Быть добрее

2.1

Борис Гребенщиков «Не было такой» Так тому и быть, да — значит да

От идущего ко дну не убудет

Они были в кинотеатре. Глаза сидевшего по правую руку Му Цина отражали каждый отблеск экрана, захватывая персонажей в стальные сети. Бледные губы стали еще бледнее и слегка приоткрылись, видимо, желая попробовать на вкус пахнущий попкорном воздух. Хрупкая рука покоилась на подлокотнике, едва касаясь мягкого кресла. Фэн Синь все гадал: стоит ли пристроить свою рядом? Стоит ли поместить на бархатную ткань хотя бы локоть, который бы обязательно слегка коснулся скрытого за черной водолазкой предплечья? Му Цин наверняка бы зашипел и оторвался от экрана, который, казалось, заворожил его. А может, он бы не заметил вторжения? Может, решил бы, что Фэн Синю позволено сидеть с ним вот так, совсем рядом. Совсем как друзья, которыми они, по идее, и были. Фэн Синь двинулся. Рука застыла в нерешительности, паря над подлокотником. Всего в сантиметре. Если бы Му Цин не был так занят происходящем на экране, то обязательно заметил бы исходящее от нее тепло. — И чего ты ждешь? — спросил мужчина на экране, смотря ему прямо в глаза. Прекрасный воин в маске. Он крутил в руке огромную саблю так, словно та была легче перышка. Фэн Синь одернул руку, слегка испугавшись. Губы человека справа оставались неподвижными, а глаза все так же следили за ярко горящем в темноте экраном. — Нельзя выиграть войну, лишь представляя как выиграешь, — воин вновь заговорил тихим гортанным голосом. Не высоким и не низким. Таким, словно бросаешь монету в ящик для подношений в предрассветной тишине храма. Он вдруг взмахнул рукой, направляя острие прямо на Фэн Синя. Экран был порталом, через который острый металл метил ему прямо в горло. — Отвечай, — приказал воин с нотками неудовольствия, которые Фэн Синь знал наизусть. — Я боюсь, что ты испугаешься, — прошептал он, не отрывая глаз от экрана. Он чувствовал, как стальной холод щекочет пульсирующую на шее венку. Воин рассмеялся. Его маска меняла свой демонический облик. Крутилась черно-красной спиралью. Из темно-кровяной массы выступили черные глаза, что неестественно светились. Бледные губы, сжатые в плотную линию. Прямой, слегка вздернутый на кончике нос. Вечно хмурые брови. Фигура с лицом Му Цина в древних одеждах исступленно смеялась, запрокинув голову. Глаза были лишены белков. Черные миндальные лепестки тянули к себе, напоминая пустые дыры. — Не многовато ли ты боишься для человека, который уверял всех, что ненавидит меня? Зрачки зажглись пламенем, что перекинулось на одежду. Фэн Синя толкнуло назад. Комната тряслась. Темнота, что кусает за веки мушками. Он вскрикнул, не слыша себя. Вытянул руки, повинуясь инстинктам. Вслепую разрезая воздух. Клинок исчез. Му Цин по правую сторону тоже. Он был в кинотеатре. Свет зажегся с громким хлопком. Он зажмурился. Проектор тихо шипел. На этот раз в зале стояло лишь одно кресло, всего в паре сантиметров от огромного экрана. Запах попкорна исчез. Он шаркнул ногами. Повсюду были фиолетовые лепестки, источающие тонкий аромат. Фиалки сыпались с потолка, наподобие конфетти. Он раскрыл ладонь, но она осталась пустой. Он постарался подобрать парочку лепестков с пола, но они мгновенно вяли и рассыпались в руках. 3. 2. 1. Экран погас, выдерживая паузу. Белое полотно взорвалось красками. Фейерверк с громкими хлопками лопнул разноцветными фиалками. Зеленый. Красный. Золотой. Фиолетовый. Му Цин смотрел на него из-под накрашенных ресниц. Чуть приподнимая голову. Протянул к нему руку. — Тогда сделай так, чтобы я не боялся, — сказал он, втягивая Фэн Синя в изображение балкона. Он взял его ладонь в свою. Потянулся, смотря пустыми глазницами. Подушечки пальцев другой руки на его щеке и голос внутри головы. — Чего же ты хочешь на самом деле? Фэн Синь отшатнулся, но бледная ладонь схватила его за затылок, притягивая к себе. — Хочешь, чтобы я был другим, верно? Чтобы я был покорным? Что ж, я готов покорится. Он придвинулся ближе, и Фэн Синь застыл, закованный ледяным ужасом. Пустые глаза были все ближе. Му Цин остановился в миллиметре от его рта, направляя слова в приоткрытые от страха губы: — Вот только… Зачем тебе стараться? Предатели недостойны доверия. Недостойны любви. Он грубо схватил безвольно повисшую вдоль туловища ладонь Фэн Синя и приложил в своей груди. — И что же ты сделал, чтобы мне не было страшно? — выделяя последнее слово. — Что же ты сделал, чтобы я верил тебе? С ладони полились багровые капли. Фэн Синь нащупал сквозную дыру, что пронзала тело напротив. Он оттолкнул Му Цина, используя всю свою силу. Балкон рассыпался на сотни осколков. Падение. Фэн Синь пытался выкрикнуть его имя, но губы не двигались. Му Цин болтался на краю обрыва, держась за воткнутый в камень меч. Лицо стало красным от натуги. Одежда болталась обожженными клочьями, а ладони дымились. — Ты жалкий предатель, — услышал Фэн Синь собственный голос, — ты не заслуживаешь жизни. Фэн Синь попытался закрыть рот руками, но голос будто тек из всего его тела. — Ты трус, который думает только о себе. Ты шел по нашим головам. — Фэн Синь! — кричал Му Цин на пороге смерти, — ты же веришь мне? Я бы никогда так не поступил! — Предатели не заслуживают жизни, — повторил Фэн Синь заученную фразу, наступая на хрупкие пальцы, что изо всех сил цеплялись за ручку клинка. Му Цин полетел вниз. Вскрикнуть все же получилось. Он оглянулся назад, но на вершине никого не было. Голову пронзило смехом на пороге истерики. Он был в кинотеатре. Чувствовал как ледяная ладонь сжимает его подбородок, не давая отвернуться от экрана. Он попытался зажмурится, но распахнутые веки не слушались. — Понравилось? — ледяным дыханием у уха. Фэн Синь предпринял попытку помотать головой. Мрак. Фэн Синь мог чувствовать темноту пальцами. Мог попробовать ее на вкус. — Я знаю свое место. Я трус и предатель, — прошептало существо ледяным касанием к коже, — но кто же тогда ты? Он чувствовал, что слова были смазаны хищной улыбкой. Оскалом, что готов сомкнуться на глотке. Фэн Синь дернулся. Лево не отличалось от права. Верх слился с низом. Он потерянно оглядывался скорее по привычке. Он не видел ничего вокруг. — Кто же тогда ты? — вновь опаляя холодом где-то в районе затылка. — Ты обвинил меня в краже, — у плеча. — Ты свалил на меня всю ответственность за неудачу в проекте, — справа у шеи. — Ты использовал против меня каждое слово, что я когда-либо сказал, — у бровей. — Ты вытянул из меня обещание, которое я не хотел давать, — у лопатки. — Ты бросил меня тогда, когда больше всего был мне нужен, — у самого уха. Фэн Синь упал. Под ногами оказалось мягко и сухо. Темнота всасывалась через кожу, заполняя внутренние органы. Пачкая. Отравляя. Словно он наглотался чернил. Надышался концентрированным дымом. Словно яд, заменив кровь, тек прямо по венам. Тело сдавалось. — Так чего же ты боишься, Фэн Синь? — холодный голос шел отовсюду. Горло сдавило в попытках вдохнуть. — Ты не сможешь