Сухое дерево встречает весну

      Рассвет еще не занялся, когда Чу Ваньнин ступил на Заоблачное плато — пустынную каменную площадку, висящую между пиками, где земля забывала о себе, а небо было так близко, что казалось, можно коснуться пальцами плывущих облаков. Воздух был подобен холодной воде, звенела в ушах абсолютная тишина, нарушаемая лишь шепотом высотных ветров. Здесь время текло иначе, и именно это место выбрал Се Лянь. Чу Ваньнин появился бесшумно, как тень, отброшенная уходящей ночью. Его фигура в небесно-голубом ханьфу казалась призрачной и хрупкой на фоне исполинских скал. Се Лянь стоял в центре плато, и его белые одежды трепетали на ветру, словно крылья раненой птицы. Его лицо, обычно исполненное кроткого смирения, было искажено мукой. В глазах читалась тщетная надежда, что Чу Ваньнин одумается, не придет, — и горькое знание того, что он не может поступить иначе. Чу Ваньнин медленно пересек плато и, не говоря ни слова, опустился перед Се Лянем на колени. Это был жест благодарности, признания тяжести выбора и той ноши, которую он взвалил на плечи небожителя. Пыль веков мягко приняла его колени. Между ними повисла тишина, более красноречивая, чем любые слова. «Ты уверен?» — спрашивал взгляд Се Ляня, полный сострадания. «У меня нет выбора. Это единственный способ спасти его», — отвечал непоколебимый, тёмный омут в глазах Чу Ваньнина. — Шифу… — единственное слово сорвалось с губ Се Ляня, звуча как стон. — Время пришло, — тихо произнес Чу Ваньнин, поднимаясь. Его голос был ровным, лишь легкая дрожь в кончиках пальцев выдавала бурю внутри. Он разжал пальцы. На его ладони лежало несколько длинных, иссиня-черных волос. Они были темными, шелковистыми и, казалось, все еще хранили в себе отзвук демонической мощи и той нежности, что он чувствовал, расчесывая пряди Таньтай Цзиня в тишине их павильона. Се Лянь, стиснув губы до белизны, кивнул. Он взял волосы и уложил их в углубление в центре артефакта. В тот же миг по краю механизма, с тихим щелчком, раскрылись девять нефритовых табличек, расположенных по кругу, обозначавшие вехи судьбы: «Рождение», «Искушение», «Боль», «Любовь», «Смерть», «Возрождение». За ними располагались таблички поменьше, обозначающие равновесие стихий. Затем основные циклы: день и ночь, лунный цикл за месяц, оборот Земли вокруг Солнца. Одновременно на каменном плато одна за другой загорелись свечи, выстраиваясь в точные линии узора. Их пламя стояло ровно, не дрогнув. Из сердца артефакта взметнулся луч призрачного света, поднимаясь так высоко, что казалось — он касается звезд. По камню плато одно за другим загорелись круги формаций — девять золотистых колец, исписанных древними, едва различимыми знаками. Их свет дрожал, как будто дышал, и в этом дыхании слышалось низкое, тягучее завывание, от которого сердцу становилось тяжелее. Между кольцами пробегали искры света, тонкие, как нити молний. Их отблески оживляли древние письмена на земле, превращая их в тени, которые исчезали так же быстро, как появлялись. — Формация готова, — прошептал Се Лянь, и его голос сорвался. — Тебе нужно встать в центр круга. Кровь… кровь из твоего сердца должна оросить символы. Чу Ваньнин поднялся. Его движения были выверенными, будто он уже тысячу раз повторял этот путь. Он шагнул внутрь круга, образованного свечами и нефритовыми табличками. Воздух внутри гудел гулом, от которого закладывало уши. Он расстегнул ворот ханьфу, обнажив кожу над сердцем. И тут его ледяное спокойствие дало трещину. Он замер, и его рука снова потянулась к груди. Чу Ваньнин извлек маленький, хрупкий белый цветок. Тот самый, что когда-то упал в его корзину. Он все так же был свеж и прекрасен, напитанный каплями его собственной духовной силы и любовью. Он посмотрел на Се Ляня, и в его глазах, наконец, прорвалась та буря, что бушевала внутри. — Се Лянь… — его голос дрогнул, став тихим и уязвимым. — Когда… или если… я не вернусь, он будет искать меня. И придет сюда. Он протянул цветок Се Ляню. — Прошу, отдай ему это. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, выталкивая из себя самое сокровенное, самое страшное и самое прекрасное признание. — И скажи ему… что я люблю его. Сильнее, чем ненавидел свою жизнь. Что он… единственный свет в моей долгой, беспросветной ночи. Единственная причина, по которой я вновь научился дышать. И именно потому, что я люблю его больше жизни, больше себя, больше всего, что у меня было и что могло бы быть… я должен сделать это. Чтобы его небо больше не было разорвано войной, а его сердце… чтобы его сердце больше не терзала чужая ненависть. В его словах была пронзительная, обнаженная правда, вывернутая наизнанку душа. Он не просил прощения за свой выбор. Он объяснял его. Объяснял тому, кто, возможно, станет последним, кто увидит его живым. Се Лянь не мог больше сдерживаться. По его бледным щекам беззвучно потекли слезы. Он смотрел на цветок в своей руке, на это хрупкое свидетельство любви, которое сейчас казалось тяжелее свинца, и кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он понимал. Он всегда понимал цену любви, которая сильнее долга, сильнее разума, сильнее самой смерти. Когда Се Лянь принял доверенное ему, Чу Ваньнин понял: путь перед ним определён. Он выпрямился. Вся кротость исчезла с его лица, и в его взгляде остались только твёрдость и решимость. Он ступил в самый центр светящихся кругов, туда, где энергия гудела, как тёмный шторм, и воздух трещал, будто вот-вот разорвётся. — «Хуайша», явись! Голос его не был громким, но прорезал гул формации, будто лезвие. Перед ним из ничто родился длинный меч, залитый ослепительным золотым светом. Сияние было столь ярким, что от него рябило в глазах, а сам клинок на его фоне казался бледным, почти призрачным. По лезвию меча текли тусклые, замысловатые узоры, а золотой свет капал с острия, медленно растворяясь в пространстве формации, словно поток белого песка. Сейчас это было не священное оружие Чу Ваньнина, а воплощение его рокового выбора. Без тени сомнения, без мгновения колебания Чу Ваньнин направил острие в собственную грудь.       Звук. Приглушенный, влажный хруст рвущейся плоти и скользящего по ребру клинка был ужаснее любого крика. Боль, острая и ослепляющая, пронзила его, заставив тело инстинктивно выгнуться. Он видел, как лезвие, окутанное золотым сиянием, погружается в его плоть, чувствовал, как оно проходит между костей, стремясь к самой сокровенной цели — к пылающему клубку жизни, что бился в его груди. Алая, почти черная в призрачном свете формации кровь хлынула из раны густым, горячим потоком. Она залила его руки, пропитала небесно-голубой шёлк ханьфу, превращая его в багровый саван. — Заклинание активируется! — крикнул Се Лянь, едва перекрывая нарастающий рёв. Его белые одежды бешено трепетали на ветру, рвущемся из эпицентра формации. — Шифу, к символу «Возрождения»! Быстрее! Чу Ваньнин, выдернув меч из груди, шагнул вперёд, оставляя за собой кровавый след. Каждый шаг отзывался в ране огненной агонией. Он чувствовал, как его духовные силы вытекают из него вместе с кровью. Его тело становилось тяжёлым, словно его наполняли свинцом. Внутри всё горело, но одновременно его пронизывал леденящий холод — холод приближающейся пустоты, потери самого себя. С каждым ударом его ослабевающего сердца кровь впитывалась в камень, и магическая формация отзывалась. Девять сияющих кругов вспыхнули с такой силой, что померк рассвет. Свет был не золотым, а ослепительно-белым, пронизывающим, он пожирал тени, выжигал цвет из мира, оставляя лишь черно-белое изображение. Гул превратился в оглушительный рев, словно сама ткань мироздания рвалась в клочья. Свет сжимался, образуя вокруг него ослепительный кокон. Вихрь времени подхватил его. Это было похоже на то, как будто его тело разрывают на мириады мельчайших кусочков. Кости хрустели, а мышцы напрягались до предела. Боль от раны на груди слилась со вселенской агонией перехода в единое море страдания. Он больше не видел, не слышал, лишь чувствовал невыносимое давление, вырывающее его из настоящего, вытягивающее душу из тела. Он потерял ощущение конечностей, земли под ногами, неба над головой. Осталось лишь падение в бездну, где время и пространство сплелись в один ужасающий, разрывающий душу клубок. Его последней связной мыслью, пронесшейся в этом хаосе, был образ — аметистовые глаза и тихий шепот: «Я хочу прожить так с тобой всю жизнь».

