Быть добрее

Что там его устраивало пару дней назад? Забудьте. Фэн Синя ничего не устраивало и «хорошо» было последним словом, котором он бы описал происходящее. Его руки слегка подрагивали, и он мечтал оказаться дома. Один. С бутылкой не очень хорошего вина. Му Цин второй час летал по бару, почти не касаясь земли, делая тысячу вещей одновременно. Он отдавал заказы, уносил грязную посуду, протирал барную стойку, держа ее в идеальной чистоте, даже несмотря на непрекращающийся поток людей, рассказывал о новинках, бесконечно заваривал чай и умудрялся участвовать в съемках. Ши Цинсюань, который был вызван Фэн Синем на подмогу, носился рядом, поправляя свет и перевешивая крошечный микрофон, провод от которого еще с утра под недовольные фырканья Му Цина был протянут под его рубашкой. Кусочек черного пластика с амбушюрой успел побывать на его воротнике, на лямке фартука, на самом фартуке, в один момент Ши Цинсюань даже думал прикрепить его к свисающим у лица волосам. За это он получил такой убийственный взгляд, что передумал, даже не успев включить камеру. Ах да, Му Цин был в рубашке. Расстегнутой на одну пуговицу. Фэн Синь не знал закричать, чтобы Му Цин прикрылся или собственноручно снять ее нахуй. Если привыкаешь к вечной зиме, то +1 — уже лето. Если привыкаешь, что человек ходит едва ли не в гидрокостюме, то нормальные вещи кажутся униформой проститутки на трассе. Не то, чтобы Фэн Синь знал, как они одеваются. Все же вариант «прикрыть» прельщал его чуточку больше. Ши Цинсюань активно пытался привлечь его к процессу и уже десять раз просил его поснимать или подержать что-то для кадра. Фэн Синь десять раз отказывал. На одиннадцатый решил согласится, потому что занять руки хотелось отчаянно. Лучше что-то делать, чем просто пялиться на эту никак не заканчивающуюся порно сцену по телевизору. Одиннадцатый раз Ши Цинсюань не предлагал. Он только продолжал бесконечно нахваливать, как хорошо у Му Цина получается, и какое золото они сейчас наснимают, вот только давай рубашечку еще немножко расстегнем, чтобы кусочек шеи в кадр попал. Последние двадцать минут Фэн Синь неприкаянно ходил от стула к стулу и откровенно не знал, куда себя деть. Вроде уйти нельзя, надо же контролировать, он же за это, по идее, в ответе. Остаться тоже нельзя, тут видите, что? Содом и непотребство. Фэн Синь вздыхает. Подходит к огромному книжному шкафу, осторожно оглаживая корешки пыльных от времени книг. — Давай еще раз, и попробуй лить медленнее, и чтобы рука в кадр попадала, — слышит Фэн Синь торопливые объяснения Ши Цинсюаня и думает: «Рука — это хорошо». Съемки он представлял абсолютно не так. А как? Не так, вот и все. — Ладно, — говорит он себе под нос. Надо или смирится и получать удовольствие или уйти отсюда, сославшись на плохое самочувствие. Или ни на что не сославшись. Эти двое так хорошо проводят время, что вряд ли заметят его отсутствие. Мысли здравые. А значит, что? Правильно, следовать мы им, конечно же, не будем. — Помощь не нужна? — спрашивает он, оказываясь у барной стойки. — О, Фэн Синь! Нужна! Му Цин, что ты там хотел сделать? Чашки собрать с дальнего столика? Фэн Синь, соберешь? Мы только настроились тут. Чашки. Соберет. Других же дел у него, разумеется, нет. Фэн Синь фыркает почти разочарованно. Ладно, вовсе это не «почти». Это очень и очень разочарованно. Он не уверен, чего ждал, но явно не того, что он вновь окажется третьим лишним. Он идет к столику, сгребает чашки на поднос, громко ими гремя. Злится на какого-то посетителя, который раскидал салфетки и рассыпал сахар. Уносит поднос, ставя посуду в раковину. Делает ментальную пометку купить посудомоечную машинку, хотя бы маленькую. Возвращается с тряпкой. Что-то протирает, не глядя. Фэн Синь думал, что раз Му Цин не хочет показывать лицо, значит, нормальных видео у них не получится, и потому позвонил Ши Цинсюаню за консультацией. Тот засиял как новогодняя елка, чувствовалось даже через телефон. — Так даже лучше! — прокричал он в трубку, и Фэн Синь от неожиданности едва не уронил телефон в лужу, — Когда съемки? Я все устрою! И вот устраивает. Лица действительно нет в кадре. А вот длинные пальцы, что подушечками сжимают длинную ложку — есть. Ши Цинюсань