сделать мне больнее, чем делал все это время. Фэн Синь распахивает глаза, загнанно дыша. Луна или солнце скрываются за плотными шторами. Комната, непозволительно темная, кажется продолжением сна. Он пытается включить светильник на ощупь. Трясущиеся руки роняют лежащие на тумбочке вещи. Свет — маяк в кромешной темноте шторма. Крошечный. Желанный. Он старается отдышаться, смотря на тусклую лампочку, пока перед глазами не начинают плыть белые полумесяцы. Потом круги. Потом моргнуть все же приходится. Он выныривает из кровати, в два шага оказываясь в ванной. Сон пожевал его и выплюнул на мокрые простыни. Включает слепящий после темноты свет и брызгает холодной водой в лицо. — Твою мать. Что это, блять, было? — говорит самому себе, смутно опасаясь ответа. Черные провалы мелькают за его спиной, тут же исчезая. «Кто же тогда ты, Фэн Синь?». Кто же? Он одергивает занавеску резким движением. Пусто. Желает засмеяться, но ничего не выходит. Выдыхает. Интересно, который сейчас час? Отходняком придушивает медленно. Легкий тычок в грудину. Подкосившиеся колени. Голову вдруг простреливает как от сквозной пули. Он почти боится, что затылок такой же мокрый от крови, как и грудь того существа из кошмара. — Пиздец, — добавляет он на всякий случай. А то вдруг непонятно. А то вдруг покажется, что такая хуйня снится ему каждый второй понедельник месяца. Он решает пойти в душ. Кому есть дело до времени суток, когда всего пару минут назад ты упал с балкона? Пусть балкон и находился в твоей голове, ощущалось это весьма реалистично. Фэн Синю холодно. По-настоящему холодно. Не привычно отрезвляюще прохладно. Нет. Ощущение такое, что если срочно не встать под обжигающие водяные струи, кожа покроется инеем. Коркой льда, которая, едва коснешься, пойдет трещинами. Он не чувствует контроля или успокоения, который обычно дарит ему забирающийся под воротник беспокойный пекинский ветер. Сейчас холод идет изнутри. И он замуровывается в нем, костенеет в непривычной клетке из покрытой мурашками кожи. Под душем он проводит добрых минут сорок. Мыть ему особенно нечего: волосы по-солдатски короткие и не требуют особого ухода, а ничего кроме густо пахнущего травами мыла в качестве геля для душа он не признает уже лет десять. Если задуматься, то почти ровно десять. Можно юбилей праздновать. Он, повинуясь дурному импульсу, перешел на дешевое кусковое мыло почти сразу после появления Му Цина в их жизнях. Тогда он не пытался понять, зачем это сделал. Просто сделал. Он взрослый мужчина, в конце концов. Запах успокаивал его, вот и все. Да и переживать о том, что гель закончится, больше не приходилось. Один громадный кусок мог служить ему верой и правдой около полугода. А сейчас вот стоит под кипящими струями, что наполняют ванную густым паром и, наверняка, оставляют ожоги по всему телу, и думает. Свободные сорок минут как никак. Да и лучше думать о мыле, чем о том кинотеатре из ада. Он хотел пахнуть как Му Цин? Мысль пугающая, но вполне разумная в контексте так кстати или некстати подкинутых воспоминаний и того, что происходило на вечеринке. Если что-то вообще происходило. Вроде как «заплести косичку» не входит в список самых романтичных первых свиданий. А вроде ощущалось вполне себе романтично. На его сугубо личный и неискушенный вкус. Он экспертом в таких делах все же не был. Нет, наверное, все же нет. Запах шел Му Цину как-то по особенному. Как-то сливался с его личностью, смешивался с ней и по итогу он пах вовсе не мылом, а будто самим собой в самом концентрированном виде. Фэн Синь же реально пах просто мылом. И чуть-чуть сигаретами. Скорее всего, дело было в их почти идеологическом различии. Они, кажется, не сходились во мнении практически ни в одном вопросе. Они по-разному говорили: Му Цин плавно и замысловато, Фэн Синь резко и коротко. По-разному ходили: Му Цин словно чиновник в огромной шляпе и одежде с длинными полами, а Фэн Синь слегка вразвалку, будто родился сразу в худи и брюках с растянутой резинкой. Му Цин был аккуратным и педантичным, Фэн Синь хоть и не был неряхой, но аккуратным его мог назвать только человек слепой, глухой и немой до кучи. Му Цин все держал в себе, Фэн Синь вообще ничего в себе держать не мог, даже если было очень нужно. Различия были во-внешности. В подходах к решению проблем. В отношении к людям и взглядах на дружбу. В выборе одежды. Да они даже столик в столовой не могли выбрать, чтобы не поругаться. Но вот пахли они одинаково. Фэн Синь постарался. Как-то проснулся ни свет ни заря и пошел на соседний рынок с абсолютно адекватным желанием: перенюхать все представленное там мыло, пока не найдет нужное. Если бы Се Лянь пошел с ним, то точно покрутил бы пальцем у виска. Все, друг, собирайся, отправляем тебя в дурку. Вчера вы размазывали друг другу по лицам кровавые сопли, а сегодня ты идешь и как влюбленная младшеклассница в шесть утра ищешь мыло, чтобы пахнуть, как он. Еще и пожеванную им жвачку, из мусорки достань и засунь под подушку. Но в то время, Фэн Синь не думал ни о чем неприличном. Наверное. Хотелось бы верить. Он просто видел проблему: мы разные, поэтому не можем поладить. Мы не можем поладить, поэтому Се Лянь расстраивается. Се Лянь расстраивается, поэтому я тоже расстраиваюсь. Пойду куплю мыло как у него — как самый разумный выход из ситуации, да? Примерно как-то так оно и было. Наверное. Хотелось бы верить. В противном случае придется перестать осуждать Хуа Чэна, а это в его планы не входит. Хуа Чэн — сталкер с яндере наклонностями, Фэн Синь — находчивый. Не перепутайте. Ощущение кошмара покидает его вместе с тем, как кожа белеет и идет волнами. Словно пар вытягивает удушающую черноту из расширенных от кипятка пор. Было страшно. И сейчас — страшно, хотя и намного меньше. Тяжело продолжать трястись от ужаса, когда у тебя колени и ладони в смешных белых складочках. Сон пугал своей реалистичностью. Не визуальный ряд, нет. Ему однажды и массовая резня снилась, он потом проснулся, покачал головой и пошел смеяться над видео в Доуинь. Пугали слова, исходящие от существа с лицом Му Цина. То, насколько они были правдивы. Насколько соответствовали действительности. Словно он уже давно знал их, но никак не хотел принимать. «Так чего же ты боишься, Фэн Синь?». Много чего. Но демон с пустыми глазницами был прав. Он не боялся сделать Му Цину больно. Или все же боялся? Он профессионально делал ему больно столько лет, что навык был отточен до идеала. Ссоры были привычной частью рутины. Злость, сопровождающая их с Му Цином встречи, была не квартирантом, а полноценным совладельцем жилплощади. Он наизусть знал его реакции на всевозможные выпады. Знал, что бесит его сильнее всего. Знал, но все равно злил его. Намеренно. Ненамеренно. В пылу ссоры Му Цин был почти честным, почти человеком, у которого тоже есть чувства и даже слабости. К собственному ужасу, вчера выяснилось, что есть и другие способы заставить Му Цина сбросить обычную маску слегка ехидного