по коже, сплетающую их нервы в единую, вибрирующую струну. И вместе, в этом совершенном экстазе плоти и духа, растворяться друг в друге, охваченные прерывистым стоном взаимного восторга. И он снова начал двигаться, уже не для страсти, а для утверждения этого нового заверения — медленно, глубоко, снова и снова, вновь погружаясь в ту самую тёмную и сладкую глубину, где не было ничего, кроме имени «Ваньнин», отпечатанного на каждом ударе его сердца.