Му Цину для красоты картинки еще и кольца из личной коллекции выдал. Прямая спина, длинный хвост, белеющая среди черной ткани шея. Есть, есть и есть. Му Цин рассказывает, как готовить тот или иной напиток, спокойным, паром несущимся по воде голосом, делая выверено длинные паузы между словами. Ши Цинсюань специально вешает микрофон поближе к его рту, чтобы создавалось ощущение, что загадочный бариста нашептывает рецепт тебе прямо в ухо. Фэн Синь слышал запись первого видео. Понял, что Му Цину нужно бросать работу и озвучивать хентай, стал бы миллионером за пару недель. — Ты, кажется, хотел научить меня, как снимать, так как на следующей неделе прийти не сможешь, — говорит он Ши Цинсюаню, закрывая своим телом вид на Му Цина, который пьет воду, словно до этого пять лет скитался по пустыне. Конечно, блять, столько пиздеть. Можно и голос посадить. Ему он за эти два с лишним часа сказал ровно ноль слов. Молча махнул ему вместо приветствия. Молча пожал плечами на вопрос «готов ли он к съемкам». Молча поставил перед ним стакан с кофе, который остался от первого видео. Зато с Ши Цинсюанем шептался вполне себе довольно. Ши Цинсюань то тут, то там абсолютно бесстыдно хихикал, и Фэн Синь мечтал оторвать ему голову. — А что тут учить? Просто берешь и снимаешь, смотри только, чтобы красиво было, — он жмет плечами, попутно отодвигая Фэн Синя от бара. Фэн Синь не двигается уже чисто из принципа. Ничего, блять, подождет. Он-то их ждет уже три часа, Хатико бы позавидовал. Смотрите, нос вот уже весь сухой и теплый от тоски и печали. — Так мы его в кадре и не видим почти, — говорит раздраженный до предела Фэн Синь. — А что, ты думаешь, у него лицо — это самое красивое? — спрашивает Ши Цинсюань так, будто обсуждает погоду. Научился, видимо, у Хэ Сюаня. Фэн Синь не думает. Воздух только глотает несколько возмущенно. А мог бы воду. Или кофе, желательно свежесваренный, а не этот выдохшийся, который остался после съемок. — По-моему, руки у него тоже замечательные! И волосы, смотри, как лежат. Его волосы же тебе нравятся, да? — продолжает Ши Цинсюань, накручивая на палец длинную футболку с вышивкой китайского дракона. — Вы, блять. Хватит обсуждать меня так, будто меня тут нет, — говорит Му Цин между глотками. — Пей свою воду и не разговаривай. Захлебнешься и сдохнешь. Му Цин закатывает глаза. Ши Цинсюань прыскает. Говорит: — Все-таки вы чудесно ладите, Се Лянь не соврал! — Мы никак не ладим, — Му Цин ставит пустой стакан с громким шлепком, — мне работать надо. Долго еще? — Да нет, последнее на сегодня видео. Пусть Фэн Синь попробует, а то я каждый раз приезжать правда не смогу. Фэн Синь вдруг делает шаг назад. — Давай-давай, а я посижу, реквизит выпью, чтобы не пропадал. — Э-э-э, — неопредленным звуком, выражающим неуверенность в собственных действиях. И решениях. — Да там ничего сложного! Последнее видео будет просто видеорядом, какой-то конкретный напиток готовить не станем. Ты просто поснимай, как он работает в течение дня, ты же еще не уходишь? А потом голос отдельно запишем. Будет типа визитки заведения. Ага. Значит, ничего сложного. Нужно просто бегать за Му Цином по пятам и снимать так, чтобы «красиво было». Ко всему прочему, снимается это все на его телефон. Потому что у Ши Цинсюаня «нет памяти», а на просьбу дать свой Му Цин просто показал ему средний палец. Молча, разумеется. То есть, все снятые сейчас полуэротические кадры отправятся с ним сегодня домой и будут жить в памяти его телефона, пока он их не удалит. Где там его любимый диван? Пусть всосет его нахуй. — Отлично, тогда закончили, — Му Цин отточенным движением отбрасывает с лица вездесущую челку. — Фэн Синь, Пэй Мину позвони, стаканы заканчиваются. — То есть, теперь ты со мной разговариваешь? — недовольно бурчит он себе под нос. — Что? — Звоню я. Ши Цинсюань хихикает, смотря в телефон. Му Цин уносится в подсобку. Фэн Синь идет курить, потому что хватит с него. Сигарета тлеет в пальцах, пока он слушает, как Пэй Мин провел свои выходные. Весело провел. Можно было этим и ограничиться. Фэн Синь затягивается, вспоминая о сигаретах с кнопкой, которые нерадивый владелец этой уже не полумертвой кофейни, наверняка, привез из-за границы. Вот бы ему тоже за