Браслеты на браслеты

      Феликсу двенадцать, и в его мире не существует ничего лучше ночевок с друзьями, корн дога в парке и целой ночи просмотра ужастиков.       В то же время нет вещей страшнее крика матери, «неудовлетворительно» в тетради и ночи, проведенной за заучиванием библии.        По телевизору говорят, что в его возрасте у детей уже скачут гормоны; ему хочется много смеяться и много плакать, но мама шипит, если он улыбается слишком широко и выключает экран, бросая через плечо острое:       — Идиот.        Ему все еще двенадцать когда самое страшное происходит. Учительница безжалостно ставит ему плохую оценку за тест. Он несёт его домой со слезами на глазах — не потому, что не знал ответов, а потому что никто не хотел слушать его попыток исправиться. Отец смотрит на него разочарованно, взглядом вдавливая в порог.        — Мальчики не плачут. — холодно сказал он, когда заметил дрожащие губы. И снова стало ясно: показывать чувства — значит нарушать правила.        Обе эти мысли он фиксирует в голове, прикрепляет к воображаемой доске под названием «каким я должен быть», обещает, что вырастет идеальным, и родители обязательно будут им гордиться. Даже если улыбаться постоянно хочется до надтреснутых щек, а плакать до впитывающихся в подушку соплей.        «Это просто глупости», — повторяет он фразу родителей, глядя на опухшее лицо в отражении зеркала. С силой трет щеки, чтобы они краснели от боли, а не от влаги. Старшая сестра хмуро смотрит на него из-за спины, но молча уходит. Хоть кто-то в его семье умеет молчать.       Эта мысль так давит, что хочется себя ударить и он сильнее сжимает пальцы на нежной коже.

***

      Феликсу тринадцать и он познает все ранее незнакомые грани стыда. Все подруги его матери твердят в один голос: «какой послушный ребенок». Мама улыбается. Им, никогда ему. И треплет за волосы, но только пока он чистый и приличный, пока его не стыдно показать другим. Стоит ему прийти домой в грязных штанах после игры с одноклассниками, её голос меняется:        — Неблагодарный!       Он слушает все, что она говорит, впитывает до последней буквы и острого оскорбления. Стыд заливает ему щеки, а слезы мешают смотреть на неё. Воспоминание о улыбчивой и нежной маме становится размазанным пятном на обоях. Губы дрожат так сильно, что он не может выдавить из себя извинений.        Её грудь гневно вздымается. Она прогоняет его резким взмахом руки; он поднимается по лестнице, давит пальцами на веки, но влага все равно пробирается наружу, подушечки пальцев мокнут как доказательство. Ему так обидно.        И так стыдно. Он обещал себе не плакать; он и вправду неблагодарный. В грудь будто набросали камней, дышать становится больно. Он знает, кинь его сейчас в реку — не всплывет, сколько ни барахтайся.        В следующее воскресенье, впервые за все время, что он ходит с родителями в церковь, Феликс понимает, что значит быть грешником.       Он искренне молится о прощении, стоя вместе со всеми прихожанами на коленях, Голос священника гудит где-то над ним, в голове одна-единственная фраза, заевшая, как пластинка, не заглушаемая даже общим шепотом молитв:       Почитай отца и мать свою.       Поздно ночью он снова плачет в подушку, тихо, чтобы никто не услышал. Слёзы жгут кожу, а вместе с ними возвращается мысль: он, наверное, не достоин прощения.

***

      Феликсу четырнадцать и он делает все, чтобы родители им гордились. Пять дней в неделю он ходит на тхэквондо, куда его подвозит отец, а все остальное время он обкладывается книжками, гонясь за «отлично» на экзамене. Мама выглядит довольной, а отец даже гордо хлопает его по плечу, когда он приносит домой красный пояс.        Они не ходят на соревнования и больше ничего не говорят о его успехах, но Феликс уверен, что они обязательно будут присутствовать на аттестации на черный пояс. Может быть даже отпразднуют законченный с отличием год и все вместе сходят в кино. Они обязательно что-нибудь скажут, ведь он так старается.        Он точно сможет прибить к доске «ты молодец», обвесить все вокруг цветастыми гирляндами и стикерами. Только без улыбок, маме такое не нравится.        Но на самом деле Феликс чувствует себя высушенным досуха деревом — с отмирающими корнями, жухлой листвой превращающейся в труху. Все эти усилия ради счастья мамы и папы. А значит, он должен.        Сон становится способом промотать время между одним трудным днем и другим.        Он замечает, что друзья больше не зовут его с собой в парк. Вообще больше никуда не зовут. Он принимает это со стойкостью только что брошенного дома: цельного снаружи, но пустого внутри. Он сильнее прежнего уходит в учёбу. Мама кажется почти счастливой, но теперь это ассоциируется с бомбой у которой спрятан таймер. Взорвётся, точно взорвется, осталось угадать когда.               Внутри что-то с треском обрывается, когда друзья не садятся рядом за обедом, выбирая стол поодаль. Только Чонин бросает пару взглядов, но, встретившись глазами, быстро утыкается лицом в поднос и больше его не поднимает.       Он чувствует знакомый кислый вкус на корне языка — стыд. Он на вкус как желчь, та самая, которой его вывернуло на поздней тренировке месяц назад из-за того, что он не успел позавтракать.        Он дрожит в запертой изнутри туалетной кабинке и проклинает все, что с ним когда-либо происходило. Мысли в голове сумбурные и нечеткие, но все, что произносится голосом его матери яркое, как лазерная вспышка в глаза, после которой точно ослепнешь. Голос кричит, перебирая оскорбления:       Бесполезный.       Никчемный.       Трусливый.       А потом, будто припечатывая ботинком к кафельному полу, голос отца:       Слабый.       Феликсу хочется сжать себя в комок, чтобы кожа рвалась, а кости скрежетали, растереть себя в пыль и рассыпаться песком по углам туалета, чтобы никогда больше не чувствовать.       Но снаружи слышен легкий шорох и в дверь стучат. Дешёвое дерево не справляется с тем, чтобы держать происходящее внутри тайной, и раскрывает секрет. Звук неловко отражается от стен.        — Тебе нужна помощь? — голос снаружи гнусавый, но высокий, достаточно молодой, чтобы принадлежать школьнику, а не учителю.        Феликс пугается, резко поднимается с крышки унитаза и спотыкается о брошенный посреди пола рюкзак. Ему так стыдно, что он может только зажать свой рот ладонями в попытке не издать больше и звука. Может быть тогда человек за дверью просто уйдет, смирившись с молчанием. Но будто в отместку, снова раздается голос:        — Хочешь, я позову школьного психолога? Или медсестру?       Феликс не успевает проконтролировать громкость, поэтому вскрикивает, всё ещё прижимая пальцы к губам.       — Нет! — его голос срывается на писк, застревает в горле, где мешают крупные комки воздуха. Он звучит мерзко, по-детски, но шанса скрыть свое присутствие больше нет. — Просто уйди, пожалуйста.       За дверью наступает пауза. Он почти видит, как тот школьник мнётся на месте, кидает растерянные взгляды на соседние кабинки и наконец отходит. Несколько шагов, хлопок двери и тишина.        Феликс опускается обратно на крышку унитаза. Воздух тяжелеет, а внутри становится пусто, будто всё, что болело, вытекло в слив вместе со словами.       Когда он выходит из кабинки дверь случайно задевает бутылку воды. Она укатывается к раковинам и Феликсу требуются все его силы, чтобы не расплакаться снова.        Он забирает её с собой и весь оставшийся день крутит в руках.

