RenkazaWeek 2025

По словам водителя, ехать оставалось около получаса. Ренгоку вздохнул с облегчением: несмотря на энтузиазм и потрясающие виды за окном, поездка изрядно утомила его. Да и кого не утомит час езды на Синкансэне, а потом ещё два по чему-то среднему между ухабистой дорогой и гордым сельским бездорожьем? Машину трясло и заносило на каждом третьем повороте, но водителя, меланхоличного мужичка лет пятидесяти, это едва ли смущало. Как и Хакуджи, устроившегося на соседнем сиденье. Кому-кому, а ему экстремальная езда явно доставляла удовольствие. В эту деревню, затесавшуюся среди гор черт знает где, двух третьекурсников-фольклористов привела летняя практика. В принципе, уже не первая: в прошлом году они занимались подобным в одном селе под Киото. Тогда им удалось добыть историю про озёрных духов и несколько местных песен, в основном колыбельных. Теперь предстояло примерно то же самое, за тем только исключением, что эта деревня была совсем крохотной — домов двадцать, как сказал их водитель. Причем часть из них были заброшенными. Во время ужасной засухи в прошлом веке некоторые семьи, занимавшиеся сельским хозяйством, покинули эти места в поисках лучшей доли. Многие так и не смогли продать свои дома и участки, и теперь они стояли запустелые и бесхозные, глядя на условную дорогу пустыми глазницами окон. В таком месте наверняка найдутся интересные легенды. Тряска наконец закончилась, и серая Тойота подрулила к деревенской площади. Это было единственное место на много километров, где всё ещё угадывались ростки привычной им цивилизации: магазинчики, аптека, даже несколько автоматов. Дальше, как сообщил Танеда-сан, были только дома и бесконечные рисовые поля, за которыми начинался лес и всё те же вездесущие горы. За время поездки Хакуджи сумел неплохо разговорить водителя, оказавшегося местным. Легенд и преданий Танеда-сан не знал, однако посоветовал, у кого из жителей можно поспрашивать. Но для начала следовало зайти к старосте деревни: этого требовала экспедиционная этика, да и обыкновенная вежливость. — Диктофон не забыл? — спросил Кёджуро, пока они брели к дому деревенского старосты. — В сумке. Зачем он тебе вообще, если есть телефон? — Хакуджи поправил тяжёлый походный рюкзак и вальяжно закинул руки за голову. — А если разрядится? — А павербанк на что? Кёджуро не ответил. Наверное, в этом просто было что-то атмосферное: записывать деревенские легенды на настоящий металлический диктофон, а потом заносить записи в бумажный, не электронный блокнот. Даже если потом все равно придется переносить на компьютер, в моменте это создавало ощущение причастности к истории, которое не мог дать холодный экран смартфона. Деревенский староста Ватанабэ-сан оказался сухоньким, но бойким старичком неопределенного возраста. Двух студентов из Токио он принял дружелюбно и с большим энтузиазмом. Было видно, что молодежь нечасто радует это место своим присутствием. Их тут же разместили на веранде, а жена старосты, такая же сухонькая и бойкая старушка, принесла чай в изящных пиалах. — Да, по поводу легенд... — Староста, пригубив чай, побарабанил ногтем по чаше. — Вам бы к Ясуда-сану зайти. Он уже давно тут небо копит, многое помнит из того, что остальные позабыли. Да, кажется, про него и говорил их водитель. — Только он тот ещё фантазёр. — Его супруга с улыбкой покачала головой. — Иногда такое расскажет... — Так даже лучше! — радостно сообщил Ренгоку. — В этом ведь и смысл народного творчества. Староста с женой назвали и другие имена — старики и старушки, которые могли знать что-то интересное. Они поболтали ещё минут сорок. Супруги Ватанабэ много спрашивали про жизнь в городе, про цены на продукты, даже про их учёбу. Это был действительно приятный разговор, но вскоре им пора было идти. Ренгоку долго благодарил хозяев за гостеприимство, а Хакуджи улыбался и кивал. В таких ситуациях Кеджуро был куда красноречивее его. До жилища Ясуды-сана, находившегося на другом конце деревни, они дошли минут за десять. Его дом явно был старым, но добротным и ухоженным — чувствовалась рука хозяина, до сих пор заботившегося о нем. Сам Ясуда-сан казался гораздо старше старосты — глубокие морщины, испещряющие лицо, никак не могли дать ему меньше восьмидесяти. Но тёмные глаза горели живым, цепким огнём. — Легенды? — проворчал он, услышав цель их визита. — Ну, так и быть. Думаю, мне есть, что рассказать. Они быстро утрясли формальности — получили у Ясуды-сана разрешение на запись и использование его слов в работе — после чего уселись прямо на доски веранды и включили диктофон. Сам хозяин опустился в кресло-качалку и задумчиво уставился в небо, будто пытаясь выловить из памяти то, в чем давно не было необходимости. Он и правда рассказал много интересного. Про обычаи, жившие на этих землях на протяжении многих поколений. Про особые слова прощания с умершими — непривычные для современного японского уха, но полные какой-то особой нежной скорби. И про Ямакуру-о́ни — демонов, приходящих с гор. Так он назвал существ, в которых верили люди в этих краях семьдесят лет назад. — Однажды они забрали мальчонку, что жил в этой деревне. Лет семь ему было, что ли... теперь и не вспомню. Его так и не нашли, а ямакуру-о́ни с тех пор начали появляться возле заброшенного святилища у подножья горы. Вообще-то с тех пор оно и заброшенное... Больше никто не пропал, но рядом с тем местом иногда слышали смех и подвывание — будто волк или собака какая... Но, думается мне, это не собака. Голос старика звучал глухо и задумчиво. Глаза смотрели не на них, а в небо, будто не замечая яркого солнца. Ренгоку слушал с таким интересом, что, казалось, готов был вот-вот открыть рот. Даже Хакуджи, относившийся к мистике со здоровой долей скептицизма, внимательно впитывал историю, подперев подбородок рукой. Поход ещё по трём домам добавил в их коллекцию рассказ про пылевых духов чири-рэй и две песни на не очень понятном диалекте. Всё это было тщательно записано на диктофон и готово к переписке, но из головы Кёджуро всё никак не выходил рассказ про ямакуру-о́ни. — Неплохой результат, — довольно произнёс Хакуджи, когда они шли от своей последней собеседницы. Старушка лет семидесяти ничего не смогла им рассказать, но впереди оставалось ещё пять домов. Впрочем, даже без них найденных материалов должно было хватить на закрытие практики. — Чего задумался, Кёджуро? Снова философские мысли докучают? — Я вот всё думаю про ту историю Ясуды-сана. — Хм? — Хакуджи повертел в руках онигири, которым их угостила одна из местных жительниц, будто раздумывая, съесть его сейчас или оставить на ужин. — Ну да, нам повезло. Демоны, похитившие ребенка — это уж куда интереснее, чем очередная песня про любовь. Однокурсники обязательно умрут от зависти. — Может, переночуем у того святилища? Он и сам не ожидал, что предложит это. Наверное, это была та самая жажда острых ощущений, что заставляет детей рассказывать страшилки в темноте и идти ночью на кладбище. Или дело было совсем в другом — в желании в полной мере прикоснуться к истории этого места? — Я думал, мы фольклористы, а не охотники на демонов. — Хакуджи поднял брови и взглянул на него с чуть насмешливым любопытством, от которого Кёджуро иногда становилось неловко. — Одно другому не мешает. — Ренгоку задумчиво посмотрел на свой завёрнутый в пакет онигири и с некоторым сожалением отправил его в рюкзак. — Разве может быть полевое исследование без погружения? — Думаю, может. Учёным, изучающим тигров, совсем не обязательно прыгать к ним в пасть. — Да понял я. Ты просто боишься, что меня похитят демоны. — Скорее уж комары. И да, Кё, боюсь. Не им же потом писать за тебя дневник практики... Но было заметно, что Хакуджи не против этого маленького приключения. Да и в любом случае они планировали спать под открытым небом. Ночи сейчас теплые, а на сэкономленные на комнате деньги можно будет сходить в бар... Непробиваемому скептику Хакуджи было и вовсе плевать, где ночевать — хоть в горах, хоть в лесах, хоть на кладбище. Не в болотной топи — и на том спасибо. Святилище располагалось за небольшим леском возле подножья горы. Хотя