границу. На море. На Мальдивы желательно. — Вот и представляешь, оказывается у нее есть сестра! Такая сочная, как спелый персик! Нужно будет обязательно тебя познакомить, будет премия за отличную работу! А, так вот, какую ему дадут премию. На нее на Мальдивы не поедешь. — Нет, не нужно, спасибо, — добавляет он, глубоко и чуть отчаянно затягиваясь. Куда ему персики? У него тут один фрукт ходит уже, с лицом будто килограмм лимонов ест на завтрак, обед и ужин. — Я по делу, — добавляет он, прерывая поток мыслей Пэй Мина. — Как это — не нужно? — слышит он только самую важную часть. — У тебя уже кто-то есть? Фэн Синь вздыхает. Ответ «да» дурно попахивает дальнейшими расспросами, ответы на которые он и сам не знает. Ответ «нет» будет некоторым натягиваением суровой действительности на рамку адекватности. А он, вроде, не из этих. Не из лжецов, в смысле. — Дело у меня к тебе есть, — он снова вздыхает. Он вообще теперь чемпион по вздыханиям. — Я привлек Му Цина к съемке контента, да и народу в кофейне теперь больше. Ему нужен сменщик. — О, вы познакомились с Му Цином? И как же ты его на съемки уломал? — Пэй Мин снова слышит самое важное. С трудом. И большим количеством алкоголя. — Пришлось постараться, — часть правды — это тоже правда, — так найдешь ему сменщика? — Найду, чего бы не найти. — Отлично, — Фэн Синь бросает сигарету в стоящую рядом урну. — А еще ему нужно будет доплачивать за съемки. — Ну доплатим. Фэн Синь думает, что клиенты бывают разные. Самые худшие те, которые следят за каждым твоим шагом и на любой чих просят три этапа согласования. Лучшие доверяют его видению, но сами активно включаются в процесс и оперативно реагируют на просьбы. С теми, которым настолько похуй, Фэн Синь встречается впервые. Такими темпами Пэй Мин вернется в конце его контракта, посмотрит — а тут уже новая кофейная империя с тремя филиалами. Пэй Мин, наверняка, даже не удивится. — А еще у нас снова заканчиваются стаканы и, кажется, трубочки. Помощь с поставкой нужна? — Не, в этот раз они сами привезут. Я хорошо попрошу, — Пэй Мин смеется. Фэн Синь с ужасом обнаруживает в себе желание закатить глаза. Му Цином у него, видимо, передоз — дурные привычки, вон, уже воздушно-капельным передаются. — Ну, тогда все, я пошел, там еще съемки не закончены. — Иди-иди. И про сестру подумай! Такие у нее персики! Даже арбузы! — говорит Пэй Мин вместо прощания и бросает трубку. Думать про арбузы Фэн Синь отказывается. Для них в январе не сезон. А если рассматривать его жизнь в целом, то для них, будто бы, никогда сезон и не наступал. Он с детства женщин скорее побаивался. Все школьные годы в присутствии одноклассниц он терялся, не знал, куда смотреть и что говорить. Хотя, если рассматривать его жизнь в целом, он вообще мало когда знал, что ему говорить и куда смотреть. Наследственное, наверное, какое-то заболевание. Когда в университете они начали встречаться с Цзянь Лань, сильнее всех был удивлен сам Фэн Синь. Она сама предложила стать парой, а потом еще полчаса захлебывалась от смеха, когда он впал в такой ступор, что несколько минут не мог даже кивнуть. В Пекине вновь дождь, а потому нарисованный Му Цином штендер притаился внутри, будто ожидая в засаде. Дождь — не ливень, а состояние воздуха — мелкий водяной туман, словно выпущенный из пульверизатора, который стирает границы между асфальтом и серым небом. День, застывший в подвешенном состоянии: уже не утро, но еще и не вечер. Время, что застряло в моменте, давящим на глаза густой серостью, которую так и хочется сморгнуть. Свет рассеянный. Плоский и недвижимый, как озеро со стоячей водой. Он не падает с неба, а просачивается сквозь щели низких облаков и завесу смога, растворяясь в мороси. Будто смотришь на все сквозь грязные линзы. Куртка осталась внутри, и Фэн Синь остро ощущает ее отсутствие. Как будто ты внезапно и слишком быстро привык к хорошему, только чтобы узнать, что это все хорошее было не то, что временным, а почти мимолетным. Фэн Синь поднимает лицо к небу, ловя на себе крошечные капли, которые незримо и невесомо ложатся на его горячие щеки. Он стоит так с минуту и лицо становится мокрым. Он проводит по нему рукой, сгребая капли в охапку. Отражения ползут по