***

      Пока на Заоблачном плато разворачивалась драма самопожертвования, в павильоне у озера Таньтай Цзинь внезапно дернулся от острого, холодного укола в груди. Не боли от артефакта — рана почти затянулась, — а другой, тоскливой и необъяснимой, словно оборвалась невидимая струна, натянутая между его сердцем и сердцем Чу Ваньнина. Лучи солнца уже вовсю золотили поверхность озера, но воздух был пуст. Слишком пуст. Чу Ваньнин просил его не следить за ним. Но разве мог он, Владыка демонов, подчиниться, когда на душе такая мучительная тоска? Его сознание, яростное и необузданное, рванулось прочь, найдя знакомый разум горного ворона. Через глаза птицы он начал методично осматривать окрестности; вот клан Гусу Лань: ученики мирно занимаются на плацу, но его возлюбленного там не было. Нигде не было знакомой стройной фигуры в голубом! Тревога поднялась из глубины груди, словно настойчивый холодок, и перехватила дыхание. Он расширил поиски, заставляя ворона лететь выше, обозревая горные тропы. И через несколько часов полета он увидел. Заоблачное плато, озаренное ослепительным золотым светом. Девять гигантских кругов, пылающих на камне. И… кровь. Алые, еще не успевшие впитаться брызги и лужицы, разбросанные по всему кругу формации и ведущие к ее центру. В центре, рядом с камнем, испускавшим энергию, стоял молодой человек в белых одеждах, с лицом женственной, почти болезненной красоты и аурой небожителя. В мозгу Таньтай Цзиня что-то взорвалось. Гнев, черный и слепой, затмил разум. «Они добрались до него. Этот небожитель… он прикончил его.» Пространство вокруг демона исказилось, и в следующее мгновение он был рядом с небожителем. Рука, способная дробить горы, впилась ему в горло, с легкостью поднимая его в воздух. — Ублюдок! — рёв Таньтай Цзиня был оглушителен, скалы вокруг задрожали. — Что ты, тварь, натворил?! Я сорву с тебя башку за такие фокусы! Немедленно говори, кто ты такой, где Чу Ваньнин, и что ты с ним сделал?! Он тряс его так сильно, что слюна брызнула из уст Се Ляня. В голове демона стучала только одна мысль: «Они убили его. Они забрали его у меня.» Се Лянь захлебнулся и беспомощно затрепыхался, пытаясь ослабить стальную хватку. — М-м-могу… — сумел он выдохнуть с хрипом, — …сказать… если… не за шею… Разум Таньтай Цзиня на секунду пронзила трезвая мысль: мёртвый не болтает. С невероятным душевным усилием он ослабил хватку, давая небожителю вдохнуть, но не отпуская его. — Говори! — прошипел он, и в воздухе запахло грозой. — Я… его друг… — Се Лянь, кашляя, пытался выровнять дыхание. — Чу Ваньнин… мой шифу… Он сам… попросил… — ВРАНЬЕ! — демон снова встряхнул его. — Зачем ему это?! — Чтобы спасти тебя! — выкрикнул Се Лянь. — Он ушел в твое прошлое! Чтобы остановить бессмертную деву! Чтобы твоя рана… чтобы ты никогда не получил ее! Таньтай Цзинь замер. Его ярость не утихла, но ее сменило недоумение. Он медленно опустил Се Ляня на ноги, но не отпустил его одежду. — Что? — это было даже не слово, а выдох замешательства. — Меня зовут Се Лянь, — прошептал небожитель, потирая шею. — Я друг Чу Ваньнина. И… — он сделал паузу, понимая, насколько безумно прозвучат следующие слова, — …бывший муж Непревзойдённого демона Хуа Чэна, который сейчас является супругом заклинателя Лань Чжаня, в поместье которого живет шифу а, по всей видимости, теперь и ты. Лицо Таньтай Цзиня стало идеально пустым. Его мозг, способный подчинять демонические орды, начисто отказался обрабатывать эту нелепицу. Владыка, уничтоживший три мира и четыре континента, стоял в полном ступоре, пытаясь понять логику местных матримониальных схем. Он разжал пальцы, отпуская одежду Се Ляня. Тот, видя его замешательство, поспешил продолжить, доставая из рукава тот самый белый цветок. — Он велел передать тебе это, — тихо сказал Се Лянь. — И сказать… что любит тебя. Сильнее жизни, сильнее самой смерти. Что ты единственный свет в его долгой ночи. Единственная причина, по которой он научился дышать. Рассказ Се Ляня о том, как Чу Ваньнин пронзил себя собственным мечом, как его кровь и душа активировали формацию, заставил Таньтай Цзиня содрогнуться. Он слушал, и его ярость таяла, сменяясь всепоглощающим, бессильным ужасом. — Отправь меня туда, — тихо сказал демон. Его голос звучал хрипло и надломлено. — Немедленно. Се Лянь печально покачал головой. — Нельзя. Формация активирована только для него, она привязана к его душе. Любое вмешательство извне… разорвет хрупкую нить, что связывает его с настоящим. Он не сможет вернуться. Таньтай Цзинь не стал спорить. Он взял цветок. Его пальцы, всего несколько часов назад ласкавшие кожу Чу Ваньнина, теперь дрожали, сжимая этот хрупкий символ любви и прощания. Владыка демонов, повелитель тьмы, чье имя наводило ужас на три мира, беззвучно отступил на шаг и… осел на колени. Он сидел, сгорбившись, сжимая в руке цветок, и смотрел в пустоту в центре плато, где исчез Чу Ваньнин. Он был сокрушен. Не мечом, артефактами и не заклинаниями, а тихой, безрассудной любовью одного-единственного человека. И Таньтай Цзинь понял, что такое абсолютное бессилие. Тишину на плато нарушил низкий, срывающийся голос демона. Он не поднимал головы, его взгляд был прикован к хрупкому белому цветку на его ладони. — Зачем? — прошептал он, и в этом слове была вся горечь мира. — Зачем ты позволил ему это сделать? Ты, его друг... Ты должен был остановить его! Приковать к земле, если понадобится! Что он сможет сделать там, в прошлом, один, раненый, без сил? Он идёт на верную смерть! Или… — демон медленно поднял голову, и в его аметистовых глазах вспыхнули подозрительные искры, — …или ты не считал его своим шифу? Может, ты видел в этом шанс избавиться от него? Ведь он живёт в поместье твоего бывшего мужа и его нового супруга, а ты — нет. Разве это не унизительно для тебя? Се Лянь, всё ещё пытавшийся отдышаться после удушья, вздрогнул. Он с горькой улыбкой покачал головой, поправляя смятый ворот своего белого ханьфу. — Ты всё неправильно понял, — его голос был тихим, но твёрдым. — Я сам не захотел жить с ними. Мне нравится моё скромное святилище. Оно… моё. А что до Хуа Чэна… — он на мгновение замолчал, его взгляд стал отстранённым, — …нам нужно было отпустить друг друга. Наша любовь… она была как слишком яркий цветок, выросший на бесплодной почве. Она родилась из тьмы его детства, из одиночества. Как росток, пробившийся сквозь трещину в скале. Он цеплялся за меня, потому что я был его первым и единственным светом. Но я… — Се Лянь горько улыбнулся, — я был лишь бледным отражением, слишком хрупким, чтобы выдержать тяжесть такой преданности. Мне нужно… повзрослеть. Научиться стоять на собственных ногах. Быть собой, а не просто тем, ради кого он дышит. И ему нужно научиться быть счастливым без этой… этой болезненной зависимости от меня. Наша связь не разорвана, она просто… изменила форму. Теперь это забота на расстоянии, уважение к выбору друг друга. Он нашёл своё счастье с Лань Чжанем, человеком, который может идти с ним в ногу, не обжигаясь. Лань Чжань даёт ему ту устойчивость и равновесие, которых я никогда не мог дать. Он посмотрел прямо на Таньтай Цзиня, и в его глазах не было лжи. — Чу Ваньнин… Я ценю его больше, чем ты можешь представить. И именно поэтому я не мог его остановить. Разве можно остановить