святилищем это можно было назвать лишь с очень большой натяжкой. Некогда яркие тории превратились в почерневшие, облупившейся брёвна. Дожди и время стерли с них иероглифы, хотя очертания всё ещё напоминали священные ворота, разделяющие мир людей и мир духов. Сама святыня больше походила на бесформенную каменную глыбу, укрытую мхом и оплёвшими её растениями. Время сыграло с ней злую шутку, отдав на растерзание природе, которая в отсутствие человека брала своё очень быстро. Самым целым казался маленький каменный кицунэ, застывший у покосившегося столба тории. — Ну что, раскладываемся? — спросил Хакуджи, окидывая место любопытным взглядом. — Или для начала сходим на разведку? Вдруг тот каменный лис тоже ёкай? Кёджуро глубоко вдохнул — воздух пах мхом, сыростью и усыпавшими поляну цветами. Для него, вечного жителя Токио, это было редкой роскошью. — Предлагаешь покормить его? — спросил он, устраивая рюкзак на камне чуть в стороне. — Ещё чего! В первую очередь я покормлю себя. Не откладывая дело в долгий ящик, Хакуджи вытащил из рюкзака онигири и с удовольствием вгрызся в него. В этот момент он явно был доволен, что оставил еду на потом. Помимо онигири у них были рыбные консервы, бутерброды, много воды и какао в термосе, так что в тот день они почти пировали. Всё равно не планировали растягивать эту еду на всю практику — лучше потом купить что-нибудь свежее у местных жителей, чем неделю запихивать в себя одно и то же. Лагерь разбили быстро. Два спальных мешка и маленький шатёр на случай дождя. Закончив с ночлегом, Хакуджи вынул из рюкзака спрей от комаров и от души побрызгал им себя и Кёджуро. Тот тут же закашлялся и отодвинулся в поисках свежего воздуха. — Какой кошмар. Это штука отпугнёт не только комаров, но и демонов. И меня, кстати, тоже. — А может, они токсикоманы? — Но я-то нет! Где ты только берешь эти вонючие спреи? — Чем хуже запах, тем эффективнее, — со знанием дела сказал Хакуджи. — Но это относится только к спреям от комаров, Кёджуро. Напоминаю, а то вдруг ты забыл про сыр с прошлой практики. Ты им тогда не только комаров, но и половину духов в окрестностях Киото отпугнул. Даже тануки от нас шарахались. — Ладно, один-один, — буркнул Кёджуро, вновь подходя к камню и притягивая к себе рюкзак. — Сколько веков ещё будешь о нём напоминать? Тогда действительно вышло неловко. Кто ж знал, что это чудо так быстро испортится? Вечерело, потом наступила ночь. Стрёкот цикад стал тише, и поляну возле святилища наполнили другие звуки. Ветер гулко шелестел листвой сосен и кедров, где-то ниже журчал ручей, со всех сторон переругивались птицы. С приходом ночной прохлады свежесть воздуха ощущалась ещё сильнее, а влажность оседала на коже, делая её слегка липкой. Они не стали разводить костёр. Просто придвинули спальные мешки поближе друг к другу и, спрятавшись в них от промозглой сырости, принялись обсуждать прошедший день. — Как думаешь, мы уже слишком старые для страшилок? — спросил Хакуджи. По его лицу, неровно освещённому походной лампой, блуждала коварная улыбка. — А тебе мало той, что мы сегодня слышали? — Да банальная она для настоящей страшилки. Демоны, которых никто не видел... — Тут он задумался и хитро добавил: — Держу пари, тот каменный кицунэ и похитил мальчишку. — А оживающие статуи это не банально? — спросил Кёджуро, но всё же невольно оглянулся на святилище в паре десятков метров от них. Сквозь ночную темень можно было увидеть только очертания тории, но не фигуру, притаившуюся под одной из них. — Или... Слышишь ручей? Может, мальчишка утонул в нём, и теперь бродит тут по ночам... — Хакуджи сделал жуткое лицо и притворился, что ищет взглядом утопленника. Кёджуро закатил глаза. — Жаль, нельзя взять интервью у тебя, а не у местных жителей. Твоих выдумок нам бы хватило на десять практик вперёд. — Стараюсь. Хакуджи не верил в мистику. Но пугать ею Ренгоку — совсем другое дело. И даже то, что Кеджуро давно уже не боялся его россказней, ничуть не умаляло его энтузиазм. Неподалеку хрустнула ветка. — Кицунэ вышел на охоту, — тут же прокомментировал