похожему на темный графит асфальту. Соседний дом, он в своем голубом худи на голое тело, небольшой цилиндр мусорки, пара прохожих с закрытыми зонтами в руках. Кто станет всерьез прятаться под зонтом ради такой безобидной на вид мороси? Но капли — скорее водные частички, чем капли — вовсе не безобидные. Они пленкой ложатся на шерстяную ткань пальто, незаметно делая ее все более тяжелой и мокрой. Незаметно студят надежно укрытую под одеждой кожу, заставляя прохожих непонимающе ежиться. Вроде и ветра почти нет, и дождь совсем небольшой, так почему же так холодно? В жизни ведь тоже так: изменения — крошечные и почти невидимые — накладываются друг на друга так, что ты до последнего не замечаешь происходящего. Как в той притче про лягушку, что варили в кипятке. Сначала вода была холодной и лягушка спокойно плавала в котле, потом воду медленно нагревали, градус за градусом. Изменения были столь последовательными и постепенными, что лягушка, не замечая опасности, потихоньку и с удовольствием варилась заживо. Воздух пахнет мокрым асфальтом, едва уловимо кофе и чуть пережженным печеньем, запах которого просачивается через неплотно закрытую дверь кофейни. Фэн Синь чувствует себя почти умиротворенным, словно крошечные капли проникли не в ткань худи, а под кожу, остужая и давая успокоение. Ну, отдохнули и хватит. Людей внутри стало поменьше, видимо почувствовали, что они закончили, и решили: теперь-то приходить зачем? Уже неинтересно. Му Цина за баром нет. Фэн Синь по-хозяйски протискивается в небольшое углубление за стойкой и проходит в подсобку, которая все также вызывает легкий приступ клаустрофобии. Му Цин сидит за хлипким серым столом, аккуратно подцепляя палочками какие-то чересчур модные макароны в прозрачном, явно принесенном из дома, контейнере. Цветные, в сливочном соусе, кажется, с курицей. Вкусно наверное. Фэн Синь вот с утра ничего не ел. — Приятного аппетита, — говорит он, чтобы не молчать. — Спасибо, — отвечает Му Цин, перед этим проглатывая кусочек красивых макарон. Обнаженное горло чуть вздрагивает. Вздрагивает и Фэн Синь, чтобы не отставать. Рядом сесть негде, и он неловко стоит между столом и дверью, занимая все оставшееся место подсобки. Раздумывает, убрать ли коробку и все же опуститься на стул? А если убрать, то куда? Места-то тут свободного нет. Стеллаж заставлен, на стол не поставишь, иначе есть негде, на пол тоже как-то ставить не хочется… — Да сядь ты уже, хватит топтаться, — говорит Му Цин между укусами мягкой на вид паровой булочки. Фэн Синь вопросительно и как-то несчастно на него смотрит. Му Цин вздыхает. Встает, перед этим вытирая руки влажной салфеткой, снимает злосчастную коробку, с силой запихивая ее под стул. Коробка исчезает, словно ее и не было. — Ого, куда это она делась? — спрашивает он, опускаясь на хлипкую мебель, и неуютно озираясь по сторонам. — Там углубление. Мы иногда прячем там что-то ненужное. — Мы? — Я. — Можно же там что-то забыть. — Я не забываю. И не поспоришь. Фэн Синь достает телефон из кармана на животе и вертит его в руках, не решаясь разблокировать экран. Вдруг они тему коробки еще не исчерпали. Му Цин сверлит его взглядом, но молчит. Может, видео какое-то на фон включить? — На, — вдруг говорит Му Цин и, роясь в стоящей рядом сумке, протягивает ему завернутый в фольгу сверток. — Что это? — Граната. Сейчас взорвется. — Спасибо, я так и хотел. В свертке оказывается сэндвич. С сыром, курицей и непонятным на вид оранжево-красным соусом. Он вгрызается в сэндвич, решая больше вопросов не задавать. Чуть острый с сливочно пряным вкусом. — Спасибо, — говорит он с набитым ртом. Му Цин неопределенно машет в его сторону рукой, что, видимо, означает «Прожуй». Фэн Синь жует. Вкусно. Сэндвич заканчивается быстрее, чем мысль догоняет его сознание. Сэндвич был в фольге, а не в в пластиковой коробке. Значит он либо был куплен в какой-то пекарне, либо сделан своими руками. Му Цин сделал ему сэндвич? Или зашел и специально его купил? — Ты. — он вдруг закашливается, — сделал мне сэндвич? — Нет, я его украл. — Спасибо, что украл мне сэндвич? Был вкусный. Му Цин отворачивается к стене и нервно барабанит тонкими пальцами по хлипкому столику. Выдыхает. — Ты точно не