Браслеты на браслеты

      Утро все равно начинается с сумбурной тревоги, оставшейся липким послевкусием сна. Он собирается в школу в гнетущем предвкушении. Гнетущем — потому что он дома. Предвкушении — потому что скоро можно будет уйти.       Он выходит из комнаты с рюкзаком, набитым учебниками, переступает скрипучую ступеньку и осторожно выглядывает из-за стены, проверяя кухню и гостиную. Отца он не ждёт, тот в это время ещё спит, а мать обычно уже звенит кофейной чашкой и красит ресницы за кухонным столом.       Там никого. Ни чашки, ни зеркала, ни мамы.        Феликс заглядывает в комнату к Рейчел. Она спит тоже. Он не решается будить, даже понимая, что помогает ей прогулять.        В гостиной он бросает взгляд на часы над телевизором. Время правильное. Наверное, это он сам для этого времени больше неправильный.        Феликс садится на диван, прижимая рюкзак к животу. Немного подождёт. Потом что-нибудь придумает.        Стрелки часов двигаются равномерно — будто насмехаются, будто вот-вот ткнут остриём прямо в глаза. Проходит почти час. Его тело застывает, запоминая позу.       Скоро начнётся первый урок.        Дом за спиной не издаёт даже шороха, когда он тихо прикрывает дверь. Впервые за несколько лет сам.        В лицо дует холодный осенний ветер. Самое приятное, что он чувствовал за последние сутки. Рюкзак опять висит на одном плече, ему кажется, что спина так болит меньше. Он вертит головой, разглядывая деревья и людей, будто впервые оказался на улице.        Дорога до школы ему знакома, но только из окна машины.        Феликс сворачивает за угол, сокращает путь через старый парк, в котором не был два года, выходит к маленькому магазинчику и застывает.        Не потому, что не знает дороги.       Перед ним стоит Чонин. Тёмная копна волос и лисий прищур. Бывший друг стоит с широко распахнутыми глазами; испуганно удивленный, будто увидел призрака.       Оба молчат.        Феликс пытается натянуть неловкую улыбку, но Чонин резко разворачивается и срывается, почти бежит, к школьным воротам.        Феликс чувствует себя идиотом и трогает губы кончиками пальцев. Может, неудачно улыбнулся? Мама ведь предупреждала.        Злость поднимается волной — на себя, на Чонина, на мать, выцарапавшую эту ассоциацию прямо изнутри черепа. Он слышит звонок и идёт в сторону школы, оставляя неприятные мысли в ближайшей луже.

***

       Чем он дальше от дома, тем сильнее с каждым днём выравнивается дыхание. Сначала просто перестаёт болеть грудь по утрам, потом шум на кухне устаёт звучать угрозой и он замечает, что больше не ждёт окрика, когда спускается по лестнице.        Феликс с опаской, но постепенно привыкает к новой реальности. Мама больше не подвозит его в школу, не проверяет оценки и молчит на семейных ужинах.       Молчит, а значит, никто за столом не разговаривает тоже.        Он бросает тхэквондо, когда врач с сожалением сообщает, что серьёзные физические нагрузки ему теперь противопоказаны. Феликс не чувствует ни капли сожаления. Все медали и грамоты, добытые только ради родительского одобрения, летят в мусорное ведро, как ненужный хлам.        На одном из ужинов он нарушает тишину: говорит, что в церковь больше не пойдёт. Сложный шаг, он проигрывал сотни сценариев с их реакцией и готовил речь перед зеркалом. Сестра усмехалась тогда и говорила, что ему скорее стоит научится быстро бегать.        Отец не слышит его.        Рейчел гордо улыбается, видя в этих словах больше, чем просто отказ. Опускает ладонь на его колено и оставляет там, молча поддерживая.       Мать сжимает в руках нож и вилку — так крепко, что Феликсу кажется, будто она вот-вот швырнёт их ему в лицо. Но она ничего не делает. В её глазах злость, перемешивается с отчаянием. И когда он пытается понять её, перед глазами снова вспыхивает образ Рейчел, чьи волосы жестоко намотали на кулак, а тело куклой тащили по полу.        Феликс чувствует облегчение, как от удавки, которую чуть расслабили на шее.        Именно поэтому он проводит утро в редком для себя хаосе. Он безбожно опаздывает, оставляет в комнате разруху и, о боже, не моет за собой кружку из-под чая.        Он проходит уже почти половину парка, когда кто-то резко тянет его назад за лямку рюкзака. Кроссовок скользит по влажной траве и он теряет равновесие, едва не заваливаясь на человека позади.        Феликс дёргает плечом, сбрасывая руку и резко разворачивается, готовый нагрубить.        Перед ним опять стоит Чонин. Запыхавшийся, с раскрасневшимися щеками и растерянным выражением лица.        — Ты так ужасно быстро ходишь, — выдыхает он, хватая воздух приоткрытыми губами. — Здесь, через дома, быстрее будет. Пойдём вместе.        Феликс не понимает, чего Чонин от него хочет. Они не общались целый год — максимум позволяли себе неловкие взгляды в коридорах. А в последний раз Чонин просто сбежал, едва встретившись с ним глазами.        Очевидно, только для того, чтобы догнать его сейчас.        Они идут в молчании. Чонин держит Феликса за лямку рюкзака, будто боится, что тот сбежит. Или, может быть, удерживает себя от побега сам.       В школе он тоже молчит. Вертит головой, мажет взглядом по стенам, будто пытается вспомнить, где именно всё пошло не так. Феликс чувствует, что обязан сказать «спасибо».       Чонин только кивает и опять быстро уходит.       Феликс не может не сравнивать, хоть и понимает, что теперь всё иначе.        Он не ждёт, что тот снова заговорит с ним, поэтому удивляется, когда Чонин подсаживается к нему за обедом. Одноклассники сразу оборачиваются: он точно специально объявляет о своём присутствии, громко ставит ланчбокс на стол.       Поднимает глаза, улыбается неуверенно, вздыхает пару раз и начинает говорить.       Говорит много, сбивчиво и обрывисто, как будто всё это время копил слова, чтобы вернуть их Феликсу.        Он рассказывает о футбольном матче, на который ходил с отцом; что теперь носит линзы и насколько они удобнее очков; что летом его отправили к бабушке, потому что он плохо закончил год, по вине учителя английского; что их собаку сбил пьяный водитель, и врачи не знают, выживет ли она.        И Феликс слушает. Впитывает каждое слово о жизни, в которой его больше не было. Слушает и признает, как сильно всё это время скучал.        В какой-то момент Чонин говорит, что сожалеет. Объясняет, что Феликс просто исчез; перестал отвечать, перестал приходить. Что друзья тогда надавили, сыграли на обиде и гордости, и он поверил, что Феликса нужно бросить, как тот, будто бы, уже бросил их.        Они чувствуют, как глаза намокают и делят чувство сожаления на двоих.        Чонин смотрит так, будто потерял что-то важное и Феликс не может не поверить. Поэтому дрожащим голосом спрашивает о собаке, о деревне и о том, не болят ли глаза от линз. Показывает свой Инстаграм и Чонин тут же подписывается, ставит «нравится» под единственной фотографией.        Чонин с опозданием вспоминает, что они здесь не только для разговоров, но и чтобы пообедать. Тянется к ланчбоксу и бросает взгляд на Феликса, цедящего виноградный сок через трубочку.        — Ты успел поесть до того, как я пришёл?        Феликс отрицательно мотает головой.        Чонин приподнимает бровь, словно требуя объяснений.        — Проблемы дома. — говорит Феликс честно, но обобщенно, чтобы не вдаваться в подробности.        Мать с ним так и не заговорила; их общие ужины стали редкими. Иногда Феликс находил деньги на обед на микроволновке, иногда нет. Холодильник стабильно пополнялся продуктами, но Феликс редко был голоден настолько, чтобы влезть на территорию, полностью подконтрольную матери. Рейчел видела это и старалась делиться своими сбережениями, но иногда не могла или забывала, погружённая в подготовку к экзаменам и подработки. Феликс старался быть хорошим братом, лишний раз не напоминая о своих нуждах.       Чонин кивает, принимая ответ, и двигает к нему свой ланчбокс.       — Напополам.        Феликсу стыдно соглашаться, но желудок урчит, а взгляд Чонина прожигает его насквозь. Он вынужден поддаться.        — Расскажешь потом, что у тебя случилось?        Феликс кивает, довольный этим «потом».       На следующий день Чонин приносит с собой два ланчбокса.

***

       Дни начинают меняться с непривычной скоростью.        Феликс проводит много времени с Чонином, будто старается наверстать год, который они потеряли. Они проходят старые игры, сплетничают, болтают до позднего вечера. Феликс помогает Чонину с математикой, а тот в ответ постоянно тянет его к себе домой и уговаривает остаться на ужин.       Через пару недель Феликс уже без колебаний называет компанию скейтеров своей. Он научился прыгать идеальный олли и делать несколько простых трюков, почти не обращая внимания на разбитые колени.        Джисон оказывается приятным, но вечно подначивает — требует посложнее, опаснее, чтобы впечатлить девчонок из параллели. Чан при каждом таком выпаде закатывает глаза и мягко отгоняет друга, не давая разрушить ровный ритм обучения.        Чан и Ханна постепенно становятся постоянной частью его жизни, и от этого у Феликса появляется какой-то щенячий восторг — радость, которую он давно не испытывал.        Однажды они выбираются на заброшенный склад у железной дороги. Ржавые ворота скрипят, отовсюду пахнет пылью и железом. Ханна вытаскивает из рюкзака баллончики, и в Рейчел вдруг просыпается художница: она берёт розовый, и на серой стене появляется кот с тремя глазами и сигаретой в зубах.        Феликс добавляет ему голубую шапочку. Выглядит слегка нелепо, но кот довольно забавный, будто ухмыляется им в ответ. Он делает снимок на телефон, ловя в кадре этот кусочек ночи, запах краски и тихий смех друзей. Чуть позже загружает это фото в свой профиль и лайки от друзей прилетают мгновенно. Ханна даже расщедривается на десяток сердец в комментариях.        Когда они добираются обратно, город уже спит. Старый друг Ханны, который ей чем-то обязан, подбрасывает их до окраины. Машина урчит и останавливается на незнакомой улице. Феликс выходит последним — ночь вокруг кажется слишком большой, а он сам чувствует себя слепым котёнком, липнущим к сестре, будто в поисках света.        — Сегодня ночуем у семьи Бан. — торжественно объявляет Рейчел, приобнимая вторую девушку за плечи.        Он не знает, насколько друзья в курсе их с Рейчел ситуации, но искренне рад не ночевать дома.       Они тихо заходят через заднюю дверь и попадают на кухню, отделённую островком от гостиной. Из света — только небольшая лампочка, тускло заливающая кухню тёплым оранжевым.        Чан обо что-то запинается и выругивается, Ханна тут же шипит на него:        — Тише.        Феликс замирает, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Всё это похоже на сон — слишком естественный, слишком хороший, чтобы быть правдой.        На шум выходит маленькая собака, шурша крохотными коготками по полу. Она радостно прыгает и скулит, встречая хозяев на пороге.        — Берри, ты хочешь, чтобы нас спалили, да? — шепчет Чан, подхватывая кроху на руки. Та тут же тянется облизывать его по щекам, задевая нос и подбородок. Он смеется и это всё ещё лучший звук, который Феликс слышал.        Они поднимаются по лестнице к спальным комнатам, но по-настоящему тихими быть не получается. Феликс запинается ногами о что-то напоминающее скомканный ковёр, Ханна локтем сталкивает книги с полки и те с шумом разлетаются по полу. Рейчел наступает на особенно скрипящую половицу, та почти воет под её ногами, а Чан пытается уворачиваться от ластящейся к нему собаки, требующей поцелуев.       Они просто ужасны, думает Феликс; если бы это было шпионским заданием, они бы провалили его в первые секунды. Позорные фотографии повесили бы им на могилы, а подпись обязательно была бы пассивно-агрессивной.        Они останавливаются напротив двух дверей, и в свете луны Феликс видит, как Ханна тянет губы в широкой ухмылке.        — Девочки с девочками! — и утягивает опешившую Рейчел за собой в комнату. Он слышит щелчок двери, Чан как-то странно ведёт на это бровью и они остаются в темноте коридора.        Чан, с всё ещё беснующейся на руках Берри; Феликс, с тревожным предвкушением. Он уверен, что это какая-то подстава от Рейчел и Ханны.       Чан тихо приоткрывает дверь и пропускает его вперёд. Комната — небольшая, но в ней нет ни одного случайного предмета. Гитара стоит на стойке выставленная на показ; рядом аккуратно сложенный чехол, футляр с педалями. На столе ноутбук, наушники и блокнот; провода свиты в ровный жгут. На стене один постер и пара выцветших билетов с концертов. Все вокруг пахнет привычкой.        Это не комната безумного творца, а пространство человека, который держит хаос на поводке и науськивает держаться подальше, чтобы тот не вошёл к нему в дом. И в этом порядке было место откровению: на маленьком крючке висит ряд разноцветных браслетов, а на полке стоит фото в темной рамке. Мягкие мелочи, сглаживающие образ педанта до терпимого уровня.        Феликс стоит с раскрытым ртом. Это не убежище в привычном понимании, но в голове все подсвечивается яркими зелёными огнями.        — Здесь очень красиво. — не пряча восхищения, выдыхает Феликс.        Чан непонимающе моргает и оглядывает комнату, будто ищет деталь, что могла зацепить. Берри пользуется промедлением, скользит языком по самому краешку губы хозяина.        — Берри, боже, фу. — отмахивается от нее Чан, опускает собаку на пол и сразу вытирает рот рукавом кофты.        Феликс смеётся, опускается на пол и протягивает руки к животному, которое недолго думая семенит на зов.        — Кроха, тебя отшили? Иди сюда. — Она ставит свои лапки ему на колени, коротко обнюхивает. — Всегда мечтал о собаке. — делится Феликс и проводит ладонью по ее маленькой спине.       Чан садится рядом, их колени соприкасаются.        — В мечтах это лучше, чем в жизни. — смеется Чан. Его рука присоединяется к чужой, почесывая Берри за ушами. — Там они не грызут технику.       — Не страшно. Я просто отдам ей ноутбук Рейчел. — Феликс чувствует как быстро начинает болеть его шея в этом положении, но вставать совершенно не хочется. Он осторожно укладывает голову Чану на плечо, мгновенно спрашивая, — Нормально?       — Нормально. — незамедлительно отвечает парень, продолжая почесывать мягкую шерсть. Он недолго молчит, перед тем как открыть рот. — Ликс, я могу спросить?        — Угу.        — Как дома?       Феликс не дает напряжению спрятанному в костях выбраться наружу. Глубоко втягивает воздух в легкие, чтобы почувствовать себя более в порядке, чем есть на самом деле. Рассказать правду хочется, но она колет горло каждый раз, когда он пытается.        — Это сложно, — начинает Феликс. — Как будто всё ненастоящее. Как пластиковое, понимаешь? Улыбки, разговоры, фотографии. — он перестаёт гладить собаку, чувствуя, как пальцы начинают дрожать. Опускает руки на колени, сжимает их, будто так может удержать эмоции внутри. — Я там такой же.        Он не видит лица Чана, но чувствует как тот двигает головой, опуская подбородок ему на макушку. Он тоже убирает пальцы с шерсти, но не прячет их. Находит напряженную ладонь, мягко отцепляет ее от колена и бережно скользит по ребру ладони, молча предлагая расслабиться.        Берри крутит мордой в разные стороны несогласная с отсутствием ласки.        — Мне иногда снятся кошмары. — признается Феликс. Он даже Рейчел об этом не рассказывал. — О том, что не могу оттуда уйти. Не могу найти ключ или коридор становится слишком длинным, что-то такое. — он спотыкается на слове, потому что в самых плохих снах Рейчел запирает дверь снаружи и мать вырастает перед лицо, прямо из пола. Он просыпается потным, с криком вросшим в горло, а потом всю оставшуюся ночь крутит браслеты Чана в руках.       Он точно не будет рассказывать об этом.        — Часто? — тихо спрашивает Чан.        Он невнятно мычит в ответ, будто говорит «нет», но на самом деле просто уходит от ответа.        — Феликс. — предупреждает. Глаза выжидающе забираются ему под черепушку.        — Что? — нападает Феликс. — Я просто не хочу о ней говорить.        — «О ней» — это о ком?        Феликс мысленно бьет себя по лицу и корчит лицо.        — Мама. — внутри проходит дрожь, близкая к тошноте. — Мне не хочется ее так называть.        — Тогда называй по имени. —он пожимает плечами. — Или сукой.        — Типа «Стефани-сука»?        — Ага. Точно ей подходит.        Под веками у Феликса выженно: Почитай мать и отца своего.        Он представляет как заклеивает слова цветастыми пластырями и делает вид, что глаза не слезятся.        Ладонь у Феликса потная и горячая; хочется ее вырвать из теплой уверенной хватки. Он не думает, что заслужил это. Но Чан так чутко прижимается и перебирает пальцы, что Феликс не может себя заставить. Берри смотрит на него с завистью.        Они продолжают сидеть на полу, его живот перестаёт скручивать тревогой, но на её место приходит что-то другое; оно не имеет имени и яростно облизывает стенки его внутренностей.        Чан протяжно зевает, свободной рукой тянется к лицу и прячет рот под ладонью. Феликс поворачивает голову и думает, что Чан иногда бывает милым, в том самом понимании милых вещей, как котята или дети.        — Спать? — спрашивает.        Чан отрывисто кивает, поднимаясь с нагретого пола. Открывает шкаф и достает толстый плед, оставляет его разложенным у ножек кровати. Следом туда же приземляется одеяло.       Феликс внимательно следит за тем как парень расстилает эту импровизированную лежанку, находя в этом что-то успокаивающее. Почти как смотреть на песок, текущий сквозь пальцы.        Он наблюдает. Чан крутится, пытаясь удобно расположиться на новом спальном месте. Это точно неудобно, плед не сдерживает холода и твёрдости линолеума.        — Я могу лечь на пол. — мягко предлагает Феликс, поднимаясь с колен. Берри сонно щурится и бредет в сторону наваленных одеял. Чан предупреждающе щурится сначала на нее, а потом на Феликса.        — Ликс, спина. — напоминает, стягивая с кровати одну подушку. — Да и в любом случае я бы не положил тебя на пол.        — Но тебе же неудобно. — настаивает Феликс, сводя брови к переносице.        — Удобно, не удобно, какая разница. — он тянет его за край футболки, толкая на кровать. Спина Феликса шумно встречается мягким матрасом; Чан ведёт себя так, словно привык спать на камнях. — Уймись и ложись, а.        Феликсу хочется возмутиться, продолжить перебранку ради собственного спокойствия, но он смотрит на Чана сверху вниз и всё напряжение само по себе оседает на поверхности легких. У парня покрасневшие и чуть прищуренные глаза, разметавшаяся по подушке челка и взгляд темный, пронизывающий до колик в правом боку. Феликс замечает много учебников на столе, убранную в угол стопку тетрадей с бесконечными тестами. Ему ведь нужно много заниматься в выпускном классе.        Феликс, наверное, отнимает у него много времени.        Он кутается в одеяло только чтобы скрыть стыдливую красноту щек. С губ слетает автоматическое пожелание спокойной ночи. Подолгу крутится в кровати; ему жарко, но жар прячется где-то внутри. Ему снится снится церковь и что ему снова десять. Сон настолько душный, что он губами хватает воздух, когда просыпается. Он впервые так сильно счастлив проснуться.        Рассветные лучи украдкой прорываются через плотные шторы, запускают по стенке пару-тройку солнечных зайчиков. Берри тихонько скулит и скребется в дверь, Феликс проходит по комнате на носочках и открывает для неё. Собака бодро выскакивает и семенит по коридору, направляясь вниз. Он оборачивается.        Чан превратил своё спальное место в настоящий кратер после взрыва. Плед, служивший матрасом, перевернут, одеяло сбилось комком в ногах, а сам он каким-то образом стащил то, которым должен был укрываться Феликс. Но сам в этом хаосе умудряется выглядеть удивительно гармонично: натягивает украденное одеяло до самых губ и изредка шумно сопит носом.        Телефон издаёт тихий щелчок, делая фото. Феликс чувствует себя ужасным сталкером, но желание сохранить это мгновение сильнее; дрожащий моральный компас сдаётся под его весом. Он оправдает себя шуткой, остаётся только её придумать.        Осторожно переступает через груду одеял и выходит в коридор. Вчерашняя одежда неприятно липнет к телу, словно вторая кожа. Изначально он направляется к ванной, но решает заглянуть в комнату к девочкам.        Сквозь приоткрытые шторки бьёт рассветное солнце, ласково оглаживает руки и ноги мирно спящих девушек. Их тела переплетаются в непонятный клубок, стопы выглядывают из-под одеяла. Они жмутся друг к другу так, словно их крепость сна зависит от силы объятий. Феликсу неловко — это слишком странно, слишком интимно, слишком лично.        Он ругает себя за любопытство, тут же закрывает дверь. Наверное он не должен был этого видеть. Нельзя вламываться, а потом надумывать себе невесть что.        В ванной Феликс чистит зубы пальцем, потому что брать чужую щетку без разрешения отвратительно; умывает ни капли не посвежевшее за ночь лицо и смотрит в зеркало.       Парень в отражении бледный, со спутанными после сна волосами. Солнца становится меньше и веснушки превращаются в совсем прозрачные коричневые пятнышки. Он видит на подбородке корочку незажившей раны из-за падения со скейта. Наверняка останется шрам.        Феликс смотрит и видит себя, мягкого, сонного, уставшего, но все же чем-то отличающегося от себя прошлого; он только уловить не может в чем именно различие.        Дверь без предупреждения открывается. Феликс по-глупому забыл запереть её, решив, что в такое время никто не бодрствует.        В проёме стоит женщина, она кутается в огромный халат, подслеповато моргает. Халат немного грязный: на груди неотстирывающееся жёлтое пятно, по нижнему краю серые следы там, где ткань волочится по полу. Она трет глаза, морщится от света и уже не выглядит удивлённой.       — Ты уже закончил? Мне бы умыться.        Феликс вздрагивает, чуть не роняет полотенце. Это точно мама Чана и Ханны. Но понять, почему она говорит так спокойно, будто не застала в ванной чужого человека, не получается. Почему она такая спокойная?        — Давай, шуруй вниз, если проснулся. Успеешь на акцию «бесплатный завтрак». — и мягко выпроваживает его за дверь.        В ванной сразу раздаются всплески воды. Феликс беспомощно оглядывается по сторонам, будто надеясь найти кого-то, кто объяснит, что теперь делать. Он правда может спуститься?       Гостиная залита ярким светом, все занавески распахнуты, солнце щедро заливает все вокруг. Само пространство гостиной выходит немного небрежным. Крошки у тостера, бессистемно расставленные на полках книги, потрепанная собачья игрушка на полу; кажется о нее Чан вчера и запнулся.       Но здесь не грязно, нет никакого ощущения, что он попал на свалку, как обещала ему мама. Здесь просто оживленно, каждая деталь дышит этим. И когда Феликс невольно сравнивает это место со своим домом, тот вдруг кажется ему ещё холоднее. Ещё мертвее.        Он усмехается, когда понимает, что у этого есть название.        Гроб. Его дом совсем как гроб.        Скрип половиц предупреждает о появлении и отвлекает от мрачных мыслей. Мисс Бан выглядит куда более бодрой, чем у ванной. Она в домашней одежде, а волосы мокрыми кудряшками сползают по спине. У Чана они такие же, из-за воды заворачиваются у самых кончиков.        — Итак, как тебя зовут? — спрашивает она. — Дети редко знакомят меня со своими друзьями.        В руке появляется чашка со сколотой ручкой и потертым рисунком. Наверное, любимая.        — Я Феликс, брат Рейчел. Возможно, вы ее знаете.       — О, Рейчел? А я то думаю, кого ты мне напоминаешь. — она слегка приподнимает губы в улыбке. — Тогда чувствуй себя как дома.       Феликс тянет губы в ответ, ирония искренне смешит его. Нет, он не будет чувствовать себя как дома, потому что здесь намного лучше.       — Мои обычно завтракают хлопьями, но я надеюсь, ты не откажешься от яиц с беконом?        Во рту мигом скапливается слюна. Кажется последнее что он ел это хот-дог на заправке в обед вместе с ребятами.        — Только если вам не слишком сложно.        — Уговорил, три кусочка бекона.        — Простите?        — Шучу. — усмехается она и пожимает плечами. — Знаешь, ты очень милый. Я начинала переживать, что мои балбесы влипли в плохую компанию, но похоже, что влип ты, да?        Она снисходительно смеется, накрывая крышкой скварчащую на сковороде яичницу.        — Не думаю, что их можно назвать плохой компанией. Они просто, — Феликс жует губу, отыскивая в своей голове слово помягче. — Очень свободные.        — Или ветреные и неусидчивые — подхватывает она. — В любом случае, я рада, что они проводят юность как хотят. И, по крайней мере, не пробовали ничего хуже марихуаны.       Феликс не знает, что ответить. Он за свою жизнь и сигареты в руках не держал, что ему было говорить о чем-то большем. Чонин всегда был задротом нарушающим правила, но в первую очередь задротом, в его духе было прогулять школу ради выставки фигурок, а не чтобы встретиться с продавцом стафа в темном переулке. Рейчел, Чан и Ханна в некотором смысле коршунами кружили над безопасностью Феликса. Они везде брали его с собой, но он не может вспомнить и минуты, когда оставался бы один.       — По крайней мере, я могу точно сказать, что они не делают ничего безрассудного. — произносит он, проглатывая «почти».        — Или ты просто так думаешь. — хмыкает, опуская перед парнем тарелку. Феликс, кажется, начинает понимать у кого именно Чан научился так вести перепалки; необходимость оставить последнее слово за собой шла в наследство с кудряшками.        Это становится перерывом в их беседе. Феликс уплетает бекон, а женщина кидает на него мягкие взгляды, время от времени отвлекаясь от журнала о моде. Так старомодно, но её образ дополняет великолепно.       Когда тарелка пустеет, он благодарит и тянется к крану чтобы её вымыть. По рукам прилетает полотенцем, а в ухо бескомпромиссное:        — Ты в этом доме еще не наел настолько, чтобы мыть посуду. — Феликс надеется, что правильно считывает это как приглашение бывать здесь чаще.       Он окидывает взглядом гостиную и его глаз цепляется за фотографию из Диснейленда. Чан и Ханна там совсем маленькие, стоят по обе стороны от Дональда Дака, держась за него своими крохотными ладошками.       Он открывает рот, чтобы спросить, но тут же закрывает. Воспоминание выглядит слишком теплым, чтобы к нему притрагиваться.        — О, они тут такие хорошенькие, да? — говорит Мисс Бан, её добродушное лицо теплеет от воспоминаний. — Тогда Чана вырвало от страха, когда он пытался пройти по пиратской доске, а Ханна устроила истерику, потому что принцесса не согласилась пойти с нами домой. — она снова смеётся. — Это был хороший день.       Феликс думает о том, как, наверное, здорово было жить в такой семье. С улыбающейся мамой, с поездками в Диснейленд. С мамой, которая рассказывает стыдные истории про своих детей и все равно счастливо улыбается.        — Придумай пока чем себя занять, дети не проснутся раньше обеда. — она машет рукой куда-то в сторону гостиной, будто предлагая всё пространство сразу. Садится на диван с тарелкой орехов, включая телевизор.        Он берет первую попавшуюся книгу в руки и садится на другую часть дивана.       Он старательно пытается вчитаться, но через пару страниц понимает, что схватил с полки типичный слезливый роман. Он закрывает книгу вместе с закатыванием глаз и переключается на экран телевизора.        История неожиданно затягивает. Он внимательно слушает сюжет про Сьюзан и ее влюбленность в доктора, замечает себя искренне сочувствующим Скаво и ее детям, подхватившим ветрянку.        В какой-то момент он уже жует орехи и всерьёз спорит с мисс Бан, была ли права Сьюзан, когда оскорбляла Рона.       — Боже, мама, «Отчаянные домохозяйки»? Ты его портишь. — раздается возмущенное со стороны кухни.       Чан стоит у раковины, заспанный, с перекошенным от ужаса лицом и спутанными волосами.        — Молчи, ребенок без вкуса. — отмахивается она, не отрываясь от экрана.        Феликс чувствует затылком демонстративно разочарованный взгляд и тихо фыркает, не оборачиваясь.        Чан садится рядом, держа в руках кружку с кофе и продолжает гримасничать, эмоционально повторяя реплики персонажей. Ладонь Феликса с звонким шлепком опускается ему на бедро.        — Ай! — Чан возмущённо смотрит на него.       — Всё правильно, от меня ещё добавь, — поддерживает мисс Бан, не глядя.        — Эй! — продолжает жаловаться Чан.        Феликс даже не пытается сдержать мягкие смешки, выпрыгивающие из горла.       Чан, делая вид, что смертельно обижен, сдвигается ближе и укладывает голову Феликсу на колени. Тот чувствует мягкое тепло на своих бёдрах, и пальцы, будто сами по себе, начинают медленно перебирать кудряшки.        Успевают закончиться еще несколько серий, когда Чан начинает дремать. Мисс Бан поднимается с дивана и активно крутит затекшей шеей.        — Что-то я засиделась. — говорит она, смотря на часы. — Отдыхайте и не разгромите дом. Слышала ночью, как вы уже пытались. — наставляет она, напоследок бросив взгляд на Чана и Феликса. На её лице отчетливо читается что-то теплое, понимающее. Она ухмыляется краешком губ и уходит наверх.       Даже когда хлопает входная дверь, Феликс все еще не может расшифровать ее взгляд.        Но, на самом деле, это не так важно. Макушка Чана греет ему ладонь, а Сьюзан продолжает пытаться разобраться в своей жизни.

***

       — Ханна! Посмотри какие они нежные!       — Тихо ты, я не могу найти телефон, их надо сфоткать.        Феликс слышит голоса сквозь тонкую пелену сна, но окончательно просыпается когда яркая вспышка прожигает сквозь веки. Он чувствует как Чан ворочается и тычется носом ему в живот, спасаясь от света и шума.       Ханна, победоносно держа телефон, прижимает к себе Рейчел поперёк рёбер, не давая вырваться. На лице смесь торжества и извинения; у Рейчел же только ярко выраженная милая агрессия.       — Пусти! Я хочу затрогать их до смерти! — Рейчел предпринимает очередную попытку освободиться.        Ханна только чертыхается, садится на журнальный столик и утягивает подругу за собой, усаживая на колени.        От шума Чан вымученно стонет, открывает глаза и хмуро смотрит на нарушительниц спокойствия.        — Объясняйте своё мерзкое поведение. — бурчит он.        — Объясняйте своё милое поведение. — парирует Ханна, укладывая голову на плечо Рейчел. — Мать из дома, и школьники сразу лобзаться?        — И об этом говоришь ты? — подмечает Феликс, лениво обводя их взглядом. В голове мелькают вопросы, но он гонит их подальше.        Рейчел смеётся, закидывает голову назад и соглашается:       — Засчитано, засранец.       Смех ещё немного держится в воздухе, греет комнату, а потом всё начинает стихать. Рейчел уходит чистить зубы, Ханна проверяет телефон, Чан всё ещё дремлет, свешивая руку с дивана. Утро становится обычным и Феликс вспоминает про школьный проект, который он должен сделать.       Уже натягивая куртку в прихожей, Феликс чувствует, как это тепло цепляется за него и медленно соскальзывает с кожи. Ему не хочется уходить. Мир здесь и сейчас будто комната с включённым камином. Но ему нужно идти на улицу, прямиком в холодную метель.       По дороге домой он чувствует себя дырявой корзиной с фруктами: люди, которые его любят, только что наполнили его вниманием и смехом, но по пути он всё равно теряет почти всё.        Он бы так сильно не хотел возвращаться домой.       Поэтому звонит Чонину. Из динамика раздаётся солнечное:        — Привет.

***

       Они с Чаном прогуливаются по побережью поздно ночью, потому что находят для себя общего врага — бессонницу.       Чан не может спать из-за сбитого учебой режима и нескончаемой тревоги о поступлении. У Феликса же ночи превращаются в поле боя, кошмары накатывают снова и снова, оставляя его в липком поту и с болью в груди.        Феликс ступает голой стопой в воду, волна мягко облизывает лодыжку. Вода еле тёплая, солнце вместе с закатом унесло только-только начавшую подниматься температуру.        Он смотрит на Чана и думает о скором лете, о том, что его друг уедет учиться и, возможно, они никогда больше не увидятся.        — Тебе правда нужно так сильно загоняться из-за учебы? — спрашивает, потому что это и вправду важно. Потому что переживает о его состоянии больше, чем о своих чувствах.        Чан долго молчит. Всматривается в море, будто сможет разглядеть ответ где-то на дне, среди песка и ракушек. Феликс смотрит в его глаза и ему кажется, что все нужное он мог бы найти в них.        — Да на самом деле нет. — наконец произносит Чан, слегка пожимая плечами. — Я знаю, что пройду конкурс и нормально всё сдам. — Он подходит ближе, и по коже бегут мурашки от холодной воды. — Я просто боюсь передумать.        — Передумать? — глупо переспрашивает Феликс.       — Ага. Я ведь всегда знал, чего хочу, и просто шёл к этому. А теперь… — Чан переводит взгляд на него, и на лице появляется то редкое, почти детское выражение растерянности. — Я впервые не уверен. Здесь моя группа, у нас только стало что-то получаться. Я не представляю, как оставить Ханну, Рейчел, тебя. Это странное чувство, будто всё только начало происходить, а я уже должен уходить.        — Тогда останься. — предлагает Феликс прямо.        Чан резко поднимает голову, удивлённый.       — Просто не трогай деньги на колледж и проведи год так, как хочешь.       — Это глупо. Я поведу себя как ребёнок. — он качает головой и хмурится.       Феликс хотел бы сказать, что нет — иногда это и есть взрослость, когда ты признаёшь, что не готов. Но потом смотрит на Чана и понимает: он не из тех, кто может позволить себе шаг назад. Он просто слишком бережный к людям и слишком требовательный к себе. В нём есть мягкость, но она всё время спрятана за обязанностью, за постоянным «должен». И, наверное, именно поэтому он кажется таким упрямым.        Феликс знает, что уговаривать и просить бессмысленно, это только растревожит их незаживающие раны. Врать тоже нельзя, поэтому он выбирает честность, что крутится на языке и кажется верной.       — Наверняка. — соглашается Феликс, улыбаясь краем губ.        — Эй! — возмущается Чан и легко бьёт его кулаком в плечо.        — Эй! — вторит Феликс, отшатываясь. Вода холодным языком лижет кожу икр.        — Ты как мой друг должен был успокоить меня!       — И как твой друг я должен время от времени бесить тебя.        Он лукаво улыбается, заводит руки за спину и с силой проводит ладонью по воде, направляя волну прямо в Чана. Тот моргает, ошарашенно смотрит на него, а потом на мокрую кофту, прилипшую к груди. Феликс не думая бросается бежать к глубине, где у него будет больше шансов спастись от мести.        — Придурок, я в восемь лет побил школьный рекорд по плаванию! — кричит он.        — Ну так тебе давно не восемь! — отзывается Феликс и убегает глубже, чувствуя, как песок уходит из-под ног.       А дальше только брызги, крики и смех. Так много смеха, что утром Феликс не уверен, почему у него болит горло — от воды, холода или потому что это наказание за слишком сильное счастье.

***

      Феликс стоит перед закрытой дверью школьного кабинета и чувствует себя полным идиотом.       Он уже давно ощущает раздражение от собственной незанятости, особенно теперь, когда приближались экзамены. Ханну поймать было почти невозможно, у неё музыкалка и бесконечные репетиции. Рейчел подрабатывает всегда, когда может. Если выходной и выпадает, девушки проводят его вдвоем.        Чан, кажется, немного отпустил свою фиксацию на учебе, но теперь с головой ушел в музыку. Будто пытается доказать самому себе, что не ошибается с выбором.        Чонин, как самый верный друг, крутится рядом, пока не попадает в кружок робототехники. Теперь он без остановки болтал о пьезодвигателях и приводах, а потом начал запираться с такими же гиками в классе, когда Феликс не смог по достоинству оценить его знания.        Феликс радовался за всех. Правда. Но чувство не вовлеченности медленно душило, отступая только в редкие моменты рядом с близкими. Он не умел просить о внимании словами, поэтому сейчас просто стоял перед дверью музыкального кабинета, который школьники превратили в своё маленькое убежище — кто ради практики, а кто ради лишнего балла в журнале.        — Я же тут тоже не ради музыки, — тихо бормочет он, приоткрывая дверь и просовывая в щель голову.       Внутри пять человек, если считать спящего на стуле старшеклассника. Две девочки на последних партах сидят над учебниками. Одна поднимает голову и машет Феликсу — у неё он утром спрашивал, можно ли присоединиться сегодня к клубу. На первой парте девушка перебирает струны, лениво сверяясь с нотами.       А Чан сидит в дальнем углу, с наушниками на голове, уткнувшийся в ноутбук. Всё вокруг него дышит раздражением: пальцы бьют по клавиатуре слишком быстро, брови сведены, на экране мигает окно программы для сведения музыки.        Целый один заинтересованный в музыке человек на весь кабинет. И, кажется, чертовски злой.        Феликс подходит ближе, чувствуя, как глупо это всё выглядит. Он ведь правда пришёл отвлекать друга от дел, просто потому, что ему не хватает внимания. Не в меру эгоистично, даже для него.       Чан замечает его не сразу. Или делает вид, на это указывают несколько раз поднявшиеся плечи и секунда промедления, перед тем как он резко снимает наушники и поднимает глаза. Взгляд напряжённый, на лице следы бессонницы. Феликс надеялся, что их ночное общение прекратилось из-за того, что тот смог начать нормально высыпаться.       — Что ты тут делаешь? — голос глухой, будто выжатый.       — К тебе пришёл. — говорит Феликс, не пытаясь придумать оправдание.       Пару секунд Чан просто молчит. Потом выдыхает, шумно, будто топит часть злости, и сдвигается, освобождая место.        — Садись. Только не мешай, ладно?       Феликс кивает и садится рядом. Несколько минут слышен только стук клавиш и тихие звуки, просачивающиеся сквозь наушники. Он снимает их, проводит ладонью по лицу и долго смотрит в экран, будто пытаясь силой взгляда заставить мелодию звучать правильно.       — