Скоро все будут свободны

Первые лучи утра, нежные и золотистые, робко пробивались сквозь щели в шторах, окрашивая пыль в воздухе в сияющие частицы. Они освещали хаотично разбросанную одежду, пустые чашки и два тела, сплетенные в безмятежном сне. Это было сладко, слишком сладко. Конфетно-букетный период, тот самый момент, когда каждый взгляд, каждое прикосновение отзывается в душе фейерверком, а мир сужается до одного человека. Юникс проснулся первым. Его сознание медленно плыло из царства грез в реальность, и первое, что он ощутил, — это тепло другого тела и странное, но ставшее уже таким родным чувство безопасности. Он повернул голову, глядя на спящего Хастла. Тот, лишенный своей привычной ледяной маски, казался молодым, почти беззащитным. Но в груди Юникса зашевелилась тревожная мысль. «Сколько мы проспали? Мне нужно домой... Переодеться, привести себя в порядок...» Он боялся пошевелиться, боялся разрушить эту идиллию, но долг звал его обратно, в мир правил и условностей. — Хастл... — тихо, почти шепотом, позвал он, осторожно касаясь плеча партнера. — Мне нужно домой. Я не могу находиться у тебя так долго. Хастл проснулся мгновенно. Не так, как просыпаются обычные люди — с постепенным возвращением сознания. Его разум щелкнул, как предохранитель, и он оказался в полной боевой готовности. Сон испарился без следа, уступив место напряженной ясности. — YHX... Его голос был низким и густым, как смог. В комнате, еще секунду назад наполненной утренним уютом, вдруг стало холодно. Тело Хастла излучало абсолютный, пронизывающий до костей холод. В воздухе повис резкий, едкий запах цемента, пыли и чего-то металлического — запах его личной крепости, его бункера. Его взгляд, тяжелый и сконцентрированный, был настолько грозным, что Юникс невольно отвел глаза. Казалось, если бы он продлил зрительный контакт еще на секунду, тот бы прожег его насквозь. — Ты же понимаешь, что мне это не понравится? — слова падали, как обломки льда. — Ты осознаешь последствия? Юникс почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Это был не вопрос, а ультиматум. И испытание. — Я понимаю. Мне нужно... — он попытался найти нужные слова, чтобы сгладить ситуацию. — Я же не сбегаю от тебя или что-то в таком роде. Я... дам тебе мой телеграмм. Он потянулся за телефон на тумбочке дрожащими от непонятного страха пальцами. Найдя значок «Telegram», он открыл свой профиль, чтобы показать QR-код. Но не успел. Рука Хастла молнией выхватила iPhone из его рук. Действие было резким, граничащим с агрессией. Он сжал холодный корпус в ладони, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то дикое, первобытное. Не воспоминание о лучших временах, а отголосок худших — инстинкт выживания, паранойя, годы жизни в тени, где любая открытость была синонимом смерти. И тут же, как удар током, пришло осознание. «Нет. Что я творю? Что я, блять, делаю? Юникс... мы знакомы два дня. Идет буквально второй день. Он хочет домой — это нормально. Нужно отпустить его... Но если... если это ловушка? Если моя безопасность под угрозой? Что... блять... я... ААААААААА Я СЕЙЧАС ВЗОРВУСЬ!» Внутренний монолог превратился в беззвучный вопль. Его разум, эта четко отлаженная машина, трещал по швам. Логика спорила с эмоцией, страх с доверием, а желание контролировать все — с новым, ослепительным чувством, которое он боялся назвать по имени. «АААААА А АААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААААА... Я хочу умереть. Он уйдет. И я останусь один. Снова. Или хуже — он расскажет. Все. Все кончено». Их глаза, еще секунду назад сухие и ясные, внезапно наполнились влагой. Предательские слезы, которых он не знал годами. Его рука, та самая, что только что с такой силой выхватила телефон, задрожала. Он медленно, почти с благоговением, поставил устройство на стол, как будто это была не вещь, а разрядившаяся граната. Ему не стоило всего этого делать. Впервые за долгие-долгие годы он почувствовал не просто раздражение или злость, а настоящую, глодающую изнутри вину. Вину за все, что он делал всю жизнь, чтобы выжить. — Ты же... не оставишь меня, Юникс?.. — его голос сорвался на шепот, хриплый и разбитый. В нем слышалась мольба того самого испуганного ребенка, которым он когда-то был. — Не оставишь, да? Ты уйдешь... и придешь? Придешь? Слезы, наконец, вырвались наружу, потекли ручьем по его щекам, смешиваясь со слюной и соплями. Он чуть ли не захлебывался, его тело содрогалось от рыданий. Тревога, эта чудовищная, неконтролируемая сила, разрывала его изнутри. Он боялся всего и сразу: и полицейского,Ивана Ивановича, и самого YHX'а, и того, что его анонимность будет раскрыта, и того, что люди увидят его настоящего — не холодного киллера, а ранимого, одинокого человека. — Х-Хастл... ты чего?.. — Юникс остолбенел. Он видел перед собой не того самоуверенного, хитрого и прекрасного мужчину, который напоминал запекшуюся кровь — несмываемую и прочную. Он видел сломленного человека. Контраст был настолько разительным, что у него перехватило дыхание. — ПРОСТИ МЕНЯ! — взвыл Хастл, его крик был полон отчаяния и саморазрушения. — ТОЛЬКО ПРИДИ! ПРОШУ, ПРИДИ КО МНЕ! Юникс не раздумывал. Он встал и крепко, по-настоящему обнял его. Прижал к своей груди это дрожащее, измученное тело, пытаясь своим теплом растопить ледяную крепость его страхов. И для Хастла это объятие стало одновременно спасением и пыткой. «Если бы он меня ненавидел, он бы меня так не обнимал... правда? Я... не вру сам себе? Что мне делать? Я не могу верить ему... но я люблю... он любовь моей жизни... которой я не доверяю... что за противоречия? Ах... АХ... Я умираю? Больно... Я не пойму, что со мной. ХАСТЛ, ХВАТИТ! ПЕРЕСТАНЬ НЫТЬ КАК ЧЕТЫРНАДЦАТИЛЕТКА!! Почему я не могу остановить свои же, блядские, СУКА, слезы? ПО ЧЕМУ?? ЗА ЧТО... Я ЛЮБЛЮ ЕГО». — Чшш... Тише, Хастл... все хорошо... — успокаивал его Юникс, мягко покачиваясь. Он гладил его по спине, не подозревая даже о буре самоистязания и паники, бушевавшей в голове у его парня. И тут случился новый перелом. Объятие, эта самая нить доверия и тепла, вдруг стало для Хастла невыносимым. Оно обжигало. Оно показывало его слабость. А слабость в его мире была смертным приговором. Резкий, сильный толчок. Хастл отшвырнул Юникса от себя с такой силой, что тот, не ожидая подвоха, отлетел и ударился спиной о край шкафа. Боль пронзила тело Юникса, но боль от непонимания была сильнее. Он смотрел на Хастла широко раскрытыми глазами, в которых читался шок и обида. Хастл стоял, тяжело дыша. Его лицо было мокрым от слез, но взгляд снова стал пустым и холодным, как сталь. — Не трогай меня, — прошипел он, и его голос снова обрел привычную жесткость. — Я не должен быть таким слабым. И пока он произносил эти слова, его внутренний голос выл от ужаса: «Он отвернется от меня. Он увидел, какой я ненадежный, сломленный урод». А следом, тише и горше: «Что я наделал...» Утро, начавшееся так сладко, теперь было отравлено ядом старых ран и нового, хрупкого и такого опасного доверия.