Передача власти (Power Exchange. Книга 1)

«Сегодня, в окружном суде Сент-Луис Дэймон Лейн, получивший прозвище "Душитель" с момента ареста тринадцать месяцев назад, был признан виновным по четырём пунктам обвинения в убийствах первой степени, по двум пунктам - в сексуальном насилии при отягчающих обстоятельствах и двум пунктам – в нанесении побоев первой степени. Подробности этого дела, которое полиция называет самой жестокой серией убийств в истории округа, не сходили с первых полос новостей и были в центре внимания общественности с тех пор, как лейтенант Джейкоб Митчелл из Второго участка дал сенсационную пресс-конференцию сразу после ареста Лейна. Сын Лейна, Джеффри, умер от удушения в результате трагической БДСМ-сессии шесть лет назад. Обвинение утверждало, что мотив Лейна заключался в желании устроить самосуд над теми, кто принадлежал к той же субкультуре, что и его сын. По свидетельским показаниям двух выживших, спасённых в результате драматической спецоперации, достойной голливудского фильма, — детектива Гэвина ДеГрасси и доктора Бенджамина Хаверсона — Лейн был безжалостным убийцей, действовавшим хладнокровно и целенаправленно с целью выставить практики БДСМ как унизительные и аморальные. В качестве улики обвинение предоставило суду личный дневник Лейна, получивший известность как «манифест Лейна», в котором подозреваемый описывал долгую подготовку к мести и клялся отомстить за смерть сына, истребляя "кожаную культуру" в лице одного Доминанта или одной пары Доминант/сабмиссив за раз, особенно уделяя внимание тем, кто практикует или интересуется эротическим удушением. Детектив ДеГрасси и доктор Хаверсон присутствовали на оглашении приговора и обнялись, услышав вердикт присяжных. Гэвин ДеГрасси происходит из семьи уважаемых полицейских. Его отец — лейтенант в отставке Герман ДеГрасси - поддерживал сына своим постоянным присутствием на процессе, но категорически отказывался отвечать на вопросы о роли сына как следователя и жертвы. Адвокаты по делу выступили с заявлениями на ступенях суда сразу после окончания процесса». В этот момент камера оператора новостного канала переключилась с ведущего в студии на здание суда, где юристы обеих сторон делились мнениями о вердикте присяжных. Джинджер Грэм, прокурор по делу, сдержанно улыбнулась в камеру, ничуть не походя на сабу, какой я её знал: «Сегодня правосудие сработало так, как должно: двенадцать обычных людей, невзирая на сексуальную ориентацию и образ жизни жертв, смогли признать их жизни такими же ценными, как и любые другие. Безусловно, психическое состояние Дэймона Лейна, сыграло свою роль в совершении этих убийств, но не в той мере, как утверждал сам подсудимый. Присяжные почтили память о погибших, отправив человека, ответственного за их гибель, в тюрьму. Это дело — трагедия для всех, и память о Джеффе Лейне столь же важна, как и память о Джордже Кайзере, Сете Адамсе, Закари Кэмпбелле и Николаcе Паркерe. Его стоит помнить за то, кем он был, а не за то, кем стал его отец». Адвокат Лейна на экране бурно возмущался неудачной попыткой признать своего подзащитного невменяемым, называл Лейна жертвой «извращенного образа жизни» и приговора присяжных, которые, по его словам, лишили подзащитного доступа к качественной медицинской помощи, и пообещал обжаловать решение присяжных о назначенных подряд четырех пожизненных сроках. Я швырнул книгу, которая лежала у меня на коленях с самого начала трансляции, прямо в экран. Бен схватил меня за руку и рассмеялся. Ведущий новостей огласил итоги сюжета: - Изменение политического климата в стране по вопросам равных прав для однополых пар привело к тому, что дело «Душителя» стало эпицентром ожесточённых споров. Активисты равенства требуют ужесточить законы о преступлениях на почве ненависти в штате Миссури и возмущены тем, что за ущерб имуществу выносятся более суровые наказания, чем за преступления против личности. Религиозные и ультраправые политические деятели превратили Дэймона Лейна в знамя своей борьбы, утверждая, что если бы его сын Джеффри не был геем и не увлекался субкультурой БДСМ, то не был бы убит, а сам Лейн не испытал бы психологическую травму, из-за которой пострадали шестеро гомосексуалистов. Картинка