***

      Дальнейшие недели превращаются в сбитый ком из урывчатых воспоминаний. Каждое утро Феликс просыпается, чтобы отправиться на учебу, куда его подвозит мама, по дороге он рассеянно выслушивает её наставления. После уроков торопится на тхэквондо, где он проводит все оставшееся время до позднего вечера. Оттуда его забирает отец, и Феликс старательно отчитывается о каждом успехе, потому что отсутствие результатов означало бы, что он зря потратил время родителей.        Феликсу кажется, что доска в его голове вот-вот проломится под весом стикеров и заметок. Каких бы успехов он ни достигал, они остаются лишь бумагой с подписями и лентами с окрашенным металлом; это не то, что ему нужно. Едва слышимое «молодец» значило бы для него гораздо больше, чем все остальное.       За окном лают собаки, но он едва замечает их, глаза прикованы к доске, к каждому квадратному сантиметру стикеров с надписями «Ты должен». Спина ноет от рюкзака, плечи словно сжаты невидимой хваткой, а руки будто цепями удерживают себя в нужном положении. Всё вокруг растворяется, оставляя только последовательность из дел и требований.        — Но это ничего, — шепчет он себе под нос, сжимая пальцы, ощущая, как плечи сводит от напряжения.       — Ещё один подход! — громко объявляет тренер.       Только немного усилий, совсем чуть-чуть и он получит то, чего так давно хотел.        Обязательно.

***

       Он возвращается домой раньше обычного: тренировку отменили, а тест перенесли на завтра — нескольких одноклассников поймали за тем, что они рылись в столе преподавателя в поисках ответов. Феликса отпускают вместе с парой непричастных ребят, и он надеется урвать хотя бы несколько часов сна до прихода родителей. Но едва он открывает дверь, как из гостиной доносятся смех и шуршание пакетов. «Мама всегда запрещает есть в гостиной», — машинально повторяет он про себя, пока тихо крадётся в сторону шума.        Первое, что он видит это Рейчел. Она сидит на спинке дивана и ярко улыбается, запустив руку в пачку чипсов. Феликс чувствует, как по телу пробегает дрожь: видеть её такой свободной непривычно. Рядом с ней какой-то парень с тёмными кудряшками, и это тоже странно. В этом доме не бывает незнакомцев. Особенно таких, с крошечным гвоздиком в мочке уха и прожженной на рукаве рубашкой.        Он замирает в дверях, напряжение обхватывает плечи. Рука неловко задевает корзинку с искусственными фруктами, и те с грохотом рассыпаются по полу. Рейчел дёргается, прикрывает пачку снеков, но, увидев брата, выдыхает и улыбается. Враждебность пропадает, но настороженность остаётся.        — Привет, засранец. Тоже прогуливаешь? — в её голосе нарочитая лёгкость, почти издёвка. Будто она не знает, что Феликс никогда не прогуливает.        Феликс открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают где-то в горле. Он замечает, как парень поворачивается к нему корпусом. Взгляд у него внимательный, он будто пытается понять, что именно перед ним не так. Феликс это понимает. Он кажется неестественной частью интерьера, весь измятый, усталый, с тенью недосыпа под глазами.       — Всё в порядке? — спрашивает незнакомец. Его голос мягкий, без давления, но от этого только сложнее. Феликс кивает слишком быстро.        — В порядке, я просто… — он обводит их взглядом, не находя слов. — Не ожидал.       Рейчел чуть сжимает пачку в руках, взглядом будто просит не продолжать.       — Он всегда такой, — торопливо говорит она, чуть громче, чем нужно, и улыбается. — Всё у него в порядке. Правда же, Ликс?        Она смотрит на него поверх плеча, будто проверяет, согласен ли он врать вместе с ней.       Феликс кивает снова, чувствуя, как от этого движения внутри поднимается тошнота.        — Да, всё нормально.        — Это Чан, мы одноклассники и лучшие подружки, — говорит Рейчел уже увереннее. — А это мой младший брат Феликс.        Чан кивает, взгляд у него цепкий, но улыбка мягкая.       — Рад знакомству, — тихо говорит он. — Вы… милые.        Он поправляет кудри, и под рукавом мелькают разноцветные резиновые браслеты. От этого у Феликса губы покрываются липкой плёнкой из карамели.        — Мы с Ханной только грыземся. — добавляет Чан.        Феликс не знает, куда деть руки, не знает кто такая Ханна. Всё вокруг кажется слишком громким, слишком ярким. Рейчел смотрит на него чуть дольше нужного, будто хочет что-то сказать, но только прикусывает губу.       — Я пойду, — тихо говорит Феликс и быстро поднимается наверх.       На середине лестницы он слышит, как Рейчел выдыхает, будто впервые за всё время позволила себе почувствовать вину.       — Не надо. — просит девушка, но её голос слишком тихий, чтобы обращаться к брату.       Именно это заставляет его оступиться и оглядеться вокруг. Мама ненавидит беспорядок, все поверхности в их доме чистые и без пылесборников, поэтому взгляд сам по себе цепляется за черное пятно на тумбочке.       Этого там быть не должно, и первое, что он хочет сделать это убрать его. Выкинуть или, отыскать в себе силы отдать Чану. Из рук в руки, а после предупредить, что так в этом доме делать нельзя.        Он смотрит на ладонь. На ней самый обычный резиновый браслет, чёрный, с почти полностью стертым названием незнакомой группы. Совсем простецкий, но жизни в нем больше, чем можно наскрести со всего дома.        Больше он не думает, сжимает его в руке и почти забегает в комнату, захлопывая за собой дверь. Он чувствует как сердце бешено бьется в груди, а ладони отвратительно потеют; резина тоже начинает мерзко пахнуть, намокая.        Делать вид, что не знает чей он - нелепость, он не мог принадлежать никому кроме Чана.       Он украл и даже знает у кого. Все чему его учила мать идет мелкой крошкой, осыпается кусками побелки на пол. Кажется, что даже согретая его ладонью резина осуждающе покусывает его кожу и наставляет вернуть себя владельцу. Феликс бросает браслет в самый дальний угол комнаты. Для надежности перепрятывает под матрас и садится за учебники.       Если он не будет об этом думать, то ничего не произойдёт.