безразличия. К собственному ужасу выяснилось, что этот способ нравится ему намного больше. Он растирает кожу сухим полотенцем и проводит рукой по волосам, с которых летят крупные капли. Одевается. Решает сходить в магазин. И в аптеку. Головная боль, едва было отпустившая под горячей водой, накатывает с новой силой. Он наклоняется, чтобы завязать шнурки и морщится от очередной дроби по черепной коробке. Сначала в аптеку. Потом в магазин. Мерзнуть сегодня сродни акту мазохизма, поэтому он, хоть и кривится, но надевает куртку. Поворачивает ключ в замке. Останавливается. Не снимая кроссовок, идет в спальню. Роется в куче подарков. Вновь шипит от резкого движения. Находит гигантских размеров черный шарф и накидывает его на плечи. Остальные подарки остаются не распакованными. До лучших времен. Он снова поворачивает ручку и выходит на лестничную клетку. Доходит до лифта. Вспоминает, что телефон так и остался лежать на прикроватном столике. Точнее, он лежал на прикроватном столике, а потом Фэн Синь начал размахивать трясущимися руками и теперь его местоположение не столь однозначно. Он вздыхает. Не снимая кроссовок, проходит в комнату. Все равно уже натоптал, чего переживать. Находит телефон под кроватью. Вроде целый, хвала небесам. Он нажимает на экран, чтобы проверить, жив пациент или мертв. Плюсы: телефон работает. Минусы: сейчас восемь пятнадцать утра. Восемь пятнадцать утра первого января. Это сколько он получается спал? Часа четыре? Хуа Чэн недвусмысленно начал намекать, что пора закругляться в районе двух ночи. Первого намека Фэн Синь не понял. Потом Хуа Чэн минут десять показательно зевал: тут Фэн Синь тоже не понял. Потом предложил вызвать ему такси. Фэн Синь сказал: «Ребята, я могу и у вас остаться, мне так даже удобнее». Хуа Чэн зловеще улыбнулся и сказал, что машина будет через пять минут. Нужно срочно собираться, а то там ожидание платное, а деньги он не печатает. Фэн Синь хотел возразить, что печатает, видимо, иначе откуда у него их столько. Хуа Чэн улыбнулся еще более зловеще и сказал, что сейчас все поедут, всем спать пора. И им с Се Лянем тоже спать пора. Дальше слушать Фэн Синь не стал. Му Цина он застал уже у двери. Фэн Синь неловко помахал ему. Му Цин все еще смотрел на него глазами загнанной в ловушку лани. Сердце, что барахлило весь вечер, закололо еще сильнее. Так, никаких мыслей о Му Цине до завтрака. Ах да, проебано. Никаких мыслей о Му Цине до покупки таблеток от головы? Выполнимо, хоть и с трудом. Аптека была в целых десяти минутах ходьбы от дома. Да и неизвестно, работала ли она в такой час. Наушники в кармане — хорошо, не придется снова топать по еще пару минут назад чистому полу. Кошелек? Есть. Проездной? Есть. Здравый смысл? Ну тут перегибать не надо, его он дома никогда и не держал. На улице холодно. А Фэн Синю вот тепло. Ощущение до странного непривычное. Легкий морозец прикусывает его за щеки, но тело остается нетронутым. Уютно даже. Ужас. Вот он жил себе месяц назад спокойно, никого не трогал. Ходил в худи с открытым горлом, пил мерзкий растворимый кофе, не решал никаких философских дилемм о правильности своих поступков, смотрел с утра смешные тиктоки с собачками вместо мыслей об экзистенциальном ужасе бытия. А сейчас что? Не думать о Му Цине до аптеки? Проебано. Новая цель. Просто, блин, дойти до аптеки. Остальное уже как придется. Пекин выглядит не как после бомбежки — для этого есть Чуньцзэ — а как после небольшой такой локальной битвы всего с парой сотней погибших. Зевающие дворники лениво сметают рассыпанные по тротуарам конфетти и сгребают в кучи брошенные пивные бутылки. Изредка навстречу несутся курьеры на скутерах, которые, кажется, и вовсе никогда не спят. Видимо, спешат к каким-то таким же, как он, сумасшедшим, которые случайно встали в шесть утра. Или может они еще не ложились? Было бы позитивнее. Удивительным образом на улице «еще», а не «уже» темно. Фэн Синь думает, что последний раз в такую рань выходил из дома еще в университете. Небо низкое и темное, недовольно клубится облаками, которые, вероятно, тоже кто-то растряс спозаранку. Прохожих почти нет, и пустые громадные улицы выглядят как декорации к фильму про апокалипсис. С каждым шагом головная боль усиливается. Сначала стрелы, летящие в макушку, начинают сыпаться градом, а потом и вовсе как-то застревают там и живут своей жизнью, изредка напоминая мозгу, что, вообще-то, здесь инородный объект, достать не забудь. Слишком резко остановился на светофоре? Получай еще одной прямо в висок. Решил перебежать дорогу, вместо того, чтобы спокойно идти? Ну это ты, брат, уже совсем, получай сразу две. Аптека оказывается открыта. Хвала Небесам. Милая и тошнотворно бодрая старушка с толстой серебряной косой встречает его громким приветствием, от которого он сразу же морщится. — Доброе утро! С Новым вас годом! — И вас, — умудряется сказать Фэн Синь, потирая виски. А вот если бы вчера виски не потирал, то сегодня такой хуйни бы не было. Так. Закрывать надо эту каламбурошную. Таблетки. Потом суп. — Дайте что-нибудь от головы, — говорит он. Старушка уносится куда-то в подсобку, не дожидаясь окончания фразы. Прибегает, сияя улыбкой: — Держи, дорогой. Вижу вчера ты хорошо отметил, — смеется. Громко. — Ну это ничего-ничего, дело молодое. Вот тебе порошок, выпей один сейчас, а второй после еды. Таблетку от головы выпей через полчаса после порошка. Запомнил? Давай-ка я тебе побольше дам, пригодится еще! Дело молодое, надо веселиться, пока здоровье позволяет. С тебя пятьсот юаней, — проворно складывает покупки в маленький белый пакет, который выглядит чересчур пухлым для пачки таблеток. Фэн Синь кивает и сканирует qr-код. Умудряется ее поблагодарить. Стоп, когда там чего пить? Ай похуй, всего попьем и побольше. Спасибо, что она догадалась положить ему воду, а то вот он попросить ее не догадался. Он всыпает в себя странный на вкус порошок, морщится и в два глотка осушает бутылку. Хорошая вода, вкусная, из холодильника. Закидывает в рот таблетку, пытаясь проглотить ее вместе с оставшимися на дне каплями жидкости. Идет есть суп. Какой-нибудь. Лишь бы суп. У супа вайб такой, когда болеешь, неважно чем и неважно как, суп помогает как-то ментально. Может, из детства это? Мама давала, вот и ассоциируется. А стойте, мама же ему ничего не давала, маму он свою вообще и не помнит даже. Он заворачивает в какой-то переулок. Переулок оказывается правильным. Заведение «Лучший суп в городе» героически приветствует его светом в окнах и слегка приоткрытой дверью. Владельцы ЗОЖники, наверное, какие-то или психи. Себя он к ЗОЖникам явно не причисляет. К психам — может быть. — Здравствуйте, вы открыты? — говорит он, осторожно толкая деревянную дверь. — Конечно-конечно, заходи, родной. — О, еще одна бабушка. Эта с короткой стрижкой. Пекин вымер, в городе остались одни только бабушки. Апокалипсис, который мы заслужили. — Мне суп, — говорит Фэн Синь, продолжая натирать виски свободной