переместилась на пастора, который месяцами проповедовал с трибуны и призывал огненную кару с небес, выставляя Лейна чуть ли не мучеником и буквально требуя, чтобы все мы, извращенцы, горели в аду, словно это было его решение. Он практически предлагал нам помочь собрать вещи и сопроводить в «геенну огненную». Бен фыркнул, выключил телевизор и положил пульт на тумбочку. Повернулся ко мне и нащупал мою руку под одеялом. — Ты как? Я сжал его ладонь, не глядя на него: — Нормально, насколько это вообще возможно. А ты? — я бросил на него быстрый взгляд и тут же отвёл глаза. — Так же, как и ты, — ответил Бен. — Просто хочу вернуться к обычной жизни, не задумываясь, что поход с тобой на бейсбольный матч или на ужин в ресторан может стать сенсацией на первой полосе. Я кивнул. Многие думали, что наши отношения быстро угаснут после ареста Лейна, мол, давление случившегося окажется разрушительным для нас. Но произошло как раз наоборот. Пусть начало наших отношений было связано с расследованием, всё, что последовало за ним, стало поводом для нашего исцеления и восстановления. За это время мы стали настолько близки, насколько это вообще возможно. Когда меня выписали из больницы, я некоторое время жил у родителей и рассказал им обо всём. Самые шокирующие интимные подробности опустил, но про контракт с Беном утаивать не стал. Отец ничего не понял, но честно пытался. Искренне пытался, хотя по лицу было видно, как ему больно смотреть на меня. Я словно стал недостойным сыном в его глазах, хотя он клялся, что это не так. Но он выдал себя, когда с горечью спросил, где же допустил ошибку в моем воспитании. Мама не осталась в стороне, услышав эти слова. Она выставила его из дома, заявив, что я по-прежнему их сын и заслуживаю уважения, и если он, как отец, не может принять, что я нормальный человек, независимо от того, кто делит со мной постель — пусть идёт на все четыре стороны. А ещё я имею право любить того, кого выберу, и жить своей жизнью, потому что их наставления «жить правильно» уже привели меня к Виктории, и посмотрите, чем это всё закончилось. Когда Ма закончила кричать, мы оба – и папа, и я – стояли ошеломлённые. Отец ушёл и два дня жил в отеле, прежде чем вернулся, умоляя о прощении. Мама плакала — и когда он уходил, и когда вернулся, но твёрдо сказала, что ни от кого не потерпит плохого отношения ко мне, даже от отца. Шон и Крисси отнеслись к моему «великому гей-откровению» спокойно, а вот Мейсон стал держаться на расстоянии. Я решил, что он стыдится или осуждает меня. Его жена пришла навестить меня с дочками через несколько дней после моей выписки. Племянницы хотели убедиться, что с дядей Гэвом всё хорошо, но Мейсона с ними не было. Сандра положила голову мне на плечо, что было очень удивительно, и тихо, чтобы никто не слышал, сказала, что Мейсон больше переживает из-за того, что меня чуть не убили, чем из-за моей ориентации, поэтому не надо считать, что он гомофоб. «Его реально потрясло, насколько опасная работа у всей вашей семьи. Он придёт в себя, просто дай ему время». Я поцеловал Сандру в макушку и поблагодарил за то, что она сняла камень с моей души. После двух недель у родителей я начал лезть на стену. Мама обращалась со мной, как с хрустальной вазой, готовой разбиться в любой момент, а отец пытался сделать из меня «настоящего мужика», то заливая меня пивом, то заставляя заниматься с ним спортом. В конце концов я сказал, что мне нужен Бен, и уехал. У Бена семьи не было, поэтому поддержку ему оказывала лишь доктор Лора Рибальди. Когда я появился на пороге, он молча впустил меня и предложил гостевую комнату, а сам физически держался на расстоянии. Мы оба боялись говорить о самом главном – о нашем будущем, и в итоге это привело к тому, что он решил, будто я чувствую себя обязанным быть с ним на срок контракта, а потом уйду. Я же думал, что он видит во мне лишнее напоминание о пережитом кошмаре, и пытался держаться в стороне, давая ему пространство и отчаянно стараясь восстановить равновесие между нами. Прошло три дня наших хождений вокруг да около, доктор Рибальди зашла проведать его, взглянула на нас и заявила, что никуда не уйдёт, пока мы не сядем и не поговорим. Так мы и сделали — это был наш первый сеанс терапии, которая