заболел? — спрашивает он, не смотря на него. — Нет вроде, а что? — чуть неуверенно отвечает Фэн Синь. Проблемы у него только с головой, с телом, вроде как, все в порядке. — Ты странно себя ведешь. — Ты уже это говорил, но я не понимаю, о чем ты. Вроде не странно? — Очень странно. — Почему? — Не орешь, в драку не лезешь, говоришь «спасибо», «пожалуйста» и «извини». Головой не бился? — Да нет, вроде, — Фэн Синь инстинктивно ощупывает затылок, проверяя. — А надо орать? — Блять! Да ты… — предложение он не заканчивает. Вскакивает со стула, шумно протаскивая его по бетонному полу, и скрывается в зале. Фэн Синь хлопает глазами и сидит на стуле еще какое-то время. Неужели то, что он пытается вести себя как нормальный человек, настолько странно? И это плохо странно или хорошо странно? И вообще почему это «странно»? Нужно будет обсудить это с Се Лянем. Фэн Синь думает, что стоит выйти покурить еще раз, но отбрасывает эту идею. И так тут полдня торчит, а ему еще отчеты заполнять и подписывать. Он аккуратно выуживает коробку из-под стола и ставит ее на место. Все же заглядывает внутрь. К собственному удивлению, вместо кофе находит там пачки какао. А напитков с какао в меню нет. Зачем оно здесь тогда? Он встает и идет в зал, надеясь побыстрее с этим закончить.

***

Ключ в замке поворачивается вместе с тем, как виртуальные часы в телефоне бьют полночь. Вот бы часы действительно отстукивали ритм, как в старые добрые. Глухой, размеренный звон колокола, который с равным промежутком в один час напоминает тебе, что ты здесь. Что время неумолимо движется вперед, словно громадный и тяжелый локомотив. Что оно нерушимо. Незримо, но абсолютно. Что ты можешь застрять на месте или нестись вперед с нечеловеческой скоростью, но оно остается константой, которую нельзя изменить. А так экран ему только подмигивает. 00:00. Издевается будто. И где ты был все это время? Ну я гулял. Под дождем. Романтично, правда? Он снимает промокшую насквозь куртку, напоминающую тяжелую и бесполезную тряпку. Вторую половину пути она, скорее, холодила, чем грела, и Фэн Синь даже думал оставить ее где-нибудь там, по дороге, вдруг кому пригодится. Но нельзя: куртка же дорогая, и цвет — хит сезона. Он проводит рукой по влажному ежику волос и уставшему лицу, надеясь смазать впечатление сегодняшнего дня. Заваривает чай. Его кухня крошечная. Квадратный стол у окна, накрытый скатертью в цветочек, — Се Лянь выбирал. Два стула, хотя нужен теперь только один. Чуть выцветшие жалюзи светло-желтого цвета. Кухонный гарнитур на три тумбы. Простая металлическая раковина. Микроволновка, которая отвечает за пусть и не свежую, но горячую еду в доме. Холодильник, который слегка ворчит, если поставить пакет молока на полку, а не на дверцу. Два магнитика на нем: один из парка с пандами, куда они ездили с Се Лянем, второй с логотипом их университета. Электрический чайник, который давно пора поменять. Он мог бы позволить себе квартиру с кухней побольше, поновее и посимпатичнее, но не видел в этом смысла. Зачем переплачивать, если девяносто процентов употрябляемой здесь пищи появляется посредством телефонного звонка и короткого кивка курьеру? А холодильник вообще только для пива и нужен. Фэн Синь готовить умел, но смысла в этом большого не видел. По крайней мере, не сейчас. Не только для себя. Научился он еще в школьные годы, когда заботился о Се Ляне после смерти родителей. Его друг был в таком раздрае, что заставлять его есть приходилось уже не уговорами, а самыми настоящими угрозами, которые Фэн Синь вовсе не думал приводить в жизнь. Се Лянь это, кажется, знал. Он лишь надрывно смеялся каждый раз, когда Фэн Синь пытался поставить ультиматум. Пусто смеялся, абсолютно сломлено, так, как люди вообще смеяться не должны. Есть одному в то время почему-то ощущалось почти предательством. Вот он и привык. Готовить для кого-то, принимать пищу с кем-то. Одному можно обойтись и доставкой, какой-нибудь заморозкой или наспех собранным бутербродом, если живот начинал совсем уж протестовать. Сейчас есть не хотелось, но, наверное, надо бы. Пара часов пешей прогулки под дождем никому еще иммунитет не укрепляли, а болеть в планы не входило. Фэн Синь заваривает чай. Открывает