***

       Феликс просыпается от криков и грохота в гостиной; за окном темнеющий вечер, а страницы учебника смялись, став несчастной импровизированной подушкой. Когда шум повторяется, он подрывается с места, стул падает вслед за грохотом снизу. Рейчел кричит. В этом доме кричать можно только матери.       Феликс сбегает вниз, перепрыгивая несколько ступенек за раз. То, что он видит, ужасает: он бы никогда не хотел этого видеть. Рейчел полусидит на полу, волосы грубо намотаны на кулак матери, а ногти девушки впиваются в оголённое предплечье нависающей сверху женщины.       — Если Бог и мог в чём-то ошибиться, то только в том, что послал мне такую дочь, как ты!       У Феликса холодеют внутренности; кажется, даже сердце замедляет ритм, отказываясь качать кровь. Он видит дорожки слёз на щеках сестры, кровь из носа, размазанную по губам и футболке. Вена на лбу матери пульсирует, губы сжаты от прикладываемых усилий, а глаза полны ненависти, способной поджечь стены их дома. Его список страхов пополняется ещё одним пунктом, он быстро ползет вверх, занимая первое место. Почему это должно происходить с ними?        Отец стоит неподвижной статуей и просто смотрит. В его взгляде нет ни сострадания, ни разочарования. В них так пусто, что Феликсу холодно. В помещении расцветает запах гниения.       Рейчел кричит, упирается ногами в пол, пытаясь вырваться из хватки. Женщина падает вперёд, приземляясь на выпрямленные руки. Рейчел мгновенно поднимается, бросается наверх и через секунду спускается с рюкзаком, набитым доверху вещами. Феликс понимает, что он был собран заранее, просто пылился у двери, прежде чем по-настоящему понадобился.        Рейчел останавливается перед ним. В её глазах — боль целой вселенной, погасшие звёзды и сбитые спутники. Смотреть туда страшно, и стыд заставляет Феликса опустить глаза.        Слабак.       Девушка опускает ему руку на плечо, открывает рот, запинается. Выглядит так, будто хочет извиниться, остановиться, но молча выбегает из дома, напоследок хлопнув дверью так, что задрожали стены.       Мать оказывается рядом за два широких шага. Хлесткая, громкая, жгучая пощёчина оседает на его коже.       — Убирайся! — кричит она. Феликс бросает взгляд на входную дверь, но отец уже закрыл её на внутренний замок. Не туда, понимает он.       Пол под ногами скрипит, хотя никогда раньше не издавал лишнего шума. Он тихо закрывает за собой дверь, чтобы тут же сесть на пол. Не признается себе, что подпирает дверь телом, чтобы никто не смог войти.       Всю ночь он проводит на одном месте, единожды поднявшись за браслетом. Он нервно крутит его в руках, переваривая себя в желчи из стыда и потного страха.        Феликс не ждет утра, но оно все равно приходит слишком быстро. Он одевается и на негнущихся ногах спускается вниз. Когда видит мать, то никак не может связать ее с произошедшем накануне. Она отстраненная и раздраженная; ничего нового, ноль отличий от рутины. Поездка в школу повторяет ежедневное расписание: она читает ему нотации, после открывает дверь машины, чтобы он вышел. Вместе с промозглым осенним ветром ему в легкие забивается крошка от опавших листьев.        У ворот стоят две фигуры. На Рейчел совсем лёгкая куртка для такой погоды, Чан пытается её застегнуть.        Это тоже какой-то отголосок обыденности. Феликс чувствует себя здесь ни к месту. Он хочет что-то сказать, но когда открывает рот зубы начинают стучать друг о друга. Голова кружится, воздух становится вязким, забивает носоглотку. В груди спазм, лёгкие сбились в комок, превратились в кашу. Он не может дышать, не может выдать из себя даже задушенного хрипа. Глотку залили цементом, он трещит на зубной эмали и царапает кожу.        Кто-то зовёт, но он весь превращается в камень; слезы ручьями струятся из глаз. Мир вокруг не чёткий, смазанное цветное пятно, краски смешиваются пока не станут одним грязно коричневым пятном.        Ему на плечи опускаются руки, голос что-то требует. Становится холодно, потом жарко и снова холодно.        — Смотри на меня.       Он открывает рот, пытается судорожно схватить им воздух, — раз, два, но ничего не меняется.        — Феликс, посмотри на меня. — звучит настойчивей, он пытается посмотреть, но ничего не видит.       Ладонь с плеча опускается на грудь. Давит плавно, но ощутимо, удерживает вздымающуюся грудь на месте.       — Всё нормально, ты можешь дышать. Давай, ещё раз. — голос ровный, мужской, будто тянет обратно в тело.        Феликс пытается, правда, но выходит смазано. Воздух обжигает горло, но возвращается в легкие.       — Молодец, давай вместе. — Феликс пытается послушно повторить, но дыхание заставляет его плакать ещё сильнее. Легкие больше не дрожат, но Феликсу хочется их выплюнуть.       Рейчел стоит чуть позади, растерянная и виноватая. Но она не двигается, не подходит ближе. Феликс тянет ладонь вперёд, вцепляется пальцами в подол её куртки и сжимает, так сильно, что кулак пульсирует.        — Не уходи, пожалуйста, пожалуйста, — хнычет Феликс, — Только не уходи. — он горбится под тяжестью слез.       Он видит краем глаза как Чан отходит, почти отшатывается и останавливается в стороне. Подталкивает Рейчел локтем, перед тем как прячет ладони в карманы.        У Рейчел лицо сложное, Феликс понять этого не может. Держит ткань руками сильно, но ближе притянуть девушку к себе боится.       — Прости, пожалуйста. — шепчет Феликс. Он не знает за что извиняется, но пытается за все.       Она сглатывает шумно, будто в горле собрались камни и шагает ближе, опуская свою ладонь на плечо брата. Берет Феликса за руку и он дёргается, уверенный, что она сейчас заставит его отпустить. Но рука у неё нежная, трясущаяся; просто опускается сверху на белеющие костяшки и остаётся там.        Феликс давит всхлип в глубине горла.        В глубине школьных коридоров звенит звонок, но никто на его зов даже не шевелится.        Феликс поднимает лицо и смотрит на Рейчел, между бровями у неё лежит болезненный излом. Он гадает чем же завешана собственная доска Рейчел; какими именно словами и обвинениями она пополнялась все эти годы. Феликс готов поставить целых два любимых журнала про черепах, что там много замечаний про ответственность.        Браслет Чана он поставить не готов только потому, что на душу играть можно только с дьяволом.       Он поджимает губы и кусает их изнутри.        — Переживаешь, что пропускаешь занятия? — спрашивает Феликс. Он оставляет попытки улыбнуться после того, как губы дважды складываются в дрожащую кривую.        На Рейчел это действует как щелчок затвора перед выстрелом в голову.        Она дергается, плаксиво выдыхает этот звук ему в макушку и сгребает в объятиях. Жмется так крепко, что ему больно в ребрах, но Рейчел тихо хнычет ему на ухо и Феликс выбирает проигнорировать дискомфорт. Вытягивает свою ладонь вверх чтобы пригладить её темные волосы, мягко вплетая пальцы в пряди.        Феликс не может вспомнить когда его в последний раз так обнимали.        — Так больше не может продолжаться. — произносит она на одном дыхании, — Слышишь, Феликс? Мы что-нибудь придумаем.        Он мнется, пропускает тревожную дрожь в желудок, но кивает, цепляясь к девушке ближе. Потому что если она врет, то это будет конец всему.        Рейчел шмыгает носом, слегка поворачивает голову в сторону Чана. Тот стоит на том же месте, но смотрит внимательно; твёрдо замер где-то между вмешательством и сдержанностью.        — Прекрати там в кулак надрачивать, вуайерист. — говорит Рейчел Чану и мозг Феликса коротко моргает, перед тем как отключиться. Смешок из рта вылетает быстрее, чем он успевает решить, смешно это или ужасно. — Давай, ты нужен здесь.        Чан усмехается тоже. Подходит ближе и вправду лезет обниматься, но встаёт ближе к Рейчел, прижимаясь к её спине. Феликсу достаются две ладони на обоих плечах. Давление в них тёплое и устойчивое. И этого оказывается достаточно, чтобы дыхание постепенно вернулось в норму, а сердце перестало бешено колотиться.       И главное, этого оказывается достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности.