продолжается до сих пор. Мы уже давно указали доктора Рибальди в качестве нашего официального психотерапевта в документах и для моего начальства, и для Государственного совета психологических услуг, который помогает Бену вернуть право на практику. Мне было легче обсуждать свои переживания с Лорой, зная, что она тоже сабмиссив и не станет внушать мне, что лучше держаться подальше от Темы, а наоборот, поможет справиться с моим страхом того, что я всё ещё хочу подчиняться. Услышав о моих проблемах, Бен начал делиться своими. Он не волновался за себя и не сомневался в своей способности контролировать свои доминантные черты - то, что сделал с ним Лейн, не пошатнуло его уверенность в себе, в отличие от меня. Но он боялся за меня. Боялся, что мои границы могли радикально измениться, и он случайно может зайти слишком далеко, прежде чем я пойму, что нужно использовать стоп-слово. Чем больше мы говорили, тем отчётливее понимали, что мы нужны друг другу. Бен, наконец, начал верить, что я рядом не из чувства долга, а потому, что люблю его. Когда контракт истёк, мы оба решили его не продлевать, признав, что его условия не способствуют нашему исцелению. Мы вместе разорвали бумаги, и Бен сразу же обнял меня и попросил остаться с ним. Я согласился и переехал в его спальню. С помощью Лоры мы научились довольно хорошо понимать и принимать наше общее эмоциональное состояние. Пока не попытались провести сессию. Каждый раз я произносил стоп-слово. Сказать, что я был разочарован – ничего не сказать. Я тонул в отчаянии. Лора и тут помогла - предложила мне, для начала, подчиняться Бену в ситуациях, не связанных с сексом, но в которых я чувствовал себя в безопасности: например, Бен кормил меня с руки, пока я стоял на коленях у его ног. Я заботился о нём по мелочам: наливал ванну, стирал, готовил, а он устанавливал для меня правила в быту. Это были сущие пустяки, если я с чем-то не справлялся, это всегда можно было переделать, но для меня это было важным, потому что я выполнял его приказы и нуждался в четкой структуре своих обязанностей. Майя была моей опорой. Несмотря на то, что, пока я был в долгом отпуске, у неё появился новый напарник, , она старалась находить время для общения со мной. Когда у меня срывало крышу, надоедал бесконечный самоанализ, терапия или просто хотелось побыть с человеком, который не будет пытаться «починить» меня, я шёл к ней. Мы валялись у неё на диване, смотрели нелепые ЛГБТ-сериалы, заедали всё фастфудом до одури и вели себя как ленивые тюлени. Иногда к нам присоединялся Коул. Я понимал, что она не может бросить работу ради меня, но она ни разу не отказала мне в общении. С Коулом они по-прежнему были вместе к великой радости моих родителей. Они обожали её за простоту, красоту и способность вызывать на лице Коула глупую, счастливую улыбку. А вот то, что они не спешат выводить отношения на «новый уровень», родителей не радовало. Майя уже «пережила» всех бывших девушек Коула, но не собиралась поддаваться давлению со стороны родителей, намекающих на свадьбу и детей. Думаю, в те первые недели после огласки всей истории, мой отец уважал её больше, чем меня. Она умела твёрдо стоять на своём, что достойно уважения любого копа, но особое восхищение вызывало у него то, что она смогла «приручить» его самого непослушного сына. И Майя была единственной, кроме Бена и доктора Рибальди, кто поддерживал меня в принятии своей сабмиссивной стороны. Она знала, как сильно меня терзало то, что у нас с Беном получался только ванильный секс. Да он был потрясающий, частый и страстный, но мы так и не смогли восстановить ту глубокую эмоциональную связь между нами, которая формировалась на сессиях. — Ты слишком задумчив, — мягко сказал Бен, целуя моё плечо. Я выдавил неуверенную полуулыбку: — Я бы кое-что хотел попробовать. На самом деле, как ни странно, идея принадлежала Майе. Когда она озвучила ее, то пожала плечами и заметила, что я не единственный, кто может позволить себе побыть извращенцем. — Что именно? — Сессию. Но правила я установлю сам. Большинство Домов, скорее всего, отказались бы от подобной просьбы, ведь правила и контроль – их прерогатива. Но Бен не был «большинством», да и я не самый стандартный саб. Он