реку, когда она устремляется в океан? Разве можно запретить солнцу всходить? Его любовь к тебе — вот что вело его. Это была его воля, его выбор. И уважать его — всё, что мне оставалось. Се Лянь нервно облизал пересохшие губы, его пальцы бессознательно комкали край рукава. — В последний момент… Я успел. Я послал к нему свою Жо Е. Мою шелковую ленту, духовное оружие. Она… — он сглотнул, — …не поможет ему как оружие. Но послужит повязкой. Остановит кровь… Ну, или хотя бы замедлит её. Это всё, что я мог сделать. Таньтай Цзинь сжал кулаки. Жалкое утешение! Повязка для смертельной раны! Он снова посмотрел на цветок, и его сердце сжалось от беспомощной ярости. Он представлял его, истекающего кровью, одного, в самом сердце того кошмара, что он, Таньтай Цзинь, сам и породил. Он опустил голову, его длинные чёрные волосы скрыли выражение лица. Пальцы, сжимавшие цветок, разжались, и он уставился на него, словно пытаясь прочесть в этой хрупкой красоте ответ на все мучившие его вопросы. — Совсем скоро, — тихо, почти шёпотом, произнёс Се Лянь, нарушая тягостное молчание, — ты и сам сможешь познакомиться… и с Хуа Чэном, и с Лань Чжанем. Они, должно быть, уже почуяли всплеск энергии. Таньтай Цзинь не ответил. Он сидел на коленях среди камней и разбрызганной крови любимого человека, сжимая в руке доказательство его любви — маленький белый цветок, который вдруг показался ему тяжелее всех сожжённых им миров. Он чувствовал себя потерянным, одиноким существом, в чьих руках осталась лишь тень того, ради кого он был готов простить этот жестокий мир.

***

      Воздух на Заоблачном плато, и без того наполненный горечью и отчаянием, внезапно застыл. Ветер умолк, и тишина сжалась вокруг, как старое холодное стекло, через которое не пройти ни звуку, ни дыханию. Прямо перед лицом Таньтай Цзиня, не задев его, с тихим свистом возник длинный изящный меч. Лезвие было почти прозрачным, словно горный хрусталь, и от него во все стороны побежали причудливые трещины инея, заморозившие воздух. Это было не просто предупреждение. Это было заклинание барьера чудовищной силы, безмолвное свидетельство мощи, способной запечатать целый пласт небес и земли. Ледяной холод обжег кожу Таньтай Цзиня, и его демоническая сущность взбунтовалась, требуя ответить на вызов яростным взрывом тьмы. Но он не шелохнулся. Не моргнул. Лишь его пальцы чуть сильнее сжали стебель цветка. Намек Се Ляня о «скором знакомстве» прозвучал в его сознании. «Друзья Чу Ваньнина. Та самая пара». Сейчас, когда тот, кто стал центром его вселенной, исчез в пучине времени, сжигать мосты было верхом идиотизма. С невероятным усилием воли, заставившим дрогнуть самые основы его демонической природы, он подавил ярость и остался неподвижно сидеть. И тогда явились они. Появились так, будто были двумя сторонами одной монеты, только что перевернутой самой судьбой.       Лань Ванцзи стоял слева, и его присутствие было подобно безмолвному, кристально чистому рассвету, озаряющему заснеженные пики. Его длинные волосы были чернее туши и обрамляли лицо неземной, строгой красоты, будто высеченное из единого куска белого нефрита. На нём были белоснежные одежды Гусу Лань, но на внешнем ханьфу тончайшей серебряной нитью был вышит не только узор облаков, но и стелющиеся по подолу и рукавам крылья серебряных бабочек — словно невидимая связь с его второй половиной отбрасывала изящную тень на его чистоту. В его спокойных светлых глазах таилась нечеловеческая глубина. И правый его глаз… В тот миг, когда взгляд скользнул по окровавленному плато и фигуре демона, радужка на мгновение вспыхнула кровавым рубином, словно в его глубине тлела частица вечного огня его супруга.       