***

      Лёжа в собственной постели этим вечером, Феликс чувствовал себя немного не здесь.       Часы показывали за полночь, а значит, все опасности спали за дверью родительской комнаты. Но тело с этим не соглашалось. Оно оставалось настороже, прислушивалось к шагам, к скрипам половиц. Мозг не переставал выстраивать ответы на случай, если в комнату ворвутся с вопросами. Ладонь была готова выключить настольную лампу раньше, чем откроется дверь.        Но он знал: за стеной шуршит страницами учебников Рейчел. Сестра, которая пообещала помочь. Которая вернулась домой после случившегося, с таким же набитым рюкзаком, и грозным взглядом запретила любые разговоры об этом.        Когда он думал об этом, в голове крутилось одно простое «не бросила». И это будило в Феликсе столько чувств, что хотелось что-нибудь сломать.       Он все ещё не знает, какой должна чувствоваться безопасность, но это точно что-то похожее на крепкие руки и терпкие духи. Поэтому теперь он мог заглушить чувство надвигающейся беды, отгоняя от себя подальше, в краешки сознания и пыльные углы комнаты.        На пару секунд кажется, что получается. Воздух тихий, лампа светит ровно, свет не мигает.       Мозг реагирует на шаги в коридоре остро, подготовленный не спящей тревогой. Но это не отец или мама, те бы никогда не позволили себе красться в собственном доме.        Петли не издают скрипа, когда дверь чуть приоткрывается и в щель просачивается Рейчел.        — Занят? — громким шепотом.       Феликс молча качает головой и приподнимается с кровати, освобождая для неё место.        Она закрывает дверь и проходит в комнату, присаживаясь рядом.        Молчит почти неловко и оглядывает комнату, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Но пространство здесь почти стерильное; каждая книга на полке стояла в уровень со следующей, на стенах висели только несколько грамот, а одежда для завтрашних занятий была аккуратно сложена на стуле.        Лицо Рейчел выглядело почти брезгливо.       — Твоя комната отстойная. — говорит она и хмурится. Ведет пальцем по краю простыни, не глядя на брата.       Феликс хмыкает, потому что ему нечего ответить. Соглашаться не хочется, но правдивость её оценки отлетает от белых стен.        Они молчат с минуту, когда девушка наконец признается:       — Я, наверное, тогда все сделала не так. — произносит она тихо, как будто это не признание, а мысль, вырвавшаяся вслух.        Феликс приподнимает голову, но не отвечает.       — Я думала, если… если отойду, тебе будет легче. Что она отстанет. — она усмехается коротко, безрадостно. — А получилось, что просто оставила тебя одного в аду.        Он хочет сказать, что всё в порядке, но чувствует, что не должен.       — Я боялась, — продолжает она. — Что если останусь, то меня втянет тоже. Что начну кричать, бить посуду, как они. — она сжимает ладонь в кулак. — Я не знаю, как по-другому.        Феликс дышит неровно, смотрит на неё, и только после долгой паузы тихо говорит:       — Я не злюсь. Просто, — он поднимает взгляд в потолок, — Не понимаю.       Рейчел хмыкает, поворачивается к нему. — А я не понимаю, как ты вообще с этим справлялся. — тише добавляет. — И почему ты вообще хочешь меня вот так слушать.       Он пожимает плечами, почти по-детски.        — Потому что ты вернулась.       Рейчел выдыхает, смотрит вниз, потом резко, словно отбрасывая неловкость, притягивает его к себе. Обнимает собственнически.        — Больше я не сбегу, ясно? Даже если станет хуже. — она опускает голову ему на плечо, но в итоге сползает, утыкаясь в кожу переносицей. — Или сбежим вместе.        Феликс тянет носом запах её волос, там пляшут пряности с цедрой лимона.        — Куда, например?        — Сначала к Чану домой. Он слишком добрый, чтобы не выдать убежище двум бродяжкам. — она смеётся. — Это вообще черта всей их семьи.       Феликс мнется, не зная как задать вопрос вертящийся на языке.        — А Чан.. .— начинает неуверенно и понимает, что не знает как продолжить.       Рейчел чувствует это напряжение, отодвигается и приподнимает брови, подталкивая начать.       — Мой друг. — уверенно кивает девушка, — он очень хороший.        — Это наверное лучшая похвала, которую можно от тебя услышать.        Рейчел бьёт его локтем в бок, но улыбается.        — Он постоянно лезет не в свое дело и не держит язык за зубами.— она откидывается назад, опираясь на прямые руки, — Но если бы мне понадобилось бежать из страны, я бы отдала тебя ему.        Феликс вскидывается, пораженный.        — Но ты не можешь меня просто отдать кому-то!       Рейчел улыбается широко и тянется обратно, угрожающе соединяет пальцы для щипков.       — О, я уверена, что все ещё могу просто закинуть тебя на плечо и унести куда захочу.       — Мне не пять! — шипит Феликс, надуваясь как разъяренный цыпленок. — И я спортсмен!       — Ага, повторяй себе почаще. — добавляет Рейчел, щипая за предплечье.              Феликс старается не шуметь, но все равно кричит и брыкается, пытаясь скинуть сестру с кровати.        Через пару десятков минут девушка поднимается, немного резко треплет Феликса по голове и уходит, с коротким пожеланием спокойной ночи.        Когда он засыпает его голова болит от смеха, а щеки трещат от улыбки.