рукой. — Какой? У нас тут большой выбор! — говорит явно довольная жизнью старушка. — Лучший в городе? — предпринимает он попытку пошутить. Проваливается, — давайте ваш любимый. — Конечно, сынок, пара минут, мы только закончили варить свежую партию, садись-садись, я принесу. Фэн Синь расплачивается. Плетется к столику. Где-то на задней части сознания радуется, что здесь не придется выбирать место так, словно ходишь по минному полю. Здесь не садись — Му Цин в поле зрения, словно его в глаза вклеили. Тут тоже не садись — тут диван убийца. Там тоже не надо, там Му Цина вообще не видно, вдруг он сзади подкрадется и всадит нож под ребра. Прямо как во сне. Только там рана уже была. И нанес ее, кажется, он. Кошмар не был особенно символичным, слова и образы били в лоб и по самым уязвимым местам. Однако Фэн Синь все равно не до конца понимал его смысл. Кто же тогда ты, Фэн Синь? Кто же? Неужели его подсознание решило, что это он — главный злодей романа. Что он предатель. Что он поступил плохо. Что он поступал плохо. Что это именно он задолжал Му Цину извинения. Но ведь, все было не так… Все ведь было не так? — Вот твой супчик, хорошо кушай и набирайся сил, — бабушка ставит перед ним гигантскую дымящуюся тарелку и тут же упархивает куда-то в подсобку. — Спасибо, — Фэн Синь пытается крикнуть ей вслед, но в голову вновь стреляют разрывной пулей. — Приятного аппетита, — говорит сам себе. Суп оказывается невкусным. Ну конечно. Жидкость с кусочками чего-то отдаленно напоминающего тофу оказывается кисло-сладкой. Консистенция тоже сомнительная — он жидкий и вязкий одновременно. Проглатываешь ложку и во рту остается масляный привкус, хотя бульон вовсе не выглядит насыщенным. Сыр там, что ли? Или просто кусок сливочного масла? Лапша еще разваренная… В общем врала вывеска, не нужно было ей верить. Он грустно вливает в себя половину тарелки, прося принести водички. Водичка оказывается платной. Так вот, как они деньги зарабатывают — на несчастных людях с похмельем, давящихся долгожданным, но мерзким супом, без возможности его даже запить. Всыпает в себя второй порошок и таблетку. Вроде становится чуть легче. Голову трудно назвать легкой и сообразительной, но она хотя бы перестает ощущаться как пульсирующий от движений воздуха нарыв. Порошков в пакете оказывается пятнадцать. Так вот почему так дорого. Так вот почему пакет такой пухлый. Так вот почему у тебя, Фэн Синь, копить сроду не получалось, ты же вообще не смотришь, за что расплачиваешься. Куда бы их пристроить-то теперь? И пойти бы куда теперь? Домой? Он курит первую с утра сигарету, с удовольствием затягиваясь. До этого боялся, что никотиновый удар вышибет из него весь дух и его просто-напросто стошнит. Улицы постепенно оживают. Люди неуверенно выползают из своих нор, чаще передвигаясь по одиночке. Гирлянды поспешно снимаются, елочки вносятся внутрь, а маленькие Санта-Клаусы в острых шапках, будто самостоятельно, скрываются в дымоходах. Контраст со вчерашним днем такой разительный, что Фэн Синь на секунду задумывается, а было ли вчера вообще? Была ли вечеринка? Эта глупая игра, которую предложил Ши Цинсюань и которая закончилась сбежавшим от него Му Цином и приветственно привставшим членом? Мое почтение, дорогие друзья, оказывается, меня жутко заводят волосы. Черные. Конкретно вот эти. Вы в шоке? Я тоже. Солнце выглядывает впервые с начала зимы. Недовольно насупившиеся облака остаются — они, успевшие смириться со своей участью, поднимаются выше, слегка прикрывая солнце. Словно защищая от любопытных глаз. Понимаем, момент невероятный, но вы его смущаете, надо срочно прикрыть. Темно-лазурное небо делает Пекин почти приветливым. Фэн Синь и сам слегка расслабляется, доставая вторую сигарету из пачки. Маленький ребенок смущенно машет ему из коляски, и он, улыбаясь, машет ему в ответ. Идея куда отправиться дальше ударяет его по голове, не думая о том, что эта самая голова еще час назад чуть напрочь не оторвалась от тела, пронзенная множеством ядовитых стрел. Он обреченно хмыкает. Ну здравый смысл он все равно из дома не брал, можно и не раздумывать особо. Он выбрасывает бычок в мусорку и идет к метро, радуясь, что сегодня кроссовки, наконец-то, не придется стирать. В метро он тут же засыпает. Словно проваливается, пытаясь урвать минуты спокойствия, так нагло украденные существом с провалами вместо глаз. Снова чуть не пропускает свою остановку. Тяжелая дверь зажевывает кусок новой курки, он силой дергает, вырывая бордовую ткань из мертвой хватки уже начавшего движение поезда. Вроде не порвал. Лицо ощущается мятым и каким-то дурацким. Опухшим или наоборот сдувшимся. В отпуск ему надо, а не вставать в семь утра первого января. Температура на улице почему-то падает. Хотя вроде должна расти, день-то вперед движется. А он вот стоит на месте. Не физически, а как-то фигурально. Топчется. Бродит в трех соснах. В голову будто напихали смоченную в аммиаке вату. И больно и как-то глухо. Как в большом зале со звонким эхом. Или как если положить маленький кусочек пирожного в тарелку для основного блюда. Есть можно, тарелка же, но что-то явно и ощутимо не так. Он недовольно щурится на непривычное солнце. Вот вечно с людьми так: солнце не светит — плохо, светит — тоже плохо. Ничего не разобрать. Он заходит в магазин, хватает очередную бутылку воды и два пакетика кошачьего корма. Старается не поднимать глаз на кассе, опасаясь вновь столкнуться с бабушкой. Бабушка спрашивает про пакетик глубоким басом, который и не звук вовсе, а скорее вибрация. Фэн Синь выдыхает, поднимает глаза на высокого усатого мужчину и довольно отвечает: «не нужно». Дали ему уже пакетик сегодня. С пятнадцатью порошочками. Хватит с него на сегодня пластмассы с ручками. Вливает в себя холодную воду, вместе с третьей по счету таблеткой от головы. Три — число счастливое, так что теперь-то уж точно поможет. Пробирается через сухую траву, решая не идти по асфальтовой дорожке. Пробирается через собственные отяжелевшие мысли, не решаясь посмотреть им в глаза. — Привет? — говорит он вполголоса, — кот, ты не помер тут? Тут же чувствует себя глупо. Ну и зачем он здесь? И почему решил, что бродячие коты обязаны оказываться в нужное время и в нужном ему месте. Они же на то и бродячие, что бродят сами по себе. Явно же не сидят на одном месте, не смотрят на реку, предаваясь своим кошачьим размышлениям. Стоит ли молоко того, чтобы пить его несмотря на последующее расстройство желудка? Скольким прохожим в год можно позволить почесать себя за ухом? Навязано ли обществом их противостояние с собаками или ненависть к ним осознанный выбор каждого уважающего себя кота? Или типа того. Сегодня воду в реке по мановению волшебной палочки заменили на блестящие белое молоко. Почти недвижимое. Словно залили внутрь сгущенный утренний туман. Наверное, это так падает свет. Наверное, это грязная пленка промышленных выбросов рассеивает солнечные лучи. Наверное, речной дух, сдавшись, все же