Сояма. Стайка птиц разлетелась в разные стороны. — А вот и наш юный утопленник. — Ты уж выбери какую-то одну версию и придерживайся её, — фыркнул Кёджуро, переливаяя остатки какао из термоса в походную кружку. — Я сейчас ещё штук десять придумаю, — пообещал Хакуджи. И действительно придумал. Слушая очередную теорию про ёкаев, притаившихся под землёй и только ждущих момента для нападения, Кёджуро сам не заметил, как уснул. Хакуджи разбудил его ранним утром, когда солнце ещё жалось у горизонта. Отчаянно зевая, Кёджуро выбрался из мешка, и свежий утренний ветерок тут же окатил вспотевшее за ночь тело. — Почему так рано? — спросил он сонно. — А почему бы нет? — улыбнулся Хакуджи, пожав плечами. — Я вот что нашёл. Кёджуро несколько раз моргнул, пытаясь прогнать сонную дымку перед глазами. В его руки лёг какой-то маленький металлический предмет, перепачканный землёй. — Это что?.. Внешне он походил на значок или бляшку. Ржавый, погнутый, явно расставшийся со своим хозяином очень давно. — А черт его знает. Лежал за святилищем, почти в землю ушел. Сам не знаю, как его заметил. Кёджуро присмотрелся внимательнее. Кажется, на бляшке были вылиты иероглифы... Но теперь их не разобрать. — Надо показать старосте. — Делать ему больше нечего, только всякий мусор разглядывать. — А тебе не интересно, чье это? Может, он знает. Судя по всему, на нём когда-то было написано имя. Хакуджи пожал плечами — чем бы дитя ни тешилось... — А сейчас мы идём на озеро, — сказал он решительно. — Тут неподалёку. Говорят, отличные виды. — Ты ради этого меня разбудил? — А ты хотел весь день продрыхнуть? Лето, в конце концов. Хоть у нас пока и не каникулы, но кто мешает их устроить? Короче, собирайся. Ренгоку, ещё недостаточно проснувшийся, чтобы спорить, принялся складывать спальный мешок. Хакуджи со своими уже справился и теперь разбирал навес, складывая его ножки и утрамбовывая в свой рюкзак. Когда они уходили, Кёджуро бросил последний взгляд на святилище. Бесформенный камень, обвитый лианами, фигура лиса рядом, покосившиеся ворота тории чуть дальше... Памятник человеческой веры, превращенный природой в свой собственный. Кёджуро подумал, что, кажется, вчера вечером каменный лис стоял ближе к тории, но сонный мозг не дал ухватиться за эту мысль. Завтракали на ходу остатками вчерашнего ужина. — Всё-таки зря так рано встали. Местные ещё не скоро проснутся, — пробурчал Кёджуро в перерывах между жеванием крекера. — Зато мы пока можем отдохнуть. Подумай сам: когда они проснутся, у нас начнется рабочий день. А сейчас? Мы свободны. — Я бы лучше свободно поспал, — вздохнул Кё, но уже не так печально. Зелень вокруг и пёстрые цветы просто не оставляли места для плохого настроения. До озера шли мимо рисовых полей. Вчера Кёджуро их не особо разглядел, но сегодня это зрелище захватило дух: целые зелёные поля, спускающиеся с гор и окружающие деревню неровным кольцом. — Сколько же тут работы, — пробормотал он. И как пожилые люди со всем этим справляются? Озеро находилось на въезде в деревню, между двумя небольшими горами. В этот утренний час по его сине-серой глади стелился лёгкий белёсый туман. Сквозь прозрачную воду виднелась крупная галька. Пахло речной водой и тиной. Здесь чувствовалось человеческое присутствие — тропинка к озеру была протоптана, а на пологом берегу темнел деревянный помост. Чуть поодаль виднелась небольшая беседка. Видимо, местные частенько сюда ходили. — Ну что, купаться? — хитро спросил Хакуджи, закидывая рюкзак на стол беседки. — Хороший способ закончить практику раньше времени, но нет, спасибо. Хакуджи всё-таки пошёл помочить ноги, но тут же с шипением отпрыгнул. Как и следовало ожидать, вода оказалась ледяной. На мели за камышами они нашли пустую лодку и не долго думая забрались в неё. Там они и сидели, болтая, кутаясь от холода в ветровки и делая вид, что пытаются столкнуть друг друга в воду. Как ни странно, никто не пострадал. В деревню отправились ближе к десяти утра. Старосты Ватанабэ дома не было, но его жена приняла их с прежним радушием. — Ну