***

      Дни становятся плотными и спокойными. Без старого напряжения, без осуждающего прищура и чувства, что любое движение оценивают.        Теперь рядом есть тот, кто просто есть.        Рейчел по вечерам заходит в его комнату — оттащить от учебников, забрать его смотреть сериал или сыграть в карты. Она смеётся над тем, как Феликс морщится при каждом проигрыше, и терпеливо объясняет правила снова.        Она отдает свой старый плеер на который грузит свои любимые альбомы. Заставляет запоминать понравившиеся треки, чтобы в следующий раз он не терялся при вопросе о любимой музыке.       Феликс не привык к такому вниманию, но с каждым днём оно понемногу перестаёт казаться временным.       В школе к заботе Рейчел постепенно присоединяется Чан. Приходит вроде бы к ней, но каждый раз, будто между делом, спрашивает, как у Феликса дела. У него всегда есть повод покрутиться рядом. Помочь с сложным уравнением, посоветовать не брать какое-то блюдо в столовой или просто подождать, пока сестра не закончит разговор с преподавателем.       Однажды даже предлагает обменять свой любимый комикс на журнал про черепах, чем приводит Феликса в восторг. Он с особой ехидностью не одобряет музыкальный вкус Рейчел, забирает плеер «на ночь послушать» и возвращает уже с вдвое увеличенной дискографией. Провожая их после занятий до дома, предупреждает, чтобы Феликс не носил рюкзак на одном плече:       — Сколиоз — это не сексуально. — говорит он с насмешкой, поправляя ему лямку.        И оценивая происходящее честно, это внимание ему ужасно сильно нравится.       Но внутри головы плодятся маленькие черви — представители недоверия. В большинстве ситуаций они молчат, но в некоторых, особенных, они роятся, сплетаются телами в один склизкий комок и провоцируют. Заставляют тело действовать быстрее головы.        — Осторожно. — предупреждает Чан, когда они лавируют среди потока учеников вместе с подносами.        Феликс понимает, что Чан таким образом просит встать ближе, но что-то в нем упрямо сопротивляется.        Мимо проносится девушка и задевает его плечом, стеклянный стакан с водой падает на пол и разбивается с треском.        Он не может объяснить зачем; не знает, какие слова стоит сказать для оправдания, когда Чан оборачивается и смотрит на него внимательно. Молчит, ставит свой поднос на ближайший стол. Феликс ждёт чего-то злого; крика или слов. Чан отгоняет Феликса назад вместе с девушкой, распинающейся в извинениях. Феликс все ещё ждёт, ищет на чужом лице хоть что-то , указывающее на честную эмоцию.       Ту, что покажет — безопасность эта не настоящая.        Но Чан только опускается на корточки, собирает стекло в ладонь, уходит ненадолго и возвращается с тряпкой.       — Я могу сам.        — Ага, забей. — отмахивается, выкидывая тряпку в мусор. — Не поранился?              Феликсу хочется расплакаться. Он говорит:       — Спасибо. — имея ввиду все.        Феликс долго потом думает о том, как просто всё вышло.        Никто не повысил голос, не схватил за запястье, не спросил, зачем он так поступил. Он привык, что за ошибками следует наказание, а не забота.        И всё же, единственное, что сделал тогда Чан — попросил быть осторожней.        Когда на следующий день мать спрашивает, как у него с учёбой, он по привычке отвечает «нормально». Слишком быстро, слишком тихо. Впервые ловит себя на мысли, что не хочет рассказывать ей ничего.        Рейчел рядом несдержанно хмыкает, это заставляет их мать перевести взгляд на неё. Она молчит, но только пока её глаза выискивают за что зацепиться.        Ужин пахнет тушёными овощами и жареным луком. Мать двигается между плитой и столом, выставляя тарелки, отец листает газету, Рейчел вертит вилку в пальцах, стараясь не смотреть на мать слишком долго.        Тишина держится до первого скрипа ножа по тарелке.        — Ты опять был с этим мальчиком. — говорит мать, как будто невзначай.        — С Чаном. — кивает Феликс.        Она смотрит не на него, а на Рейчел.        — Это ведь твой друг, да?        — Мой, — отвечает та, не поднимая глаз.       — Не лучший пример, — продолжает мать, всё тем же ровным голосом. Просто подводит разговор к нужной черте. — Я его видела. У тебя талант находить себя друзей, от которых потом нужно отмаливаться.       — Чан не такой, — тихо вставляет Феликс.        — Конечно, — коротко усмехается она. — Ты не будешь с ним общаться. Господь велит держаться подальше от тех, кто сбивает с пути.        Рейчел перестаёт крутить вилку, кладёт её на стол.       — Мам, ты его даже не знаешь.        — Я знаю достаточно, чтобы понимать, кто тянет твоего брата вниз. — голос мягкий, почти доброжелательный, но под ним слышен холод. — И кто утянул на дно тебя.        Феликс опускает взгляд, чувствуя, как в груди все снова сжимается. Он знает этот тон, если возразить, то за ним всегда следует крик.       Он ловит себя на мысли, что хочет возразить.       Хочет сказать, что Чан помогает, что рядом с ним легче дышать. Мать ждет, что он послушно кивнет. Он не может себя заставить.        Где-то глубоко внутри шевелится что-то новое, непривычное. Мысль, которой раньше не позволял существовать. Он шепчет её под нос, примеряет на губах.        — Мама не всегда права.       — Что ты там бормочешь? — спрашивает женщина, не поднимая взгляда от тарелки.        Феликс несколько раз вертит головой, говорит:        — Ничего. — и краснеет как запечённый помидор в его тарелке.        Оставшееся время ужина заполняется стуком приборов о тарелки.       