понимал, что моё чувство безопасности и доверие теперь зависят от предсказуемости - я должен заранее знать, что будет происходить. Он больше не хотел меня удивлять — по крайней мере, до тех пор, пока я снова не научусь доверять ему, себе и своей способности к подчинению. — Хорошо. И какие будут правила? Я опустился на колени и достал из-под кровати длинный деревянный шест около двух дюймов в диаметре (около 5 см) и длиной в несколько футов (1 фут - около 30см). Лёгкий, удобный для обхвата, универсальный: его можно было использовать где угодно в доме. Игровой комнаты у нас больше не было — Бен разобрал чердак, превратив его в домашний спортзал с джакузи и сауной. Я почти не поднимался туда, разве что ради джакузи, да и то крайне редко. Вернувшись на кровать, я скинул подушки на пол и закрепил шест в скобах у изголовья, которые раньше предназначались для крепления фиксирующих ремней. Ими мы больше не пользовались — любое связывание навсегда осталось вне игры. Крепления идеально подошли под диаметр шеста, между ним и изголовьем оставалось пару дюймов зазора. Самое главное было то, что выбор оставался за мной. — Я сам буду держаться за эту палку, пока ты будешь делать со мной всё, что захочешь. Игрушки, пробки, плеть, хлыст — что хочешь. Всё, кроме трости. Ты прикажешь мне не отпускать её, и я не отпущу. Я в твоём распоряжении, Сэр, но не по принуждению. Я держусь – значит, это мой выбор подчиниться тебе, как и мой выбор встать на колени перед тобой. — Мне нравится, — улыбнулся он, погладив меня по щеке. — Только с одним условием. Я приподнял бровь и замер в ожидании. Это был его способ утвердить свою власть — незаметно, ненавязчиво взять мой сценарий и слегка изменить его так, чтобы он подходил нам обоим. Вместо ответа он поднял шест и закрепил его в других скобах. Я не сразу понял его замысел, пока он не сел боком, передвинувшись к краю кровати. — Ложись мне на колени, чтобы я мог отшлёпать эту прекрасную задницу. Возьмись за палку и не отпускай, — приказал он, одновременно повелительным и успокаивающим голосом. Я с готовностью подчинился — растянулся поперёк его колен так, чтобы дотянуться и ухватиться за закрепленный шест. — «Гром», чтобы остановиться, «дождь», чтобы замедлиться, — повторил он мои стоп-слова, как делал каждый раз с тех пор, как мы пытались вернуться к сессиям. Как будто я мог их забыть из-за частого использования. Я кивнул, чувствуя, как его член напрягается подо мной и прижимается к моим бёдрам. Он медленно, с любовью гладил мою кожу от плеч до бёдер большими тёплыми ладонями. — Красивый, — прошептал он. Я выгибался навстречу его прикосновениям, желая, и одновременно опасаясь их. Это было похоже на наш первый раз, когда я подчинился ему - тогда его прикосновения снимали мучительное напряжение в груди и наполняли меня изумлением и трепетом перед неизвестностью. Первый шлёпок был почти нежной лаской. Второй и третий — чуть сильнее. Моё дыхание участилось, а член налился и оказался зажат между бёдер Бена. С каждым новым шлепком я всё больше ощущал не своё, а его тело. Чувствовал, как напрягаются его бёдра перед шлепком, чувствовал тепло его торса, прижатого к моему боку, нежные пальцы, ласково поглаживающие мою кожу между ударами. Я нуждаюсь. Я так долго этого хотел. Мне нужен он. Следующий шлепок вырвал из меня крик и невольный толчок бёдрами. — Вот так, зверушка. Позволь мне услышать тебя. Позволь мне увидеть, как сильно ты этого хочешь, — подбадривал Бен, и я подчинялся. Я чувствовал, как горит кожа, как следы от его пальцев отпечатываются на моих ягодицах. С каждым поглаживанием между ударами Бен словно рисовал на моей плоти карту нашей взаимной страсти. Это продолжалось долго, пока я не начал всхлипывать после каждого удара. Из головки члена потёк предэякулят, и я заскулил, когда пальцы Бена скользнули между моих бёдер, собрали эту влагу и размазали её по стволу. Двумя пальцами он играл с моей смазкой, размазывал её по головке, а потом провёл по промежности и нырнул в расселину между ягодиц. Тепло от его пальцев, проникших внутрь, разлилось по мне, словно мои внутренности были скованы льдом, а его рука стала тем самым согревающим огнём, которого мне так не хватало. — Перевернись, Гэвин, - скомандовал