RenkazaWeek 2025

— Простите, мы знакомы? Этот простой вопрос израсходовал все его душевные силы, хотя вообще-то Хакуджи был не из робких. Заткнуть какого-нибудь выскочку он мог легко и с удовольствием, но теперь, кажется, ситуация была не та. Бледный мужчина с огненными волосами, одетый в худи и тёмные джинсы, бросил на него единственный мимолётный взгляд и покачал головой. — Не припомню, — мягко сказал он, проходя мимо. Хакуджи остался в переулке один. Ощущение, что он сходит с ума, дружески похлопало по плечу и шепнуло, что уходить в ближайшее время не планирует. Ведь они точно, совершенно точно были знакомы. Эти мысли крутились в голове, как лошадки на детской карусели, всю дорогу домой. Он пытался понять, где уже видел этого человека, эти волосы, похожие на разгорающееся пламя, но предательница-память упорно отказывалась помогать. Более того, вкидывала совсем уж нелепые картины: полумрак спальни, прикосновения холодных, но мягких пальцев к шее и чувство блаженного, безмятежного покоя. Что за нелепица? Вздохнув, Сояма толкнул дверь своей небольшой квартиры. Ему определенно стоило смотреть поменьше дорам. Следующие дни он был невнимателен, на вопросы однокурсников отвечал невпопад и всё высматривал, не мелькнёт ли поблизости всполох огненных волос. Переходил дорогу, но смотрел не на светофор, а на прохожих, будто и правда надеялся увидеть среди них жизнерадостно-жёлтое худи. Так, в неясном ожидании, прошло несколько дней. Той ночью Хакуджи лежал в кровати и никак не мог уснуть: полная луна действовала на него как-то странно. Ощущение, что что-то должно произойти, никак не уходило, вызывая приятное волнение. И ощущение не обмануло. В окно постучали. Негромко, всего два раза. Тук. Тук. Не ощущая ни страха, ни удивления, Хакуджи выскользнул из-под одеяла и, подойдя к окну, одернул занавески. Там стоял, конечно же, он. — Можно войти? — прозвучало сквозь стекло, и Хакуджи вновь ощутил в груди тепло, объяснение которому пытался найти все эти дни. Он и сам не услышал, как прошептал «да», лишь ощутил скрипнувшую в руке защёлку и ворвавшийся в комнату прохладный ночной воздух. Мужчина легко переступил подоконник и оказался в квартире. В скудном свете уличных фонарей его волосы казались расплавленным золотом, резко контрастируя с гипсовой бледностью лица. Он выглядел как античная статуя, на которую уже позже, в музее, нацепили парик из живого огня. — Выходит, всё-таки знакомы, — зачем-то сказал Хакуджи, отступая от окна к кровати, чтобы пропустить ночного гостя. Рыжевато-жёлтые глаза скользнули по комнате, быстро и без интереса пробежалась по полке с играми и вновь вернулись к Хакуджи. — Выходит, да. Прости, что соврал. Одним движением задёрнув занавески, гость шагнул вглубь комнаты. — Можно? — вновь спросил он, на этот раз глядя на кровать. Хакуджи молча кивнул. Не сводя с него взгляда, мужчина бесшумно опустился на простыню и протянул ему руку. Хакуджи её взял — пальцы кольнуло холодом — и, уступая молчаливой просьбе, присел рядом. Некоторое время мужчина смотрел на него, будто любуясь, а потом медленно, точно давая ему время отпрянуть, потянулся лицом к его шее. Хакуджи не отпрянул. Он вдруг ощутил, как холод, исходивший от гостя, встречается с жаром его собственного тела. — Рад снова тебя видеть. Боль кольнула двумя острыми булавками, но почти сразу сменилась приятным теплом. Хакуджи ощутил, как по шее течёт что-то горячее, как холодный язык нежно собирает это с его кожи, становясь тёплым. Он прикрыл глаза, ощущая, как под ними мерцают звёзды. Жар пронёсся по всем венам и артериям, по самым крошечным сосудам, о существовании которых он и не догалывался. Он притянул мужчину к себе, обвив руками за талию. Хотелось кричать от радости и прыгать до потолка, и в то же время не хотелось, отчаянно не хотелось прерывать его. Со звёздами в голову пришли и воспоминания. Не все, но многие. Другие ночи, другие укусы. Но слова были теми же — «Рад тебя видеть». И имя — знакомое, нежно согревающее и обжигающее одновременно. Кёджуро. Внезапно губы оторвались от шеи, и прежде, чем Хакуджи успел возразить, встретились с его собственными. Разогретые его кровью, с привкусом соли и железа, они требовательно сомкнулись вокруг, и Сояма с готовностью ответил на поцелуй. И вновь звёзды замерцали