***

       Феликс провёл весь день в школе, полностью погрузившись в задания. Уравнения здорово отвлекали от всех тревожных мыслей, но стоило последнему звонку отгреметь, а счастливым одноклассникам покинуть кабинет, он понял.       Он не знает, что делать.        Торопиться на тхэквондо сегодня не нужно — Рейчел настаивала, чтобы он бросил его, но они договорились на уроки дважды в неделю, пока он не пройдёт обследование у врача. В последнее время спина болела всё сильнее.        Обязательные дополнительные занятия с ним были отменены почти всеми учителями, — он обгоняет программу на месяцы вперёд.       Это освобождало слишком много времени.        Он мог бы подойти к одноклассникам, он знает это. Попробовать улыбнуться, завести разговор, попроситься погулять с ними или просто пройти рядом, чтобы быть как все. Но каждое его движение кажется ему слишком громким, слишком заметным. Он представляет их смех, слышит знакомые голоса, и внутри всё стягивается узлом.       Он один, и единственный вариант это вернуться домой, лечь спать или повторить ранее пройденный материал.       Это чувство, как потертая верёвка, стягивает ему ребра и сдавливает живот; он не знает, что делать с внезапно свалившейся на него свободой. Ему хочется найти Рейчел или Чана, но он не видел их целый день. Они могли быть просто заняты, но он боялся навязаться и получить отказ.       Он медленно тянет тело к выходу по пустеющему коридору, когда сзади раздается окрик.        — Эй, вернись сюда! Не делай вид, что не слышишь! — Рейчел машет ему рукой, подзывая к себе.        И это как подарок на новый год; удачный обмен зубов на деньги с феей и та самая карта из колоды, которая нужна, чтобы выиграть игру.        Рядом с ней Чан, улыбается ярко и щурит глаза от солнечных лучей, пока те назойливо лезут ему в лицо. Это мотивирует ускориться, сильнее, чем крики сестры.        Феликс крепче обхватывает лямку рюкзака и идёт вперед, обращает внимание на девушку, стоящую справа от Рейчел. Ее глаза густо подведены черным, волосы расслабленно струятся по плечам, а челка осветлена до теплого блонда. Она ниже всех остальных, но в глазах явно читается тонна уверенности, смешанная с претенциозностью. Она напоминает ему персонажа из комикса, но он не может вспомнить, кого именно.        — Ханна, — представляется девушка, протягивая ладонь, — Мы с этим придурком родственники. — она слегка качает головой в сторону Чана.        Тот в ответ закатывает глаза.       Феликс чувствует себя некомфортно, но какое-то невинное любопытство тянет его вперёд.        — Феликс. — он хочет выдавить какую-нибудь шутку, чтобы сгладить свою неловкость, но сердце забирается ему в глотку и мешает думать.        — Да, я знаю. — отмахивается Ханна знакомым жестом, будто неловкость Феликса её не удивляет. — Эти двое постоянно плачут мне о том, какой ты миленький.       Он не совсем понимает, что чувствует. Всё вокруг кажется ненастоящим, но Ханна смотрит на него спокойно, а Рейчел и Чан ведут себя так, будто это обычное дело.        — Ликс, — зовёт Рейчел, — Мы хотим в скейтпарк. Ты с нами?        Он ловит воздух ртом, слегка замешкавшись. Просто посиделка с друзьями сестры. Просто то, чего он раньше не делал.        — Угу, — кивает он, не желая показывать, что смущён.        Они идут по школьному коридору, оставляют позади звук закрывающихся дверей и пустые ряды парт. Феликс бредет чуть позади, сжимая рюкзак на плече.       Ребята переговариваются, подшучивают, перебивают друг друга на середине фраз и выглядят вместе правильно. Феликс старается смеяться в нужных моментах, но понимает, насколько сильно он не вписывается.       На улице светит низкое солнце, осень оставляет за собой пятна грязи на асфальте. Дорога к парку ему отдалённо знакома, но вместе с ними она кажется другой. Феликс идёт медленнее, иногда спотыкается, и каждый раз Чан слегка подталкивает его локтем, чтобы помочь удержать равновесие. Он не замечает, в какой момент тот оказывается рядом.       — Ликс, не тормози. — подзывает Рейчел, и он ускоряет шаг, стараясь не отставать. Её голос был мягкий, но властный.        Когда они подходят к нужному повороту, Феликс оглядывается в поисках удобного укромного места. Несколько рядов старых покрышек, сваленных друг на друга, подходят идеально: чуть в стороне, но не так, чтобы казалось, что он прячется. Он присаживается, согнув ноги, и тихо наблюдает за движением группы.        Парк был простым: немного кустов, пара деревьев и истоптанная трава. Металлические конструкции, похожие на перила, и пустая горка, которая напоминала пустой бассейн. Тут уже была компания до их прихода, но они быстро сливаются в одну большую и громкую. Чан и Ханна обнимают какого-то хмурого парня, а Рейчел достаёт скейтборд из сумки — Феликс впервые узнает, что он у неё есть.        Она плавно трогается с места, мягко отталкивается от бетона, уверенно объезжает парк по кругу. Когда подъезжает ближе, то собирается что-то сказать, но Феликс опережает её:        — Всё в порядке.        Рейчел выглядит недовольной, но мирится с его побегом.       — Как перестанешь трястись — приходи к нам.       Феликс сдерживает себя, чтобы не бросить ей вслед камень.       Уже через несколько минут почти все встают на доски и пространство наполняется стуком колёс, возгласами и матом.       Он не понимает названий, которыми перебрасываются ребята, но может оценить красоту выполненного прыжка — или посочувствовать тому, кто снова не удерживается на доске.               На парк опускаются лёгкие сумерки, зажигаются фонари с тёплым светом. Парень с коротким в криком падает совсем близко, а доска вторит ему, гулко ударяясь о землю. Феликс поджимает губы, представив как это больно.        — Ханни, прекращай размазывать себя по асфальту, — говорит другой, кажется, его зовут Минхо, — Я тебя соскребать не буду. — и тянет друга вверх за ворот кофты, вопреки словам.       Феликс слышит, как кто-то приземляется рядом — на ту же покрышку. Он дёргается, не ожидая, что кто-то решит к нему присоединиться. Чан прижимает губы к горлышку бутылки; его кадык двигается в такт глоткам. Лицо вспотевшее, чуть раскрасневшееся от нагрузки. Феликс смотрит, не отводя глаз — и ловит себя на странном чувстве: жадном, будто этот момент можно выпить так же, как тот глотает воду.        — У тебя здорово получается. — говорит он, тихо, почти не веря, что произнёс вслух.       Чан моргает, давится водой и усмехается, с лёгким кашлем.       — Ага, что-то вроде, — говорит, откидывая челку со лба. Он не выглядит принявшим комплимент. — Не хочешь присоединиться к нам?        — Я же вроде как уже с вами. — отвечает Феликс, сбитый с толку.       Улыбка Чана становится мягче.        — Нет, я про вот это, — он кивает на группу ребят у перил. — Могу показать как правильно.        В груди у Феликса снова что-то поднимается. Не боль, не страх, а странный гул, от которого дрожат рёбра. Он ищет слово, но каждое звучит неправильно.        — Я… ну… — начинает он, и тут Чан встаёт, протягивая руку.        — Давай, нужно просто попробовать.        Феликс смотрит на его ладонь — широкую, тёплую, чуть шершавую. Решается на удивление быстро.       Отказать Чану кажется почти грехом.        Он берёт его за руку.       Она — такая, как он представлял. Надёжная. Как у старшего брата.       Скейтборд под ногами ощущается чужеродно, он пытается выскользнуть из-под стоп сразу, как только он на него встаёт. Чан ловит его за плечи, не давая завалиться на бок и скейтборд остаётся под ногами.        — Расслабься, — предлагает Чан.        Феликс делает короткий вдох. Чан говорит спокойно, но всё равно в груди поднимается раздражение. Не на него, а на себя. На то, что не выходит, на то, что Чан видит, как не выходит.       — А что ещё мне сделать? — вырывается слишком резко. Он поднимает глаза, готовясь увидеть раздражение, но там ничего похожего. Только приподнятые брови и губы, чуть поджатые, как у людей, которые смотрят на котят, когда те делают что-то глупое.       Феликс ощущает, как стыд поднимается к щекам.       — Извини. — выдыхает.        — Ничего. — отмахивается Чан, ладони всё ещё держат за плечи. От этого становится как-то спокойнее. Феликсу хочется уткнуться носом ему в шею и поплакать.       — Рейч говорила, что ты ходишь на тхэквондо. Ты ведь отлично владеешь телом. — Он помогает Феликсу расставить ноги шире, и повернуть один носок в сторону. Голос звучит почти подбадривающе. — Не вдавливай доску, просто перенеси вес, найди стабильные точки.       Феликс слушает, и слова неожиданно попадают в нужное место. Он закрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов, концентрируясь. Постепенно перестаёт вжимать доску в бетон, расправляет плечи. Так держать равновесие оказывается проще. Когда он открывает глаза, Чан улыбается одобрительно, почти довольно.        — Я же говорил, ты всё чувствуешь, — его голос будто обводит Феликса по контуру. — Попробуй оттолкнуться, нужно выбрать ведущую ногу.       Феликс кивает. Чан больше не держит его, но стоит близко, готовый подхватить. Он на пробу отталкивается левой ногой, проезжает пару метров и останавливается. Ханна проезжает мимо, хлопает по спине и уходит в сторону, чтобы не мешать. Феликс улыбается ей вслед, разворачивает доску носком кроссовка и возвращается обратно.        — Точно левая.        — Ага. Теперь смотри. — Чан выравнивает доску перед парнем и указывает на заднюю часть. — Поставь ногу на тейл и нажми так, чтобы все четыре колеса оторвались от земли.       Феликс старается повторить, но доска каждый раз уезжает влево. Чан хмурится, опускается на корточки, сдвигает его стопу ближе к краю. Обхватывает ногу с двух сторон, выше колена и с внутренней стороны икры, направляет.       — Давай ещё раз, — командует Чан.        Этот раз выходит лучше: доска резко отрывается от земли, колёса со стуком бьют по воздуху и пролетаю в сантиметре от лица Чана. У Феликса сердце проваливается в пятки. Он едва не теряет равновесие, но нога в последний момент цепляет доску, фиксируя её у бетона.       — Боже, ты в порядке? — Феликс опускается на корточки, подхватывает его лицо за подбородок и разворачивает к свету. — Прости, я не...       — Всё нормально, — отвечает Чан, чуть отодвигаясь. Взгляд скользит мимо Феликса, будто ненадолго теряется в воздухе, и только потом возвращается. — Смотри. Ведущая нога — на середину, правая на кончик тейла. Не заваливайся, ровнее... вот так.       Феликс слушается. Нажимает на конец, слышит щелчок колес. Доска почти уходит из-под него, но Чан уже рядом, ладонь ложится ему на живот — стабилизирует, не даёт упасть.       — Отлично, — спокойно говорит он. — Теперь попробуй вытянуть левую вперёд, будто проводишь по поверхности. Не дергай, просто движение по инерции.       Феликс кивает, сглатывает. Делает вдох, выдох, потом ещё один. Нога уверенно становится на середину. Щелчок, лёгкий толчок вверх, скрежет резины о шершавую деку. Воздух в ушах, доля секунды свободы. Приземление — глухой удар, колёса цепляют бетон, доска едва не вылетает из-под ног.        Чан успевает схватить его за капюшон, удерживая. Доска уезжает в сторону, а он оказывается почти в его руках.       — У меня получилось! — выдыхает Феликс, и в голосе вибрирует что-то между смехом и плачем.       Под кожей у него будто всё зудит, и он, не удержавшись, обнимает Чана за плечи.       — Почти получилось, — отмечает тот, и уголок губ едва заметно поднимается. — Но ты молодец.        Феликс думает, что это, наверное, лучший день в его жизни. Что любой день может стать счастливым, если рядом будет Чан — если он скажет хоть пару тёплых слов, если просто посмотрит так, будто в нём есть что-то хорошее.        К их объятиям внезапно добавляется кто-то ещё. Аромат с нотками пряностей ударяет в нос, и Рейчел буквально врезается в них, обвивая обоих руками.       — Моя ты умница! — её голос звенит прямо у уха, а смех раскатывается по всему парку. — Чан-и, ты тоже умница, — добавляет она, хлопая обоих по спинам.       Феликс смеётся, отталкивая от себя сестру и Чана, пытаясь вырваться из этой мешанины рук и радости. Воздух вокруг звенит — от смеха, от света, от всего сразу.       — Возможно, с таким учителем у меня получится стать лучшим скейтером, — говорит он, все ещё улыбаясь.       — Ты уже лучший, — отвечает Чан без паузы. Без шутки.       Феликс поднимает на него взгляд. В уголках губ будто тянется усмешка, но в глазах Чана нет ни иронии, ни лёгкости. Только простая уверенность, от которой внутри что-то переворачивается.        Становится трудно дышать — будто что-то тяжелое и твердое попадает прямо в грудь.        Вот оно. Всё, о чём он когда-либо мечтал. И досталось почти даром — без бессонных ночей, без соревнований, без того бесконечного доказывания, что он достоин хоть чего-то.        Феликс не может ничего сказать, рот приоткрыт, но звук не выходит.       Идиллию прерывает насмешливое:        — Чан, ты закончил уже этот детсад? Мы на репу так опоздаем.        Чан реагирует мгновенно:       — Завали, а. — смотрит на часы, но в циферблат не всматривается, будто и так знает, что задерживается.       — Нам правда пора. — подтверждает Ханна, появляясь со спины. Ладонь на секунду запутывается в волосах брата. — Но мы обязаны затусить ещё раз.       Она приобнимает Рейчел, тянется к ней, но та отстраняется, и выражение лица сестры становится каким-то болезненным.       — Ща, дайте минутку, — просит Рейчел и уводит Ханну к краю парка, подальше от остальных.       Чан всё это время стоит рядом. Глаза чуть потускнели, губы сжались. Феликс ловит взгляд, потом скользит ниже — на запястья, обмотанные множеством браслетов. Вспоминает тот самый, который украл. Надпись там стерлась с концами; Феликс слишком часто крутил его в руках.       — Нравится? — спрашивает Чан, будто случайно.        — Ага. — признается.       Чан молча снимает один. Новый, красивый, с яркой краской — и протягивает ему.       — Держи.       Феликс мотает головой, сжимает руки в кулаки, чтобы не взять.              Чан закатывает глаза, коротко выдыхает, цепляет его за запястье и надевает сам. Резина чуть тянет кожу, пока садится на место.               Вес на запястье кажется худшим и лучшим одновременно.        — Ещё увидимся, — говорит и Феликс считывает это как обещание.       Потом подбирает доску, кивает остальным, и уходит вслед за Джисоном, который всё ещё громко спорит, кто сегодня катался лучше.        Рейчел возвращается после того, как парк значительно пустеет.       — Потеряла Ханну по дороге?        Рейчел многозначительно машет рукой в воздухе и тему не развивает.        — Пойдем домой. — говорит она как-то устало.       Дорога долгая, но они скрашивают её разговорами и шутками. Возвращаются не спеша. Рейчел смотрит на него с хитрым прищуром — будто знает чуть больше остальных.       Феликс просит у неё скейтборд и повторяет выученное несколько раз, закрепляя движение: щелчок колес о асфальт, лёгкую свободу, обвивающую тело во время прыжка.       Белая вспышка проносится по коже, на секунду она разгоняет сумрак вокруг.       Приземление выходит неудачным: стопа подворачивается, боль в лодыжке отзывается до самых кончиков пальцев. Ему хочется крикнуть, сказать, чтобы Рейчел больше не отвлекала, но когда смотрит на неё — все слова застревают в горле.       Она сияет, тычет телефоном прямо ему в лицо, ослепляя ярким экраном.       