махнул рукой и покинул это место. Наверное, прийти разговаривать с кошкой это вершина того безумия, что ходит за ним по пятам. «Так чего же ты боишься, Фэн Синь?». Много чего. Он подходит к реке чуть ближе. Всего на шаг. Ветер чуть колышет ее части, не давая полностью замереть. Но зеркальные участки остаются, разрастаются в присутствии лишь легкого бриза. Недвижимые. Давно забывшие, каково это — отправляться вскачь. Он видит свое лицо в отражении. Чуть припухшее, в обрамлении черного шарфа, что длинными концами касается бедер. Он смотрит на себя. Смотрит на реку. Смотрит на них вместе, словно это два персонажа истории, где он — лишь ленивый автор, который не совсем уверен куда герой должен отправится дальше. Чего же ты боишься, Фэн Синь? Глаза вопросительно глядят из мутно-белой жидкости. Тебя. Глаза замирают, вгрызаясь в сознание. Сосредотачиваются на нем. На себе. На неестественного цвета воде, что неподвижна, будто ожидает чего-то. Себя. Ветер легко поднимает кусочек черного шарфа. Гладкое зеркало идет рябью, пряча наваждение в речной глубине. Оплетает любопытные взгляды водорослями, затягивая их туда, где они никогда не смогут добраться до его горящей под пристальным вниманием кожи. Небо, стягиваемое вниз облаками, угрожающе нависает над широкой речкой. Лазурно-синее, но не кажущееся приветливым. Фэн Синь чувствует легкое касание к лодыжке. Потом еще одно. — Привет, кот. Спасибо, что пришел, — говорит он, отрывая взгляд от спасительной ряби. — Я тебе покушать принес. В этот раз, вроде, что-то нормальное. Будешь? Кот слабо мяукает. Он выдыхает. Выпускает утренний страх вместе с нагретым легкими воздухом. Прикрывает глаза и считает до трех. Раз. Кажется, прошлое все же должно оставаться в прошлом. Два. Кажется, фразу «Му Цин нравился ему» пора перенести в настоящее время. Три. Кажется, сейчас он будет изливать душу кошке. Осторожным движением он разрывает пакетик с курицей в брусничном соусе. Вываливает его на кусок чистого асфальта, потому что миску купить не догадался. Кот заинтересованно наблюдает за этим действием, сохраняя почтительное расстояние. Медленно обходит угощение полукругом, смотрит на Фэн Синя, нюхает этот гастрономический шедевр из пакетика. Отворачивается и отходит. — Ну ты чего? — разочарованно тянет Фэн Синь, действительно расстраиваясь. — А я тебя с Новым Годом пришел поздравить. Угощайся, оно не отравлено, я же при тебе пакет открыл. Кот издает вопросительное «Мяу» и подходит, чтобы понюхать непривычно толстые слои одежды, скрывающие тело, словно броня. Бахрома на концах шарфа привлекает его внимание, и пушистый речной дух на пробу трогает ее лапой с устрашающе длинными когтями. — Нравится? — Фэн Синь чуть приподнимает шарф так, чтобы кот мог немного поиграть со свисающими нитями, — мне подарили. Так что его тебе отдать не смогу. Кот, кажется, не расстраивается. Продолжает трогать шарф лапками, словно не может определиться — порвать или погладить. Шарф, хвала Небесам, пахнет лишь новой, только принесенной из магазина вещью. Чуть-чуть пыли, щепотка чего-то резко кислого, смутно напоминающего человеческий пот, немного электричества, которое питает яркие флуоресцентные лампы на стеллажах. Постирать его своим мылом, что ли? Чтобы каждый раз, когда кусок ткани тяжелыми складками ложился ему на шею, это ощущалось как прикосновение от человека, который в жизни не позволил бы себе ничего такого. Му Цин был сдержанным до зубного скрежета. Со всеми, кроме него. На Фэн Синя он орал похлеще глуховатого сапожника, и это отчего-то ужасно льстило. Ему нравилось смотреть, как Му Цин чуть себя отпускает. Разрешает себе чуточку больше, чем с другими. Даже если это значило, что ему только что прилетело в солнечное сплетение. В такие моменты он переставал быть бесцветно вежливым и превращался в обычного подростка, в обычного человека, с которым можно было сходить в кафе или в кино после школы, даже обсудить особенно раздражающего учителя по математике. Вот только в кино или кафе они не ходили. Не вдвоем. Вдвоем им было неуютно и даже неловко. И ругаться они начинали отчасти из-за выработанной годами привычки, которая давала ощущение «привычного» и позволяла дышать без клокочущих в горле хрипов. Расшевелить этого трудного в понимании человека было у Фэн Синя вместо извращенного хобби. Приобретенное осознание, что существуют и другие более приятные способы его «шевелить» душевного спокойствия не добавляли. Он пропустил куранты, но загадал «быть добрее», не имея в виду ничего конкретного. Смутно вспомнив разговор с Хуа Чэном почти месяц назад и вдохновившись рассказом Хэ Сюаня на горящем огнями балконе. Что значит «быть добрее» в его перевернутой с ног на голову реальности? Он вроде и так не злой? Говорил ли он Му Цину когда-то, как сильно он восхищается его трудолюбием, умением слушать себя, принимать трудные решения, когда это необходимо, и никогда не избегать ответственности? Он никогда не жаловался. Он не был героем, он никогда им бы и не стал, но он был честным и справедливым почти до жестокости. Успел ли Фэн Синь за годы дружбы сказать Му Цину честное и искреннее «спасибо» хотя бы за что-нибудь? Вряд ли. Он не помогал и не хвалил его чисто из принципа. Му Цин казался честолюбивым гордецом, и подпитывать его самолюбие Фэн Синь желания не имел. Не зря же до них у Му Цина друзей никогда и не было. Но что если, просто если, Му Цин вовсе не был злым демоном из страшилки на ночь. Что если он был обычным человеком, который не совсем понимал, как нужно общаться, и немного боялся их почти против воли навязанной дружбы? Он не умел просить о помощи — даже о том, что у него голова болит сказать нормально не мог. Лишь сидел весь бледный и насупившийся, словно полярный филин. И чего же Фэн Синь от него, интересно, ждал все это время? Что человек, которому никто и никогда не показывал, как может быть легко и приятно делиться с кем-то своей болью и радостью, у которого не было ни друзей, ни родственников кроме мамы, вдруг однажды проснется утром и решит, что отныне и навсегда будет доверять каждому встречному и вообще станет ласковым и приятным? Да он даже напиться не может по-человечески! Наверняка был в ужасе от того, что привычный контроль ускользает из его изящных на вид пальцев. Фэн Синь был с ним терпеливым. Но добрым? Понимающим? Никогда. Он вечно требовал от него что-то, вечно ждал чего-то, никогда толком не объясняя чего ждет и требует. И это, сейчас, по прошествии стольких лет казалось каким-то неправильным и даже глупым. — Кот, вот что ты думаешь… — начинает он, выныривая из потока сознания. С удивлением обнаруживает, что курица исчезла, а кот длиннющим языком слизывает остатки угощения с щек. — Ты все съел? Может, и погладить себя разрешишь? Жаль, коты не умеют иронично приподнимать бровь. Этот бы точно поднял. Еще бы и рот скривил, если бы лицевые мышцы позволяли. — Ладно, я понял, не наглею, — Фэн Синь вскидывает руки, принимая