под веками, а рука сама скользнула под футболку, касаясь торса, ощутимо потеплевшего, но всё ещё слишком холодного для живого человека. В странном, жадном порыве он потянулся к застёжке джинсов, но рука Кёджуро мягко остановила его. — Не сейчас, — шепнул он ему в губы, но тут же отстранился и продолжил уже серьезнее: — Ты под действием магии. Не полностью, но всё же… Можем продолжить этот разговор в другой раз, но уже без укусов. Тогда ты сможешь решить, действительно ли этого хочешь. — Пф, скучный ты. — Хакуджи разочарованно откинулся на подушки. Странное, пьянящее ощущение ослабло, но желание коснуться Кёджуро никуда не делось, и пришлось насильно отвлекать себя трещинами на потолке. — Во всех приличных вампирских романах на этом моменте уже вовсю скрипит кровать. — Ты читаешь вампирские романы? Повернув голову, Хакуджи вновь взглянул на Кёджуро, на его улыбающиеся губы, измазанные алым. Он знал, что его собственные выглядят точно так же, однако сейчас это волновало его меньше всего. Куда важнее было другое. Лицо мужчины… оно больше не казалось неживым. Здоровый румянец разукрасил бледные щеки, а в глазах, которые раньше казались мёртвым расплавленным янтарём, теперь плясали веселые огоньки. — Пока нет. Но скоро, видимо, начну. В реальности-то мне не светит, — театрально вздохнул Хакуджи. Кёджуро усмехнулся, глядя на него сверху вниз. — Кто знает, — произнёс он загадочно. Легко встряхнув подушку, он устроил её на кровати и прилёг рядом. Теперь какие-то десятки сантиметров отделяли их головы, повёрнутые друг к другу. Хакуджи вновь стало жарко, хотя Кёджуро, он ощущал это даже на расстоянии, оставался всё таким же холодным. Лёгкое головокружение от кровопотери было приятным. Как и странное, противоестественное ощущение спокойствия, которое рождала близость этого существа. Лёжа на кровати рядом с вампиром и разглядывая потолок, Хакуджи вспомнил, как впустил его впервые. Такая же лунная ночь, тот же стук в окно — тук-тук — силуэт за окном и вопрос, прозвучавший в этих стенах уже так много раз, что даже они наверняка его запомнили. «Можно войти?». Вспомнил, как лежал на этой же кровати, уткнувшись лицом в его грудь, а вампир гладил его по волосам и говорил, что всё будет хорошо. Он вспомнил всё. Только для того, чтобы с рассветом снова забыть. — Почему ты стираешь мне память? — спросил он то, что неизменно омрачало каждую их встречу. — Так положено. — Кажется, в голосе Кёджуро впервые за вечер проклюнулось сожаление. — Правила, видишь ли. — А нарушить их нельзя? — спросил Хакуджи с тоской, которую не смог скрыть. Кёджуро мотнул головой, не поднимая её с подушки. — Это лучше и для тебя, — сказал он серьёзно. — Знания о нас приносят только боль. Те, кто знают, будут искать. А ищущие… вряд ли найдут что-то хорошее. Хакуджи уставился в потолок. Здравый смысл попытался возникнуть, но здесь, в полутемной комнате рядом с холодным-горячим телом, ему не было места. Сояме внезапно пришло в голову, что во всей этой ситуации его волнует не то, что его кровь пьет вампир, а то, что этот вампир может пить её и у других. Вот эта мысль была невыносима. — Ладно, допустим. Но у меня есть условие, — заявил он, решив выторговать хоть что-то, и сам поразился собственной наглости. — Теперь ты будешь пить только мою кровь. Увижу, что присосался к кому-то другому — чесноком натру. И тебя, и его. Кёджуро рассмеялся — беззлобно и совсем не холодно. — Я не боюсь чеснока, — заметил он. — Зато если от тебя будет вонять, тебе станет сложнее охмурить какого-нибудь дурака. — Хакуджи не собирался так легко сдаваться. — Не беспокойся. — Ощутив новые нотки в голосе собеседника, Сояма повернулся к нему. Взгляд Кёджуро говорил без слов, но их он тоже добавил для полной ясности: — Других дураков у меня нет. Они пролежали так несколько часов, голова к голове, иногда разговаривая, но по большей части просто глядя друг на друга. Покой тёк по телу ленивым потоком, забираясь в сознание, делая его вязким и податливым, как губка. Хакуджи знал, что на утро проснется один и не вспомнит ни блеска глаз Кёджуро, ни липкой соли их поцелуя, ни этого прекрасного, растворяющего все тревоги спокойствия. Но сейчас его это не волновало. Сейчас было сейчас. И уж его-то у него никто не мог отобрать. — Я тоже рад тебя видеть, Кёджуро.