Скоро все будут свободны

Открыв дверь, Юникс застыл на пороге, будто врос в липкий пол ужаса. Воздух, вырвавшийся из квартиры, был густым и тяжёлым, пахнущим медью, смертью и тишиной. По его спине, позвонок за позвонком, прополз ледяной мурашковый червь, а внезапно нахлынувший ужас с грохотом обрушил привычное пространство, превратив его в кривое зеркало кошмара. В проёме кухни, залитой неестественно ярким светом одинокой люминесцентной лампы, его встретило тело Хастла. Оно лежало в нелепой, сломанной позе на холодном кафельном полу, будто марионетка с обрезанными нитями. Руки были испещрены алыми дорожками, запястье — особенно, и сквозь рваный, неглубокий порез ушло в иной мир слишком много жизни. Кожа, обычно тёплая и смуглая, теперь отливала мертвенной белизной поганки, а глаза, лишённые блеска, были устремлены в бездну где-то между потолком и полом. Рядом валялся телефон, экран которого был паутиной трещин, утопающей в буро-черной запёкшейся крови. А на губах застыла улыбка. Неживая, восковая, не принадлежащая этому миру. Юникс, сердце колотящееся как птица в клетке рёбер, подбежал и рухнул на колени рядом с телом своего возлюбленного. Пальцы, онемевшие от шока, нашли запястье — холодное, влажное, липкое. Пульса не было. Тишина под кожей была оглушительной. «Блять. БЛЯТЬ. Может, на шее? Может, я просто не там ищу? Может, он просто... спит?» — бежали обрывки мыслей, путаные и беспомощные. Он глубоко, с присвистом вдохнул, пытаясь втянуть в себя хоть каплю рассудка. Если не он — то кто? Он понимал все риски. Понимал, что улики, как паутина, уже сейчас опутывают его. Но мир сузился до размеров этой кухни. Ничего больше не существовало. Только он и его мёртвый Хастл. Он снова прикоснулся, положив свои ледяные пальцы на ещё более холодную, окоченевшую шею. Его рука дрожала так, что он не мог удержать ни мысли, ни надежды. Он был парализован, беспомощен перед лицом необратимого. Пульса не было. Только тихий хруст остывающих мышц под кожей. Шатаясь, как пьяный, Юникс отполз от тела. Слёзы, горячие и солёные, потекли из его глаз неудержимым потоком, оставляя на щеках влажные тропинки. Он рухнул на пол, в липкую лужу, уставившись в одну точку. Пространство расползлось, потеряв все ориентиры. К нему подошла Мурка, его чёрная, непушистая кошка. Она жалобно мяукнула и тёрлась о его руку, будто пытаясь втереть в кожу своё животное сочувствие, предчувствуя, что грядущая тьма будет бесконечной. Второй кот, трёхцветный пушистый Рюшкин, сидел в стороне, подобрав лапы, и его зелёные глаза, полные немого вопроса, были прикованы к хозяину. А внутри Юникса распускалось чудовищное, липкое и ядовитое чувство — чувство вины. Оно заполняло всё нутро, давило на грудную клетку, заставляло содрогаться. Это было похоже на то, как будто его сердце пронзили несколько раскалённых стрел. Это могло бы быть романтичным, если бы от боли не хотелось разорваться изнутри. Собрав всю свою волю, он поднялся. Что делать? Что теперь делать лучшего? Ответ пришёл пустотой.Ни-че-го. Его взгляд упал на валявшееся рядом с телом лезвие. Блестящая полоска стали марки «DIELEESSS», утопающая в алом. И он понял, что не может жить с этим грузом. Он — плохой. Он — ошибка. Он — причина. «Я виноват. Я виноват во всём, что случилось. Я не знаю, из-за чего, но это я. Я не хочу ничего делать. Мне невыносимо больно. Мне не следует жить. Он был единственным, кто подарил мне ту любовь, которую не дали родители. Ту любовь, что должна была стать нашим будущим. Я... сейчас...» Его вырвало. Не от крови, не от трупного запаха, не от мерзости — нет. Его вывернуло наизнанку от осознания собственной вины, тотальной и всепоглощающей. Во всём. Во всём, что случилось. — Хастл... — его голос был хриплым шёпотом, затерявшимся в гулкой тишине. Юникс подполз обратно к телу, его движения были медленными, затравленными. Он поднял лезвие. Рукоять была липкой от крови. В последний раз он обнял Хастла — прижался щекой к его холодной груди, вдохнул запах смерти, смешанный с остатками его парфюма. Возможно, он обнимал тело. Возможно, пустую оболочку. Но не душу. Её здесь уже не было. Поднеся холодную сталь к собственному запястью, он с нечеловеческой, отчаянной силой надавил и рванул на себя. Острая, яркая боль, чистая и освобождающая, пронзила его, и он увидел белую кость в глубине багрового разреза. Лезвие со звоном отскочило в сторону. Игнорируя горячую кровь, хлещущую из раны, он припал к Хастлу, вжавшись в него в последнем, отчаянном объятии, сквозь боль, сквозь ужас, сквозь невыносимую тяжесть вины.