поражение. Кот смотрит на него чуть более внимательно, чем ожидаешь от существа с мозгом, весящим тридцать граммов. Принюхивается. И садится рядом. Фэн Синь думает всего секунду и тоже садится. Небольшой асфальтовый островок сухой, но холодный. Кот поворачивает голову и наверняка думает, что он сумасшедший. А он уже как-то и не спорит. Смирился. — Ну и как тебе тут живется? Не обижают? — Фэн Синь пытается вовлечь кота в диалог, но тот лишь поворачивает голову на воду, не издавая ни звука. День только начался, а солнце уже в зените. Катится по тяжелому зимнему небу на удвоенной скорости. Моргнешь — и уже вечер. Будто оно тоже желает поскорее сбежать от этой мерзкой погоды и скрыться где-то там на более теплом полушарии, чтобы отдохнуть в тени оплетенных лозой джунглей. Ветер стихает, и вода в точности повторяет очертания моста, что расчерчивает бледный поток черной полосой, словно огромный порез. Длинный. Глубокий. Такой, что простирается до самой речной плоти. Ощетинившиеся голыми ветками деревья кажутся одряхлевшими руками, желающими дотянуться до них сквозь магическое зеркало. Портал, что пропустит легкую как перышко саблю, только для того, чтобы приставить ее Фэн Синю к горлу. Водяное зеркало манит и отталкивает его. Оно заставляет смотреть на себя внимательно. Как-то по-настоящему. Словно ты действительно смотришь не на отражение, мельком пойманное в припудренном паром зеркале в ванной, а на себя целиком. На себя как человека. На личность со всем ее грузом уже принятых и еще не принятых решений. — Я пообещал в этом году быть добрым, не знаешь случайно, как это? — спрашивает Фэн Синь у кота и у самого себя заодно. — Я сказал, что хочу быть подобрее ко всем, но на самом деле, я со всеми и так ничего. Я только с одним человеком мудак. Всегда казалось, что он это, вроде как, заслуживает. А сейчас почему-то не кажется. Как думаешь, что мне делать? Кот не поворачивает голову. Все также смотрит на что-то впереди. Все также гипнотизирует воду своими ярко-желтыми глазами, словно там, в воде ответ и скрывается. Ну или о рыбе думает, Фэн Синь не уверен. — Что б придумать-то такое. Я в этом не силен, знаешь. В школе если я с кем-то ругался, Се Лянь всегда появлялся словно из ниоткуда и объяснял человеку, что я ничего плохого в виду не имел. Я обычно и не имел. А тут… Теперь у Се Ляня своя жизнь, а я вроде как сам по себе. Теперь вот с тобой разговариваю, глупо, да? Кот мяукает. — Ну, блять, спасибо. Я ему тут душу изливаю, а он издевается, — Фэн Синь хмыкает. — Кажется тот человек, ну с которым я был мудаком, мне нравится. Кошмар, да? В говне я по самые уши. И чего делать теперь? Задница дарит ему ощущение куска мяса, который только что достали из морозильника. Фэн Синь садится на корточки и засовывает руку в задний карман. — Если предлагаешь перестать вести себя как мудак, то даже не предлагай, я, видимо, с ним нормально себя вести разучился. Мяу. — Нет, заново научится тоже не вариант. Наверное. Он меня раньше убьет, чем я пойму, что к чему. Мяу-мяу. — Пиздец и не говори. Вот ты как даешь людям понять, где тебя гладить можно, а где нет? Кот вдруг вскакивает, шерсть тянется вверх, словно его коснулся призрак. Начинает шипеть. Рядом пробегает спущенная с поводка собака. Затем, очевидно, ее крошечная хозяйка, которая пытается ее догнать. Едва собака скрывается из виду, кот вновь садится рядом, поворачивая на него голову. — Разумное замечание, — Фэн Синь кивает и думает, не сходить ли все же к доктору, — он, кстати, тоже так умеет. Значит, пары царапин мне точно не избежать, да? Кот легко тыкает его носом в развязанный шарф, концы которого Фэн Синь заботливо положил на колени, чтобы не пачкались. Он осторожно протягивает руку. Кот придирчиво обнюхивает теплую ладонь. Легко тыкается в нее, все же разрешая погладить. Фэн Синь широко улыбается и чешет ему за ухом. — Какой ты, оказывается, ласковый, — тихо смеется он, снова и снова проводя пальцами по короткой и блестящей шерсти, — спасибо, что выслушал. Теперь, мне, наверное, надо идти, — он тянет руку дальше, гладя узкую черную спину, которая слегка вибрирует от удовольствия. — Но я обязательно еще раз приду, хорошо? Кот полумяукает полуфыркает, но тут же разворачивается и уходит вдаль, вальяжно прогуливаясь по центру заасфальтированной дорожки.

***

— Привет, — говорит он, размашистым движением закидывая бычок в мусорку и толкая деревянную дверь. Понимает, что начал говорить раньше, чем зашел, и его, наверняка, никто не услышал. — Привет, — повторяет он пустому залу, — ты жив тут? — Да, — голос из ниоткуда. В кофейне нет ни единого посетителя. Му Цина тоже не видно, но не мерещится же Фэн Синю его голос? Он проходит в зал дальше и осматривается. Стулья расставлены по местам, чистая посуда приветливо выставлена на стойке, индикатор на кофемашине горит — включена. Му Цин оказывается в подсобке, дверь в которую приоткрыта. Фэн Синь находит его спустя пару минут блуждания по крошечному помещению и тщательной проверки места за баром. В подсобке тесно и душно. Маленький серый столик, очевидно купленный в одном из недорогих сетевых магазинов — прямая противоположность мебели в зале, которую, кажется, украли с винтажной барахолки. Коробки, которые он собственноручно свалил в огромную кучу всего около недели назад, теперь аккуратно теснятся на стеллаже, доходящем до потолка. Фэн Синь надеется, что на самом верху хранится что-то типа салфеток или туалетной бумаги, иначе захочешь достать что-то с последней полки — придется неизбежно балансировать на стуле, который тут и поставить-то нормально негде. Можно ведь и голову себе случайно проломить, если какой сироп из рук вывалится. Неужели Му Цин сам туда коробки забрасывал? Коробки, кажется, стоят везде: маленькие, большие, на стеллажах, под столом, на столе, даже на втором стуле стоит большая коробка, пахнущая кофейным зерном. Стены, слишком близкие и облепленные коробками, создают легкое ощущение клаустрофобии. Окна нет. Свет бьет в глаза холодным флуоресцентом, словно они находятся в операционной. Му Цин сидит за столом, опустив голову на согнутые в локтях руки и прикрыв глаза. Фэн Синь видит через дверную щель. Он заходит. Му Цин мгновенно выпрямляется, поднимает голову и закидывает ногу на ногу. Небеса, ну не убью же я тебя, чего ты так дергаешься? — Взял бы выходной, если плохо, — начинает Фэн Синь, пропуская этап с любезностями. — Мне не плохо, — Му Цин смотрит ему в глаза. Мягкие коричневые тени отливают болезненной синевой, а руки, аккуратно сложенные на коленях, слегка подрагивают. Фэн Синь вздыхает. — Чего ты вообще тут сидишь? — спрашивает он, начиная злиться. Мысленно уговаривает себя злиться потише и исключительно в своей голове. — А тут сидеть запрещено что ли? — закатывает глаза. — Ну уволь меня. Фэн Синь вздыхает еще раз. Шумно. С чувством. — Да кто я, по-твоему? Пошли давай в зал, здесь душно. И ярко. — Мне и тут неплохо, — кривится. — Я тебя сейчас