Бен хриплым голосом. Он отстранился, освобождая мне место для движения. — На середину кровати, на спину. Я сполз с его колен и перекатился в центр кровати, лег на спину и тут же снова ухватился за деревянный шест. То, что Бен сдерживается из последних сил, было видно по его прерывистому дыханию и расширенным зрачкам. Он накрыл меня собой, зажав наши члены между нами, и его вес вдавливал мой пылающий зад в жёсткое покрывало. Это было и восхитительно, и мучительно, и прекрасно. Может, я и не достиг «сабспейса», но всё равно парил всё выше и выше от каждого ощущения, которое он дарил мне. Толчки его языка совпадали с настойчивыми толчками бёдер, он ритмично прижимал наши налившиеся члены друг к другу, а я полностью открывался для него, раздвигая ноги, раскрывая рот, распахивая сердце и душу. Его язык скользил по моему, и я жаждал, чтобы точно так же внутри меня скользил его член. — Пожалуйста, Сэр. Пожалуйста, трахни меня. Возьми всего, целиком, — взмолился я. Тяжесть его тела исчезла, он встал, чтобы взять презерватив и смазку, но вскоре вернулся, снова накрыв меня жаром тела и окутав пеленой желания. Но внезапно я будто разучился дышать и не смог открыть глаза, я лежал, чувствуя, как паника, безосновательная и тупая, подкрадывалась ко мне, пока не затопила меня ощущением, что это последний раз, когда мы вместе. Это было иррационально, мы уже прошли через худшее, но... Страх не слушался. Я не мог прогнать его, как бы ни пытался. — Дождь, — выдохнул я сквозь стиснутые зубы. Бен замер надо мной со смазкой в руке, готовясь растягивать меня. — Дождь, дождь, дождь, — повторял я, как мантру. Он отшвырнул всё в сторону и подполз ближе на четвереньках, нависнув надо мной. Я не отпустил шест, хотя так хотелось это сделать— бросить, сбежать в ванную и увидеть в зеркале следы страха на лице. Бен положил голову мне на грудь, прижав ухо к сердцу, слушая его бешеный ритм. — Поговори со мной, Гэв, — сказал он, целуя сосок и царапая меня щетиной. — Мне так жаль, Сэр... Он поднял голову, скрестил руки на моей груди и положил на них подбородок. — Никогда не извиняйся за то, что замедляешь меня или даже останавливаешь. Не проси прощения за то, что тебе нужно время. Но расскажи, что происходит? Я сглотнул, уставившись в потолок. Почувствовал, как по щеке скользнула слеза и исчезла в волосах, и так влажных от перенапряжения — Я боюсь потерять тебя, Сэр. — Почему? — Именно сейчас почему или вообще почему так чувствую? — Давай начнём с «именно сейчас». — Ты мне так сильно нужен, Бен. При обычных обстоятельствах обращение к нему по имени нарушило бы динамику, переводя нас из ролей Дома и саба в обычных любовников. Но сейчас Бен не стал придираться. Я продолжил: — Я всё больше думаю о том, что ты остаёшься со мной только потому, что я твой проект по обучению и исправлению. И как только ты его доделаешь и «починишь» меня, ты потеряешь ко мне всякий интерес и отпустишь на все четыре стороны. Это был мой самый давний страх, который преследовал меня ещё до нападения, но я ни разу не озвучивал его. «Исправь скрытого гея, покажи ему красоту этого образа жизни… и переходи к следующему». — Почему я должен так поступить, Гэвин? — спросил он, сопровождая каждое слово поцелуем на моей потной коже. — Не знаю, Сэр, — прошептал я, дрожа не от холода, а от страха. Бен возобновил медленные толчки бёдрами, возвращая меня и напоминая, что я попросил замедлиться, а не остановиться. — Думаю, ты знаешь. Что могло бы заставить меня уйти от тебя? Я сглотнул, и слова прозвучали едва слышно: — Тебе станет скучно со мной. Меня больше нечему будет учить, и я уже доставляю тебе больше проблем, чем все, кого ты обучал до меня. Его губы скользнули к моей ключице, и я запрокинул голову, обнажая шею и выставляя напоказ свою уязвимость. Когда он добрался до уха, в его сексуальном голосе звучало не только желание и страсть — в нём была любовь. — Когда ты работал, ты когда-нибудь думал, что перестанешь учиться чему-то новому? Я покачал головой, слёзы катились из глаз, и я даже не пытался их скрыть. — А с семьёй — ты когда-нибудь думал, что родители и братья станут слишком утомительными, чтобы находиться рядом? — Нет, — прошептал я. — Неужели ты когда-нибудь устанешь