На фотографии — он. Отросшие волосы разлетаются по щекам, челка закрывает глаза. На фоне маленькие фонарики, рассыпанные тёплыми огоньками. Он завис в воздухе, в самой верхней точке прыжка; доска повторяет движение, послушно висит именно там, где нужно.        Феликс никогда не считал себя красивым, но язык не поворачивается назвать этот снимок иначе.       — Это новая аватарка, Ликс. Без вариантов. — Рейчел нажимает «поделиться» и «отправить», не глядя добавляя Чана в список получателей. Феликс моргает, чувствуя, как вспыхивает всё лицо. Ему даже не приходит в голову спросить зачем, смущение заливает его целиком.       Идти остаётся совсем близко, заборчик их дома виднеется уже через несколько соседских лужаек. Разочарование стискивает ему желудок, они с Рейчел, не сговариваясь, идут медленнее чем раньше.       Шорох петель при открытии двери звучит в голове душераздирающим скрежетом. И тут же голос с кухни, похожий на лай.       — Где вы были?!        Феликс замирает. Скейтборд Рейчел тяжело давит на руки. Он не отвечает, листает в голове варианты ответов, но ничего не подходит, все звучит одинаково плохо и совсем не подходит под оправдание.       Мать показывается из гостиной, её разгневанный топот разносится по коридору. Она злится, начала злиться ещё до их возвращения, и не собирается их слушать.        Она делает к ним шаг, её ладони крепко сжаты и Феликс воспринимает это как прямую угрозу. Её глаза сверкают, когда она кричит снова:        — Ты не смеешь молчать, когда я задаю вопросы! — она хватает его за плечо, тянет к себе. Он не хочет, не хочет; дёргается, пытается отстраниться.        — Ты что, не слышишь меня?! — Она трясёт его, голова Феликса трясется болванчиком на плечах. — Ты должен…        Что-то хлопает, Феликса отпускают. Он неловко оступается и натыкается на плечо сестры.        Мама выглядит пугающе. Прижимает ладонь к щеке, округляет глаза и хлопает ртом. Рейчел выглядит беспомощно, только прижимает руку уже к себе, словно удерживает ту на месте.       Рейчел все ещё выглядит беспомощно когда говорит, её голос дрожит в каждом слове:       — Хватит. — она сжимает своё запястье сильнее, её губы почти не двигаются. — Всё, уже достаточно.       Это почти смешно, ужас происходящего давит на его губы, растягивая их в уголках.       Она смотрит на своих детей как на монстров. Медленно отходит назад. Феликс всматривается, роется, выворачивает кости и жилы, ищет, пытается найти в ней что-то тёплое, старое, любимое, но в голове заезженная пластинка с Рейчел ползающей по полу, роняющей на ковер кровь вперемешку со слезами.        И чувствует только разочарование.        Рейчел дышит как-то странно, неровно, словно после пробежки. Его выбор стороны очевиден; он осторожно берет Рейчел под руку и ведёт наверх. Запрещает себе оборачиваться, сильно кусает губы чтобы не поддаться импульсу.        Дверь комнаты за их спинами закрывается с звуком спасения.        Рейчел отходит от него, обхватывает себя за плечи и беспокойно мечется по комнате. Пинает вещи на полу, но выглядит при этом так хрупко, что у Феликса щемит сердце. — Я ударила её, ты видел? — она останавливается, стоит к нему спиной и звучит нездорово весело. — Вмазала со всей силы.       Она смеётся и Феликсу больно.       Девушка садится на корточки, почти падает и обнимает себя крепче.       — Всю жизнь об этом мечтала.       Она дрожит и Феликс подходит ближе, опускается на колени совсем рядом. Лампочка на потолке ему грустно подмигивает.        — И как тебе? — спрашивает он тихо.        Рейчел ломается у него на глазах.       — Просто отвратительно.        Он обнимает её за предплечья, держит так нежно, как только может и прислоняет к себе. Даёт возможность уткнуться ему в грудь и всхлипнуть, удавив звук в коже.       Он просто сидит рядом, пока она плачет. Гладит по волосам и думает, как ей было сложно все эти годы. Они из одной семьи, но она нашла силы уйти отсюда, нашла их в себе ещё больше, чтобы вернуться за ним, уже знакомая с пеклом. Взяла на себя ответственность помогать и заботиться, исполнила обещанное, кинувшись защищать.       — Я люблю тебя. — говорит Феликс. Уверенно, без тени сомнений.       Она почти хрюкает, звук вырывается на середине смешка и всхлипа. Не отвечает ничего, но цепляется за его плечи. И Феликс чувствует в этом больше смысла, чем в словах.        Рейчел в его руках расслабляется, но продолжает дрожать. Он вздыхает, собираясь с силами. Ставит ставку на холодный пол и медленно поднимается, утягивая с собой сестру.        — Пошли, посмотрим что-нибудь. — он не спрашивает, но даёт ей возможность отказаться.        Подводит к кровати, накрывает сверху одеялом. Приносит ноутбук, ложится рядом и кладёт её пальцы на тачпад.       — Придётся выбрать самой.        Экран загорается, мягкий свет падает на их лица, отражаясь в глазах. Рейчел поправляет волосы, они спадают на плечи, и она чуть прижимается к подушкам. Феликс оставляет руку на её животе, осторожно, чтобы знать, что она рядом. Сестра не отстраняется и немного расслабляет плечи.       Она выбирает ситком и кликает на серию; порядковый номер переваливает за две сотни.       Они не смеются над шутками на экране, не обсуждают героев, Рейчел даже не выдавливает улыбку, чтобы им всем стало легче. Она лежит рядом, тихо роняя слезы, пока актёры в сериале глупо шутят, но сближает это сильнее общей матери и одного дома.       Он смотрит на Рейчел с поплывшей тушью и думает —       Вау, это моя сестра.        Чтобы не сказать этого, произносит:       — Твоя задница такая же, как у этой бабули.        Рейчел фыркает, даже не поворачиваясь к нему.        — Чего? — переспрашивает, но не даёт договорить, закончив за него. — Заткнись.       — Просто констатация факта.       Она выдыхает, тихо, но в этом выдохе есть что-то похожее на усмешку.       — Ты всегда был придурком.       — Нет, это вы с Чаном на меня плохо влияете.        Старушка на экране ударилась в пространные разговоры о детстве. Рейчел не отвечает. Только двигает рукой, медленно, почти машинально, цепляется пальцами за край его футболки.        Несколько минут они лежат в тишине, слушая дурацкий закадровый смех. Сцена тянется, как резина, Рейчел начинает дышать ровнее. Глаза у неё закрываются на полуслове. Он догадывается, что она не досмотрит серию и выключает ноутбук, не дожидаясь титров.        Осторожно высвобождает из-под её руки край ткани, поднимается и поправляет одеяло. Некоторое время стоит, глядя, как она спит. Почти мирно, будто ничего не произошло.        Потом выходит.       Его шаги по коридору звучат глухо, будто дом не хочет их разносить. В своей комнате он не включает свет. Садится на край кровати и смотрит в темноту. Всё стихло, но почему-то от этого ещё тяжелее. Берет в руки телефон, не придумав способа отвлечься получше.        Он рассматривает свой профиль в инстаграме; сестра зарегистрировала его здесь давным-давно, оправдываясь странным «сестринским долгом».        Профиль скудный и совершенно обезличенный: с пустой аватаркой, пропущенным описанием, отсутствием каких-либо фотографий и глупым именем «liFelix2000». Напоминало название глупого пылесоса.       Он открывает настройки и долго думает над именем. Ставит основной фотографией профиля котёнка в вязанной шапке и загружает сделанный Рейчел снимок. Описание не смотря на все усилия остается пустым, но имя его устраивает; наконец, появляется ощущение, что под профилем скрывается реальный человек.        «yong.lixx»        Он засыпает удовлетворенным. Ему не мешает мрачный и молчаливый сумрак дома притаившийся за дверью, или даже рассветные лучи бьющие в шторы, намекающие на скорый подъем.