морозилку, с оглушающим треском вырывая примезрший к внутренностям ящик. Достает пачку цзяоцзы со свининой и бросает их на сковородку, уворачиваясь от смертельных укусов раскаленных капель масла. Жалеет, что в квартире курить нельзя. Открывает ноутбук. Где-то в комоде находит старую и облезшую флешку, какой-то не менее замызганный и повидавший некоторое дерьмо провод и перекидывает сегодняшние материалы на сторонний носитель. Чисто на всякий случай. Обещает себе тут же удалить их с телефона. Нужно только посмотреть сначала, вдруг ни одного красивого кадра так и не получилось. Ему для науки, вовсе не для чего-либо еще. — Ну хватит ты носиться, Ши Цинсюань же сказал, что нужно снять еще одно видео, — говорит Фэн Синь голосом за кадром. Чуть раздраженным. — А мне работать, по-твоему, не нужно? Тебе сказали снимать, пока я занимаюсь своими делами. — Му Цин, тут всего два столика, успокойся. Му Цин фыркает и снова куда-то уносится. В кадр попадает макушка с развевающимися волосами. Экран трясется, пока Фэн Синь быстро идет в подсобку. Му Цин влетает в него в узком проеме и телефон падает из рук. Камера смотрит в потолок. В памяти — черные глаза, что останавливаются всего в сантиметре. Пауза. — Давай я тебе помогу? — тихо, едва различимо за шумом кофейни. — Не нужно, — резким взмахом воздуха. — Я все равно помогу, — Фэн Синь забирает коробку из его рук, не разрывая зрительного контакта. Наверное, Му Цину неприятно, что он так близко, но ноги застыли на месте. Шаг назад он не делает. Му Цин толкает его плечо. Фэн Синь все еще стоит, застыв на моменте, где блестящие глаза смотрели в его собственные. Ему действительно нравились его глаза. Неестественно красивые. Внимательные. Такие, что выворачивают наизнанку. Пахнет он все же слегка по-другому. Почти неуловимо. Те же тяжелые, пряные фиалки, что оседают на коже, словно недавняя морось на улице, но слегка иначе. Чуть легче. Не так, словно тянут тебя к земле, а лишь касаются тяжелой рукой, будто укладывая спать. Му Цин приглушенно чертыхается в видео, снова что-то переставляя. Наверное, ругается на Фэн Синя. Или на коробки. Или на что-то еще. Фэн Синь ставит коробку за бар. Едва не наступает на собственный телефон, о существовании которого, успел забыть. Кадр ловит часть подошвы его потрепанных кроссовок. Видео обрывается. Цзяоцзы готовы. Румяные и горячие. Он аккуратно перекладывает их на тарелку и наливает себе чай. Набирает сообщение Ши Цинсюаню. Затем стирает его. Включает следующее видео. Му Цин объясняет особенности приготовления мокачино, который Фэн Синь, оказывается, никогда не пробовал. Камера ловит движение руки, что вскрывает плотный пакет так, как вскрывают глотки. Одним точным и легким движением. В широкий разрез опускается длинная ложка, которая скрывается почти целиком, а потом выныривает оттуда, полная ароматного порошка. — Для правильного мокачино нужно смешать кофе с темным шоколадом, но мы будем добавлять туда часть какао, — объясняет Му Цин за кадром. Почти увлеченно. Почти неуверенно, словно напробу. Фэн Синь теряется в странном контрасте. — Почему? — Так вкус получается легче и сбалансированнее, — отвечает Му Цин. Чуть тише обычного, словно делится тайной. — Тебе так нравится больше? — спрашивает Фэн Синь. — Клиентам так понравится больше. Барная стойка и тонкие пальцы, барабанящие по темному дереву. Аккуратные ногти. Напиток с легкой коричневой пенкой, блестящие в свете торшера кольца, шоколадная пудра, что падает будто подрумяненный снег. Видео обрывается. Он включает другое. Му Цин пьет свой кофе. Лицо в полоборота, скрываемое темными локонами. Темно-синяя чашка, обхваченная одной рукой. — Не горячо? — голос Фэн Синя. — Нет. Му Цин проводит подушечкой пальца другой руки по керамическому ободку. Чуть задерживаясь у ручки. Делает маленький глоток и ставит чашку на барную стойку. Фэн Синь говорит: — Можно попробовать? — Я сделаю тебе такой же. — Я просто хочу попробовать. Этот. Фигура Му Цина недвижна. Словно это не видео, а старое фото, которое кто-то хранит в кошельке на удачу. Потом он отмирает и набирает воздуха, чтобы сказать что-то, наверянка мало приятное. Потом выдыхает. Кивает. Едва заметно. Фигура отворачивается и отодвигает