Скоро все будут свободны

Беспросветная, густая тьма, казалось, была не просто отсутствием света, а живой, плотной субстанцией, заполнившей комнату. YHX, он же Юникс, пришел в себя от давящей тяжести на груди. Сквозь сонное оцепенение он понял, что на него, свернувшись калачиком, улегся один из его котов. В груди шевельнулось привычное, теплое чувство. Он обожал своих пушистых компаньонов, всегда заботился о них, но сейчас его сердце сжалось от острой боли. За эти два дня, выпавшие из реальности, его два красивых котика, два луча света в его сумрачной жизни, наверняка изрядно оголодали. Эта мысль впивалась в сознание отточенным лезвием, причиняя почти физическую боль. «Мои пушистики... мои любимые, сейчас, сейчас же вас покормлю», — пронеслось в его голове, больше похожее на молитву или заклинание, призванное вернуть его к реальности. Он попытался подняться, но едва его ноги коснулись холодного пола, виски пронзила адская боль. Она была не просто ужасной; она была живой, раскаленной добела иглой, которая вонзилась в один висок, прошла насквозь, рассекая сознание пополам, и вышла через другой. Мир поплыл, закружился, и Юникс, с подавленным стоном, снова рухнул на край кровати, с силой зажмурившись. В глазах заплясали кроваво-багровые пятна. И тут же, как ангел-хранитель, подошел второй кот. Нежно, влажным и холодным носиком, он ткнулся в его щеку и начал мурлыкать. Этот тихий, вибрирующий звук был единственной нитью, связывающей его с миром живых. — Чшш... ааай... я... сейчас... покормлю... — выдохнул Юникс, разбирая слова сквозь волны тошноты и боли. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Он шел, будто против ураганного ветра, держась за стены. Дотянуться до шкафа с кормом казалось подвигом. Руки дрожали, когда он насыпал хрустящие гранулы в две фаянсовые миски. И вид — вид его питомцев, с жадностью набросившихся на еду, их довольное, синхронное мурлыканье — на секунду притупил боль. Но это облегчение было коротким. Сделав несколько шагов назад, Юникс рухнул на пол, как подкошенный. Удар коленей о паркет отозвался новым витком агонии. Ему казалось, что череп вот-вот треснет по швам от этого невыносимого давления изнутри. И тогда его снова вырвало из реальности. Снова. Наступил тот самый момент, когда он не сидит и не стоит, а лежит. Когда его голова не раскалывается на части. Когда он у Хастла. Когда Хастла нет. Эти моменты не плавно перетекали один в другой, а накладывались, сталкивались, как осколки разбитого зеркала. Он видел все сразу — все ответвления, все исходы, все версии своей жизни, пронзая его сознание одновременно. И сквозь этот хаос, сквозь кожу на его руке, сквозь старую рану, пробился голубоватый, призрачный свет. Снова... этот свет... холодный, неестественный, будто бы божественный, но несущий лишь боль. Сквозь пелену боли в памяти всплыл Хастл — его твердые, но заботливые руки, перекрывавшие этот порез. «Единственный выход», — прошептал себе Юникс и, стиснув зубы, с силой прижал ладонь к светящейся ране. И наступило облегчение. Резкое, дарящее возможность дышать. Он любил боль, она была его старым спутником, но не тогда, когда она угрожала просто уничтожить его, стереть с лица земли. Точно. Хастл. Дрожащими пальцами он потянулся к телефону. Экран был чист — ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Статус «В сети» он видел вчера... а его собственные сообщения так и висели не прочитанными. «Лезвия забыты... и я обещал прийти...» — эта мысль стучала в висках навязчивым, но обнадеживающим ритмом. Решение созрело мгновенно, ясное и неоспоримое. «Вещей у меня немного. Я думаю, Хастл будет не против, если я буду жить у него... Котов... возьму с собой. Поеду на такси. У меня в заначке еще пару тысяч баксов. Этого хватит на первое время». Сборы не отняли много времени. Маленький, потертый чемоданчик вместил в себя всю его жизнь: пару пар белья, несколько штанов, простые футболки и потертые кофты. Закрыв дверь своей квартиры-клетки, он прижал к себе переноски с котами. Сквозь решетчатые дверцы доносилось успокаивающее мурлыканье. Эти два теплых, мягких комочка шерсти были его единственными... друзьями? Да. Именно так. До того, как в его жизни появился Хастл. Звонок телефона вывел его из раздумий. Такси ждало внизу. — Здравствуйте!! Можно пожалуйста на... — он замер. В голове внезапно образовалась зияющая пустота. «Блять. Адрес.. бляяять...» — панически пронеслось в голове. Но мысленная карта города была цела. — ...я покажу вам, куда, — быстро поправился он. Десять минут пути показались вечностью. Котики, убаюканные движением, сладко спали на сиденье, а Юникс не отрывал глаз от профиля Хастла в мессенджере, мысленно взывая: «Выйди в сеть, пожалуйста, просто выйди...». — Приехали. С вас 12 баксов, — мягко улыбнулся таксист, парень с добрыми глазами азиатской внешности. — Угу, — бросил Юникс, протягивая купюры. — Приехали, мои милые... — прошептал он, обращаясь к спящим котам, и вышел из машины, чувствуя, как тревога сжимает его горло ледяным кольцом. Дверь в подъезд была приоткрыта. Странно. Хастл всегда был осторожен. — Хастл?.. — его голос прозвучал глухо в тишине парадной. — Это я... YHX! — громче, почти с вызовом. В ответ — лишь гулкое эхо. И запах. Сладковатый, тяжелый, металлический запах железа. Но не того, что в мастерской. Это был запах крови. Старой, запекшейся крови, которой много. — Хастл?.. — голос Юникса дрогнул, срываясь на шепот. — Это уже не смешно... Коты в переносках, словно почувствовав неладное, притихли, а затем издали тихие, жалобные мяуканья, полные тоски и предчувствия. — Вы хоть атмосферу не нагнетайте... — попытался он шуткой отогнать нарастающий ужас. Сняв обувь, он поставил чемодан у стены. В воздухе висел не просто запах — предчувствие беды. — Хастл, дурашка... — его слова повисли в зловещей тишине. «Наверно, не стоит так вламываться в его квартиру. Ну да ладно. Сейчас не до приличий». — Я захожу-у-у... — протянул он, и его рука, холодная и влажная, легла на ручку двери в квартиру. Медленно, будто в страшном сне, он толкнул дверь. Она бесшумно поддалась. И он застыл на пороге, парализованный. По спине, от копчика до самого затылка, медленно пополз леденящий холодок, сковывая дыхание. Картина, открывшаяся его глазам, была настолько ужасна, что сознание отказывалось ее принимать.