на руках вынесу нахуй. — Сука. — Стараюсь. Пошли, — говорит Фэн Синь и протягивает руку, чтобы помочь ему встать. Руку Му Цин игнорирует. Встает сам. Видимо, слишком резко. Видимо, перед глазами плывет. Он хватается за угол стола, второй раз откидывая его руку. Фэн Синь точно когда-нибудь просто его убьет. Вместо этого он снова вздыхает. Третий раз. Счастливое число, хули. Все у него теперь по три. Проходит обратно в зал и методично выключает торшеры через один. Открывает окна и дверь, подпирая ее низким стулом. Наливает воду из фильтра. Хочет бросить стакан Му Цину в недовольное лицо, но вместо этого ставит его на стол. Шуршит пакетом, выуживая из него волшебный порошечек и блистер с обезболивающим. Шипит на Му Цина, который пытается пробраться за бар. Молча тыкает ему на диван. Тот презрительно фыркает, но на диван идет. Фэн Синь все же бросает в него порошок, целясь в руки. Му Цин пытается его поймать, но промахивается, и он приземляется ему на колени. Ох, блять. — Я не уверен как их пить, если честно. Я выпил все сразу, вроде помогло — говорит он, все же подходя ближе и выкладывая таблетки на столик. — Все у меня в порядке. — Ага, я вижу. Пей. — Ты что там делаешь? — спрашивает Му Цин, делая крошечный глоток воды. Проверяет, видимо, отравлено или нет. — Чай. Кофе точно получится хуевый, а ты хуевый явно не будешь. С чаем накосячить шансов меньше. — Зачем? — Чтобы тебя, дурака, отпоить. — В порядке я. — Да ты умрешь, что ли, если скажешь, что у тебя бошка болит? — все же кричит он. Му Цин дергается и кривится, не успевая себя поймать. Показательно закатывает глаза, видимо, вновь желая сказать какую-то колкость. — Бля, извини, — опережает его Фэн Синь, опуская голос до полушепота. — Умоляю, сиди молча и жди. Му Цин действительно замолкает. Невероятно. Фэн Синь раскручивает различные банки, проверяя их содержимое, и старается не шуметь. Заваривает зеленый чай, параллельно с этим маринуясь в ужасающем миксе из сочувствия и раздражения. Нет, правда, умрет он что ли, если признает, что ему плохо? Пиздили его, что ли? Ах да. Ну он-то не за это. Вроде. — Чай. С сахаром. Да, с сахаром ты не любишь, но, говорят, с сахаром лучше помогает. Таблетку выпил? — Да, мамочка, — говорит, прикасаясь к чашке двумя руками. — Вот и отлично. Фэн Синь раздумывает, сесть ли ему рядом. Ну точно разорется, только словесный поток ему заткнули. Надо конфет купить и закидывать ему в рот, чтобы не болтал. Фэн Синь берет низкий стул и приставляет его сбоку. Бездумно рассматривает старенькие обои с ботаническими иллюстрациями. Выцветшие зелено-золотые узоры: вьюнки и крошечные ягоды, которые повторяются с шагом сантиметров в десять. Около большого шкафа с книгами часть полотна чуть отошла, обнажая старую пожелтевшую подложку. Над баром он видел россыпь мелких коричневых пятен. Кофейник, что ли, как-то взорвался? Надо бы предложить Пэй Мину поклеить фартук над баром, убираться станет намного легче, да и пятна можно будет закрыть. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Му Цин, и Фэн Синь слегка вздрагивает, задумавшись о проблемах потенциального ремонта. — А ты? — У меня, вообще-то, рабочий день. — Пэй Мин сумасшедший, что ли? Кто сегодня в кофейню потащится?! — спрашивает он, вновь забывая про громкость голоса. Вспоминает на середине фразы, поэтому восклицание уходит в шепот. — С утра пришло человек тридцать, что для этого места уже толпа. Тихо стало всего с полчаса назад. К тому же, ты же тоже тут, — Му Цин отпивает из полупустой чашки. — Так ты с больной головой тут с утра работаешь, что ли? — здесь выходит наоборот — он начинает с шепота, а заканчивает почти криком. Закашливается. Му Цин прыскает и прячет лицо в чашке. Фэн Синь чувствует, что один удар сердца вместо крови гонит по телу электричество, которое тут же распространяется по всему телу. — Мне было плохо с утра, я подумал, что тебе может быть тоже, — слова льются потоком, не проходя никакой фильтрации, — и я был тут рядом. И хотел с тобой поговорить. А еще ты такой мерзкий, когда у тебя что-то болит, просто кошмар. Му Цин чуть прыскает, вновь прикрывая рот изящной ладонью. — Обычно ты говоришь, что я всегда мерзкий. — Я больше так не буду? — вновь полушепотом говорит Фэн Синь, пытаясь обработать происходящее. Они разговаривают. Не ругаются. Му Цин даже улыбнулся. У него жутко милая улыбка и дурная привычка прятать ее рукой. Он бы связал ему руки, но боится, что это последнее, что он сделает в жизни. Улыбаясь, Му Цин всегда жмурит глаза, будто от солнца, и нос у него чуть вздрагивает. — Конечно будешь, — говорит Му Цин, тоже понижая голос. — Не буду. И я хотел кое-что с тобой обсудить. — Ну обсуждай. Фэн Синь собирается с духом. Так, главное не завалить все, как в прошлый раз. — Вчера ты согласился сняться для рекламы кофейни, ты…это помнишь? — осторожно начинает он. — Конечно я помню, — выделяя последнее слово, — почему бы мне это не помнить? — Ты ведь… Неважно. Ты все еще согласен? — говорит он, в надежде, что формулировка правильная. В надежде, что вчера что-то все же неощутимо сдвинулось, изменилось хотя бы совсем чуть-чуть. Что его шаг чуть легче, чем раньше, и цапля все же успела немного к нему привыкнуть. Он все еще по колено в воде и капли стекают с резиновых сапог с оглушающим в полной тишине плеском, но гордая птица чуть склоняет голову, будто спрашивая: «Ты еще тут? И зачем?». Все было так давно, Му Цин, давай попробуем сначала. Я был дураком, признаю, я и сейчас прошу советов у кошки, так что сильно умным быть не обещаю, но я бы хотел научиться тебя понимать. А еще меня бесит, когда ты со мной не разговариваешь. — Почему это для тебя вдруг так важно? — спрашивает он, после паузы. Тонкая черная водолазка, плотный фартук, что обнимает фигуру. — Я просто хорошо делаю свою работу, — отвечает Фэн Синь заглядываясь на то место, которого вчера касались длинные серьги. Теперь они исчезли, а хвост вернулся на свое законное место. Жаль он не успел сделать фото. Было по-настоящему красиво, без даруемого алкоголем преувеличения. И он очень хотел бы посмотреть на его распущенные волосы еще один раз. Му Цин скептически приподнимает бровь, не удовлетворенный ответом. Фэн Синь на него не смотрит. Точнее смотрит лишь краем глаза. Ловит его движения и мимику уголком глаза, так, чтобы скорее догадываться, что он делает, а не видеть. Его лицо часто было выученно бесцветным, а потом всего через секунду Фэн Синь сгибался от боли, которая яркой вспышкой прилетала в скулу, грудь, живот или куда-либо еще. Разгон от нуля до сотни был мгновенным и прочитать его было нельзя. Если бы он играл в дартс, то не был бы уверен, попадают его дротики в цель или болтаются за пределами поля. Он вечно говорил не то, или наоборот именно то, что говорить было нельзя, и сейчас с непривычки слова подбирались с огромным трудом. Он был шахтером, что искал алмазы в грязной и твердой породе. Бил киркой на протяжении нескольких