лежащую рядом руку. Встает и снимает со стеллажа какую-то банку. Затем ставит ее обратно. Фэн Синь бы не заметил. Но камера ловит движение: лишнее и ненужное. Записывает его на карту памяти и синхронизирует с облаком. Подобные движение накапливаются странным повышением температуры и варят его словно лягушку. Раньше, когда он приходил в кофейню, Му Цин часто сидел за одним из столов и почти лениво читал книгу, перелистывая страницы за уголки. Теперь, едва он переступает порог «Последнего шанса», Му Цин срывается с места и вовлекается в бурную деятельность, кажущуюся излишней и почти суетливой. Странной и нетипичной. Кофе оказывается вкусным. Американо с каплей молока и щепоткой перца-чили. Такой, что согревает до самых костей, заставляя забыть о бушующей зиме за окном. — Вкусно, — вновь слышит Фэн Синь собственный голос. Му Цин в кадре жмет плечами, будто от зябкой дрожи. Слегка трясет головой. Выходит в зал, и Фэн Синь следит за ним, словно папарацци. Му Цин наклоняется над столиком, который только что освободился. Аккуратно ставит на поднос чашки, наклоняется, нависает над деревянной поверхностью, подаваясь вперед. Проводит рукой, с зажатой в ней тряпкой. Медленным полукругом. Мыщцы на спине чуть напрягаются под рубашкой, что облегает тело. Воротник слегка съезжает в бок, оголяя крошечный участок ближе к плечу. Белый. Наверняка бархатный под невесомым касанием пальцев. Видео обрывается. Цзыоцзы заканчиваются. Фэн Синь с интересом оглядывает пустую тарелку, думая, куда же они могли подеваться. Чай тоже слегка остывший. Он снова нажимает на кнопку чайника, которая поддается с громким щелчком. Фэн Синь переодевается в домашнее. Длинная футболка с растянутой горловиной и такие же растянутые в резинке штаны. Постукивает ногой пока ждет чайника. Вновь щелчок, и кипяток смешивается с остывшим черным варевом. Он берет чашку за широкую ручку и тащит ее в спальню, чтобы лечь на кровать. Одеяло накрывает его почти с головой, будто разрешая чуть-чуть побыть преступником, которым он себя и ощущает. Палец на экране. Му Цин в полоборота. Солнце соизволило выглянуть только для того, чтобы всего через пару минут плавно склониться к закату. Яркая оранжевая полоса на бледном лице. Му Цин вытирает пыль с верхней полки, одной ногой привставая на крошечную табуретку, которая так и норовит разлететься на пухлые щепки. Плечо свободной руки, закрытое темной тканью. Широкое, но острое, словно птичье крыло. Касание шкафа, чтобы удержать свой вес. Плечо напрягается, и движение мышц застревает в миллионе крошечных пикселей. Движение. Книга, которой выпала честь быть стиснутой за корешок, вдруг качается, и Му Цин слегка теряет равновесие. Фэн Синь придерживает его свободной рукой, камера мажет по интерьеру кофейни, и останавливается на потертом паркете с куском цветастого коврика. Му Цин шипит. Нервно сбрасывает руку с предплечья, которую Фэн Синь упорно держит на месте. Окончательно теряет равновесие и летит вниз. Фэн Синь инстинктивно ловит его свободной рукой. Камера вновь дергается. Рука с телефоном ложится на спину — теплую через одежду — и останавливается почти на животе. В кадре лицо Му Цина крупным планом. В мельчайших деталях дорогой оптической линзы. Фэн Синь в настоящем бездумно моргает и делает скриншот. Потом еще один. Му Цин в телефоне извивается, словно змея в западне, и громким шепотом приказывает: — Отпусти. Фэн Синь бы отпустил, но одна нога Му Цина все еще стоит на крошечной табуретке, а вторая болтается в воздухе. — Я тебе говорил, возьми нормальную лестницу. — Не нужна мне лестница, — говорит он все тем же яростным полушепотом и кривится. Скриншот. — Я вижу, как не нужна. Хочешь голову разбить? — Отпусти меня, блять. — У тебя сегодня все из рук валится. Не заболел? — Ты тут больной. И мешаешь мне. — Как я тебе мешаю? Спасением от сотрясения? — Отпусти. Меня. Блять. Фэн Синь отпускает. На долю секунды. Просто чтобы заткнуть ему рот. Му Цин предсказуемо теряет равновесие и проваливается вниз. Фэн Синь сжимает руки, обхватывает тонкое тело, что идет легкой, но злой дрожью. — Отпустил, — тоже шепотом. Прямо в лицо, что лежит на сгибе локтя. В губы, что приоткрыты и горячим воздухом опаляют запястье