как, насобирали легенд? — спросила она, ставя на котацу свежеиспечённые дораяки . — Больше, чем надеялись! — бодро ответил Ренгоку. — Ватанабэ-сан, мы нашли это возле заброшенного святилища. Может быть, вы знаете, что это? Прищурив подслеповатые глаза, хозяйка дома приняла из рук Ренгоку ржавую бляшку. Потом сходила в спальню за очками и долго рассматривала её под светом лампы. — Ясуда Хикару, — наконец прочитала она и замолчала. — Так это Ясуды-сана? Наверное, нужно вернуть? Госпожа Ватанабэ покачала головой. — Нет, не его. — Она помолчала, будто собираясь с мыслями, и, присев на подушку, начала рассказывать. Оказывается, лет восемьдесят назад, во время войны, здесь жила семья. Отец ушёл на фронт и не вернулся. Мать работала за троих, чтобы прокормить двоих детей… Старший, мальчонка лет семи, тосковал по отцу. Он часто убегал в лес, к святилищу, и подолгу гулял там — рассказывал, что с ним играют «воины, которые спускаются с гор»… Однажды он не вернулся. Его так и не нашли: решили потом, что в ущелье упал или зверь загрыз. Хозяйка дома взяла дорояки и, повертев в сухих пальцах, стала медленно жевать. Ренгоку смотрел на неё во все глаза. — Значит, Ясуда-сан… — Брат того мальчика, — кивнула госпожа Ватанабэ. — А он вам что рассказал? Про демонов, приходящих с гор? Кёджуро кивнул, пораженный человеческой трагедией, стоящей за этой простой деревенской легендой. Даже Хакуджи, которого редко увидишь без насмешки на лице, теперь выглядел задумчивым. — Он тогда маленьким был совсем, вряд ли что-то понимал. Просто исчез брат, и всё. Так оно и осталось в голове… А меня в то время и вовсе не было на свете. Эту историю от папы услышала. Выходя из дома супругов Ватанабэ, Кёджуро уже совсем по-другому глядел на бляху в своей руке. «Демоны, приходящие с гор» оказались фикцией. Красивой легендой, верить в которую ребёнку было проще, чем в нелепую, бессмысленную смерть. А пожилые в некоторых вещах не сильно отличаются от детей. *** Танеда-сан заехал за ними в конце недели. К тому моменту большая часть диктофонных записей уже была перенесена на бумагу. Без стола заниматься этим оказалось нереально, и Хакуджи настоял на том, чтобы не возвращаться к святилищу, а снять комнатушку у местной бабули. Теперь оставалось перенести всё на компьютер и оформить в дневник практики, но это всё они сделают уже в городе. Сейчас же между ними лежала история про ямакуру-о́ни, создавая неуютную тишину. — Так что пишем? — первым прервал молчание Хакуджи. — Про трансформацию горя в фольклорный сюжет? Можно поискать похожие случаи в других регионах… Кёджуро молчал, глядя на проносящиеся мимо деревья, а перед глазами у него до сих пор стояло лицо Ясуды-сана, рассказывающего свою собственную историю. — Да, — ответил он наконец. — Но прежде всего мы напишем про мать, которая работала до изнеможения. Про отца, что так и не вернулся с войны. Про мальчика, их сына, которому было так одиноко, что он выдумал себе друзей, приходящих с гор. И про то, как эти друзья в сознании его маленького брата превратились в демонов… Сначала они — а потом уже всё остальное. Хакуджи повернулся к нему, приподняв бровь. — Ты это серьезно? Мы фольклористы, а не историки, Кё. Мы должны анализировать мифы, а не составлять некрологи. Это всё, конечно, упомянем, но акцент надо сделать на мифе и его анализе. Не обязательно устраивать этим людям могилу в нашем дневнике практики. — Это память, — отрезал Ренгоку.— Разве не в этом суть нашей работы — сохранять память, которую люди превращают в легенды, песни и сказки? Хакуджи смотрел на него несколько секунд, а после, хмыкнув, отвернулся к окну. — Препод назовёт это сентиментальным романтизмом. Я, кстати, тоже. — Ну и пусть. Я назову это уважением. Больше они ничего не говорили. Хакуджи, кажется, в очередной раз смирился с сентиментальностью друга. И пока машина везла их к вокзалу, к синкансэну, к Токио, они уже мысленно писали два разных отчёта. Один — о том, как память перерабатывает боль в красивый вымысел. А другой — о мальчике, с которым играли воины с гор.