узнавать обо мне что-то новое? Например, как я бормочу во сне, как люблю есть яйца, или как хочу когда-нибудь купить домик в Скалистых горах и жить там на пенсии? Я наконец посмотрел ему в глаза. — Ты правда этого хочешь? Бен широко улыбался, и я невольно улыбнулся в ответ. — Конечно, хочу, — сказал он. — Всё это время, пока ты любишь семью и свою работу, ты не перестаёшь учиться. Гэвин, мы будем стареть вместе, и если ты решишь заняться садоводством, научишься делать суши или вдруг решишь освоить музыкальный инструмент, я буду рядом. Буду расти и взрослеть вместе с тобой. Мы разделим друг с другом жизнь, наши причуды и вредные привычки. Дело не только в том, чтобы узнать твое прошлое или понять тебя настоящего — я хочу видеть, кем ты станешь завтра. Я хочу быть рядом с тобой ради этого. Эмоции переполнили меня, и когда он погладил меня по щеке, я прижался к его ладони, как кошка к руке хозяина. — Мы больше, чем просто Дом и саб, детка, — он поцеловал меня в кончик носа. — Мы — доктор и детектив. Бен и Гэвин. Тот, кто занимает всю кровать, и тот, кто ворует одеяло. Тот, кто готовит, и тот, кто читает. — Тот, кто подаёт, и тот, кто ловит,** — усмехнулся я сквозь слёзы, выгибаясь навстречу его ослабевшей, но снова пробуждающейся эрекции. ** «Кто подает и кто ловит» (The one who pitches and the one who catches) — метафора, основанная на ролях игроков в бейсболе, но Гэвин тут подразумевает… роли актива и пассива 😊 - - прим. переводчика — Это мы, скорее всего, будем иногда менять, — пробормотал он, игнорируя моё изумлённое выражение лица и утягивая меня в поцелуй, от которого перехватывало дыхание. — Но не сейчас. Держись, Гэвин, сейчас тебе мало не покажется. Он скользнул по моему телу вниз и встал на колени между моих разведенных ног, смазал пальцы и начал медленно массировать вход, прежде чем войти внутрь. Другой рукой он взялся за мой член, склонился над ним, поцеловал головку и медленно втолкнул его в рот, плотно обхватывая губами. Влажное тепло поглотило меня, а ловкие умелые пальцы вырывали из груди хриплые стоны. Он облизывал мой ствол, заглатывал его целиком, неумолимо подводя к краю. — Дождь, дождь, дождь, — выстанывал я уже по другой причине. Он оторвался от моего члена, его пальцы замедлились, но остались внутри. Прочитав выражение моего лица, он одарил меня убийственной улыбкой — я сбивчиво дышал сквозь нарастающий оргазм, пытаясь задержать его. — Слишком близко… Хочу тебя внутри сейчас, Бен. — Сэр, — мягко укорил он, разрывая упаковку презерватива и надевая его. Я почувствовал давление его члена у входа. Он склонился, посмотрел мне прямо в глаза: — Я обожаю, когда ты называешь меня "Сэр", Гэвин. Это так заводит меня. — Пожалуйста, трахни меня, Сэр! — О да, — почти зарычал он, откинувшись на пятки, закидывая мои ноги повыше и начиная вбивать меня в матрас. Он отдал мне всего себя, не сдерживая ни прикосновений, ни силы, ни желания, и всё это время не отводил взгляд, пока менял угол, чтобы снова и снова попадать в простату, шлепая об меня яйцами и царапая жёсткими волосками в паху мою сверхчувствительную отшлёпанную задницу. Я выл, не отпуская шест, отдаваясь ему полностью, и когда меня накрыл оргазм, меня просто разметало на части. В разгаре моего экстаза удовольствие Бена взлетело к небесам, и я ощутил, как моя задница сжимает и выжимает его член досуха. — Кончаю, чёрт… — простонал он, резко вбивая бёдра и закрывая глаза в последний момент, когда больше уже не мог себя сдерживать. Мы лежали, пытаясь отдышаться. Бен рухнул на меня и лениво осыпал поцелуями мои потные, ноющие плечи. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Безумно. Никогда не устану от тебя. Ты мой во всех смыслах, Гэвин. Я улыбнулся и поцеловал его в макушку, когда он, наконец, замер. — Сэр, можно отпустить? — спросил я, и он медленно перевёл взгляд от моего лица к рукам и обратно. Уголки его губ дёрнулись от моей немного дерзкой интонации. Но когда выражение его лица стало серьёзным, и я понял, что ответ, который я сейчас услышу, будет гораздо важнее, чем просто разрешение, касающееся моих рук. — Только если ты позволишь мне тебя поймать. Я кивнул и разжал пальцы. КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