с телефоном в руке. Красное пятно вспыхивает на участке открытой шеи. Еще одно на запястье, что настойчиво пытается снять вторую руку с его груди. Скриншот. Руку Фэн Синь убирает, камера ловит почти незримый намек на облегчение. Фэн Синь подхватывает его под ноги, чуть встряхивая и прижимая к себе. — Ебанутый? — отчаянно, отпихиваясь и извиваясь в руках. — Ну лучше бы ты упал, конечно, — слова выходят не к месту. И не из головы. И не из него. Они просто появляются, будто бы по привычке. — Долго стоять так собираешься? — наконец, выдыхает он, нервно оглядываясь по сторонам. Краснота на шее ползет к подбородку. Му Цин часто и мелко дышит, с интересом изучая возвышающийся над ним шкаф. — Да могу и постоять. Мне не тяжело. — ОТПУСТИ, — кулак пытается впечаться ему под скулу, но Фэн Синь перехватывает запястье. Тонкое. Вторая рука болтается где-то внизу. Он думает, что если за это ему прилетит по яйцам, он довольно подставит вторую щеку. То есть вторые яйца. Фэн Синь крепче обхватывает его руками, прижимая макушку к носу. Пахнет правда по-другому. Будто бы чем-то слегка лесным. И фиалки кажутся приятнее. Тянет воздух, почти задевая носом волоски, выбившиеся из прически. — Я тут понял, — подчеркнуто медленно начинает Фэн Синь, растягивая слова и заглядывая Му Цину в лицо. Тональный крем штука хорошая, но не магическая. Краснеет он целиком. — Ты меня никогда ни о чем не просил. Так вот попроси. И я поставлю. — Ты охуел? — Или вынесу тебя к гостям. — Сука. — Стараюсь. А еще ты пахнешь вкусно. — Пожалуйста, поставь меня на землю, — камнем вместо голоса. — С радостью. Му Цина он опускает, откровенно наслаждаясь, но ловя воздух как утопающий, которого едва вытащили на берег. Честно говоря, он бы предпочел потонуть еще пару минут. Голова кружится то ли от переизбытка, то ли от недостатка кислорода. Телефон внезапно оказывается в руке. Ну то есть он в ней и был, но то, что запись так и не прекратилась Фэн Синь осознает только сейчас. Сейчас ему хочется провалиться под землю и он глубже зарывается в одеяло, как в доступную альтернативу. Пару часов назад улыбался он во все тридцать два. Пару часов назад он делает глубокий вдох, шумный выдох, что через динамики слышится шипением барахлящего парового движка. И говорит: — Если хочешь бить, то бей. — Мудила ты ебанутый, — шипит на него Му Цин. Рычит почти. Как волк, которого загнали в угол и ружье приставили к пасти. Му Цин нервно отряхивает одежду, словно извалялся в грязи. Взмахивает волосами и, наверняка специально, задевает Фэн Синя по лицу. И молча идет за бар. — Я пойду покурить, — тихо говорит Фэн Синь не до конца веря в то, что выбрался из этой ситуации без несовместимых с жизнью увечий. Сердце только колотится как умалишенное. Оно, видимо, на некоторое время придерживало удар, чтобы момент не спугнуть. А сейчас вот наверстывает. Так, что даже в ушах звенит. Телефон он ставит на полку. Камерой к бару. Видимо, чтобы добить себя окончательно, и выходит. Запись не кончается. Му Цин на экране смотрит, как за Фэн Синем закрывается дверь. Тяжело оседает на высокий барный стул, так, словно из него выкачали весь воздух. Роняет голову на дерево без единой пылинки, и зарывается руками в волосы. Сидит так какое-то время. Затем трясет головой, широким жестом приглаживая волосы, встает и начинает заваривать ромашковый чай. Фэн Синь возвращается, торопливо собирает вещи, стараясь не поднимать головы. Переступает с ноги на ногу около своего столика. Камера ловит, как он беззвучно шевелит губами, будто читая мантру. Дергает себя плечами вниз, будто вытягивая. Подходит к бару. Черная макушка теряется на фоне темных жестяных банок, но Фэн Синь прекрасно помнит, что она там есть. Прекрасно помнит, как она вздрагивает от его голоса: — Ты сегодня отлично постарался, — повисает в воздухе последним забитым гвоздем, что со всей силы всадили в гроб. Он выходит за дверь. Звон колокольчика. Возвращается через секунду. Звон колокольчика. Хлопает себя по лбу, чудом не оставляя там шишку. Забирает телефон. Последним кадром его глаза, что несут безумием даже через помещающийся в руке экран. Видео прерывается. Фэн Синь накрывается с головой и молится о том, чтобы задохнуться.