часов, придирчиво осматривал находку и тут же выбрасывал ее в растущую кучу пустых булыжников. «Потому что ты такой красивый, что сюда сбегутся все девчонки. Мальчишки, вероятно, тоже. Место станет невероятно популярным, и я получу премию, которой хватит, чтобы свозить тебя на Мальдивы» — сразу летит в мусорку. «Потому что я хочу смотреть на тебя и дома. По вечерам. Желательно так, чтобы ты этого не знал и, потому, не мог послать меня нахуй» — тоже летит к выброшенным камням в пыльную кучу, которая вот-вот закроет ему выход из шахты. Возможно, это и правда, но говорить мы этого, пожалуй, не будем. «Потому что, ты отлично для этого подходишь» — тоже, очевидно, не то, потому что это еще в прошлый раз не сработало. Му Цин, устав ждать, встает с места и идет за бар. Что-то моет, пока Фэн Синь продолжает сосредоточенно гипнотизировать одну точку. А почему это для него так важно? Ну, разумеется, кроме уже перечисленных причин. Если подумать, то Му Цин никогда не любил делиться тем, что ему нравится, и «не любил» здесь серьезное преуменьшение. Скорее ненавидел. Просто не выносил. Вытащить в интернет дело, которое доставляет ему удовольствие, было рискованным и жестоким предприятием с предсказуемо негативным финалом. Так и зачем ему это? Большая керамическая чашка опускается перед ним с тихим, но звонким звуком, и Фэн Синь вздрагивает. Вопросительно смотрит на Му Цина, который неопределенно машет рукой и вновь скрывается в подсобке. Чашка. Не бумажный стаканчик. Вообще если задуматься, то он всегда подавал ему кофе в посуде для «здесь», а не «с собой». То есть, по идее, выгонять он его не хотел. Хочется верить, что это тихий знак того, что он, в общем-то, и не против его компании. Или просто любит мыть посуду. Фэн Синь делает глоток. — Эй, вообще-то, я не люблю с сахаром! — кричит он, в надежде, что в подсобке, или где там Му Цин, его слышно. — Я, вообще-то, тоже, — голос оказывается намного ближе. Наверное, Му Цин за баром, но ощущается, будто-то он стоит у него за спиной. Фэн Синь не поворачивается, но слегка улыбается, отпивая свой горячий американо. Он вдруг вспоминает, что все еще в куртке. И в шарфе. И что ему вовсе не жарко, а значит, помещение он проморозил прилично. Встает. Закрывает дверь, ставя стул на место. Окна закрывает тоже. Все же оборачивается, тут же об этом жалея. Му Цин следит за ним взглядом, облокотившись на барную стойку. Наблюдает с нескрываемым удивлением, словно он — диковинный зверь с тремя головами, что выбрался на свободу из клетки и теперь разгуливает по городу как ни в чем не бывало. Фэн Синь сглатывает. Вот бы его понюхать. Ну, не в извращенном смысле, вовсе нет. Просто ему только что пришло в голову, что он-то приперся в кофейню во вчерашнем подарке. А Му Цин? Его шампунь Му Цин использовал? Надо было, конечно, его открыть перед тем как дарить, чтобы знать, как он пахнет. Хотя, если запах отличается от предыдущего — его он помнит до боли отчетливо — значит, наверное, использовал. Как понюхать человека так, чтобы он ничего не заподозрил? — Так что? Почему ты так прицепился к этой идее? — Му Цин дает ему второй шанс, чтобы сказать что-то вразумительное. Щедрость невероятная, так что нужно непременно им воспользоваться. Так почему? — А тебе нравится тут работать? — вдруг спрашивает он, неожиданно даже для самого себя. — Не жалуюсь. — А почему? То есть… почему нравится, а не почему не жалуешься, — добавляет он, вновь путаясь в словах. Пауза. — Мне нравится кофе и его варить, — медленно, — зачем спрашиваешь? — Просто я тут думал… — интересно, о чем он думал? — Рекламой может заняться и Ши Цинсюань. И я мог бы кого-то нанять или просто выкладывать фото, работало бы хуже, но… Было бы здорово, чтобы о кофейне рассказывал тот, кто в этом разбирается и кому нравится то, что он делает. Люди обычно такое чувствуют. К тому же, ты хорошо сочетаешься с атмосферой этого места… — добавляет он как-то обреченно. — Хорошо сочетаюсь? Я что, по-твоему, стул? — говорит Му Цин, почти веселясь. — Нет, я… То есть ты… Ну тут все такое эстетичное… Стиль dark academia, знаешь? Я изучал… — Ты изучал? — Му Цин приподнимает бровь. — Конечно я изучал. Имидж и эстетика очень важны для рекламы, я же не первый день этим занимаюсь, — Фэн Синь раздраженно фыркает. — Да и я не об этом. Я подумал, что тебе могло бы быть интересно рассказать почему тебе нравится это место и кофе… Но только если ты действительно не против. Вот. Ну, пизда ему. Точно. У Фэн Синя пунктик на то, чтобы Му Цин вел себя как нормальный человек и делился хоть чем-нибудь хоть с кем-нибудь. С этим уже смирились. У Му Цина пунктик обратный, а именно — на подобные запросы плеваться отборным ядом. Му Цин выпрямляется и кивает. Стоп. Му Цин, что? Видимо Фэн Синь снова выглядит как выбрашенная на берег рыба, та, что почти при смерти. Он глупо распахивает глаза, не ожидая такого ответа. — Что ты, блять, так удивляешься? Я же уже вчера согласился, — он скрещивает руки на груди и отворачивается к стене, поправляя какие-то банки. — Да, но… — Если не устраивает, то я откажусь, — недовольно бурчит его спина. — Все устраивает. — Вот и молчи. — Я и молчу. Голова прошла? — Это так ты молчишь? — Фэн Синь не видит, но готов поспорить, что он закатывает глаза — Но есть условие. — Какое? — Я не хочу светить лицо, снимай без него, — он разворачивается. Фэн Синь смотрит на его лицо с коричневыми тенями, острыми скулами, белоснежной кожей и морщинкой между бровей. Думает: «Жаль». Отвечает: — Хорошо. — Вот так просто? — А что еще что-то надо? — Нет. Хорошо. Му Цин смотрит на него. Молчание вновь развешивается между ними тонкими и острыми нитями, сделанными из хрусталя. Видимыми только если на них по-особенному падает свет. Фэн Синю кажется, что они чуть менее смертоносные, чем вчера, но взгляд отвести не решается. Смотрит ему в глаза, которые умелый художник нарисовал угольной тушью. Сейчас они не были похожи на дыры, как в его сне. Он не видел, но чувствовал в них мягкий рассеянный свет, будто капля молока в крепком эспрессо. Му Цин снова держится ровно. Не вымученно ровно, а привычно напряженно, словно всегда ожидает атаки или подвоха. Наверное, ему все же стало немного лучше и это радовало до одурения. А еще они разговаривали. Вдвоем. Фэн Синь хотел бы сказать, что это был их самый длинный разговор со времен школы, но нет. Скорее это был их самый длинный разговор за всю историю их крайне сомнительной дружбы. Колокольчик приветственно звякает, пропуская внутрь замершую высокую девушку. Потом мужчину с огромной вязаной шапкой. Потом пару смеющихся подростков. Взгляд приходится оторвать. Он в пару глотков вливает в себя остатки все еще горячего кофе, слегка обжигая язык, но вовсе из-за этого не расстраиваясь. Он снова, наверное, светится глупой улыбкой, но решает не проверять. Он неопределенно машет рукой и скрывается за дверью. «Хорошо» — повторяет он про себя. Такое условие его более чем устраивает.