Справа — Хуа Чэн. Если Лань Чжань был заснеженной вершиной, то он — сам подземный огонь, что эту вершину согревает и раскалывает. Его красота была дерзкой, почти оскорбительной, заставляющей забыть о дыхании. Его красно-черные одежды пламенели на фоне бледного неба, а длинные, распущенные черные волосы струились, словно живая тьма. Вокруг его запястий и в складках одежды мерцали крошечные серебряные бабочки, словно капли жидкого лунного света. Прекрасное, насмешливое лицо с единственным, пронзительно-ярким глазом источало дикую, необузданную мощь. И в его расслабленной позе, в том, как его палец почти лениво касался мочки уха, читалась готовность в мгновение ока превратить это плато в пылающие руины.       Они стояли рядом — два совершенных противоречия, чье единство казалось немыслимым и в то же время предопределенным судьбой. Лань Чжань был тишиной перед рассветом, незыблемым порядком, высеченным в вечном льду. Хуа Чэн — яростным взрывом, пламенем, пожирающим собственные границы. Вместе они были не просто сильны. Они были равновесием. Воплощением того самого Дао, где Инь и Ян не просто сосуществуют, а соединяются в неразрывное, могущественное целое. Таньтай Цзинь подумал, что не он здесь истинный Владыка демонов, а они — живые Небеса и абсолютный Хаос, заключившие друг с другом союз. Их быстрые взгляды скользнули по Се Ляню, по формации, по лужам крови и, наконец, остановились на демоне, сидящем на коленях с белым цветком в руке. Ни тени удивления или страха на их лицах не появилось. Хуа Чэн томно приподнял бровь, его единственный глаз сверкнул над беззаботной, но бритвенно-острой улыбкой. — Гэгэ? — прозвучал его голос, сладкий, как яд, обращенный к Се Ляню. В одном этом слове смешались и вопрос, и легкий упрек, и готовность в любой миг превратить обидчика в кровавое месиво. Лань Чжань, не отводя пронзительного взгляда от Таньтай Цзиня, поднял руку. Его палец, изящный и безжалостный, описал плавную дугу, указав на формацию, окровавленные символы, на демона, и, наконец, на бледное лицо Се Ляня. — Не прояснишь ли ты нам эту ситуацию? — его голос был ровным и холодным, как и его клинок, однако в нем не было угрозы. Вопрос прозвучал как требование ясности в мире, который они считали своим, но были мудры достаточно, чтобы не вмешиваться в его ход. Бичэнь бесшумно отлетел и вонзился в ножны у его пояса.       Се Лянь торопливо, сбивчиво изложил суть произошедшего. Он говорил о визите Чу Ваньнина, о его отчаянии, о своей краже «Часов Судьбы» и о той чудовищной цене, которую его шифу заплатил за возможность изменить прошлое. Когда он умолк, тягостную тишину нарушил голос Таньтай Цзиня, прозвучавший с непривычной для демона хрипотой и сломленностью: — Я… я ничего не знал об этом. Я был слаб… счастлив… и слеп. Если бы я хоть на мгновение подумал, что он может это сделать, я бы никогда не допустил такого. Я бы сам сжёг то проклятое прошлое дотла. Лань Чжань и Хуа Чэн обменялись красноречивым взглядом. В их глазах читалась не злость, а глубокая, усталая разочарованность. Они обменялись быстрым, почти невидимым взглядом — безмолвным диалогом, решавшим, кто возьмёт на себя эту тяжёлую ношу. Хуа Чэн слегка сжал губы. Его глаз, обычно сверкавший насмешкой, сейчас помрачнел. Он знал, что его слово, обремененное грузом их общего прошлого, может прозвучать как приговор, добив и без того несчастного Се Ляня. Это было бы жестоко, даже если бы и справедливо. Лань Чжань, встретив его взгляд, почти незаметно кивнул. Бремя ответственности пало на него. Как заклинатель и младший по рангу, он рисковал звучать как наставник, но его авторитет хозяина поместья, чьё доверие было обмануто, и его врождённая беспристрастность делали его единственным, чьи слова могли быть услышаны без нового надлома. — Се Лянь, — начал он. Его голос был тихим, но твёрдым, как ледяная глыба. — Ты совершил серьёзный промах. Да, твоё сердце было на месте, желание помочь шифу — похвально. Но твой поступок был безрассуден. Ты упустил основные моменты, которые сделали эту жертву не просто опасной, а слепой. Он подошёл к мерцающим кругам формации, указывая на них изящным движением руки. — Первое и главное: течение времени в том мире нам неизвестно. В древних свитках сказано, что за пределами нашего Неба время не рекой бежит — оно петляет, как дракон в облаках. То, что у нас длится день, там может стать годом; то, что здесь мерцает мгновение, там превращается в долгие десятилетия. Ты активировал формацию, не зная, какой разброс времён ждёт Чу Ваньнина. Ты не знаешь, сколько нам придётся поддерживать связь с артефактом, чтобы сохранить для него путь назад. Хуа Чэн, скрестив руки на груди, с горькой усмешкой наблюдавший за этим, наконец вставил, но без сарказма, скорее с досадой: — Это значит, малыш, что мы можем ждать его возвращения день, а он уже прожил там целую жизнь и умер от старости. Или мы будем ждать десять лет, а для него пройдут лишь мгновения, и он окажется здесь, даже не успев ничего сделать. Лань Ванцзи кивнул, подтверждая его слова. — И самый главный вопрос… — Лань Чжань посмотрел прямо, без тени обвинения, — …как мы узнаем, что с Чу Ваньнином что-то случилось? Если он там погибнет, круг времени замкнётся, и формация падёт. Мы будем вечно ждать у двери, которая, возможно, уже завалена камнями. Се Лянь слушал, и с каждым новым словом его плечи опускались всё ниже. Он смотрел на свои руки и понимал — его попытка помочь была столь же искренней, сколь и безграмотной. Он снова, как так часто с ним бывало, действовал на эмоциях и принял глупое, опрометчивое решение, движимое лучшими чувствами. — И наконец, — голос Лань Чжаня смягчился, но не потерял твёрдости, — самая большая ошибка. Тебе не нужно было нести это бремя в одиночку. Чу Ваньнин — наш друг. Его боль — наша боль. Если бы ты позвал нас, мы бы вместе нашли решение. Возможно, не такое отчаянное. Возможно, мы смогли бы найти другой способ для Таньтай Цзиня или найти иной артефакт. Ты лишил нас выбора, Се Лянь. Се Лянь понял, что своей попыткой проявить самостоятельность он вновь, по старой привычке, всё усложнил. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя тяжесть своей ошибки. — Теперь, — заключил Лань Чжань, обводя взглядом всех присутствующих — убитого горем демона, раскаявшегося небожителя и своего молчаливого супруга, — нам остаётся только одно. Ждать. Он посмотрел на часы, тикающие в центре кровавого круга. — Мы не можем найти его в настоящем мира Таньтай Цзиня, ибо его настоящее сейчас — это наше прошлое. Временные потоки разошлись. Любая попытка вмешаться может разорвать и без того хрупкую нить, что ведёт его домой. Когда пути времени расходятся, единственное, что дозволено — быть свидетелем, а не участником. Мы стоим у ворот, что не нам открывать. Он повернулся и медленно направился к краю плато, его белое ханьфу с серебряными бабочками развевалось на ветру. Хуа Чэн бросил последний, пронзительный взгляд на Таньтай Цзиня, всё ещё сидящего на земле, затем на Се Ляня, и без слов последовал за своим мужем. Плато, залитое запёкшейся кровью и освещённое кольцами формации, погрузилось в тишину — горькую, полную тревожной неизвестности и такой зыбкой надежды, что она казалась паутиной на ветру.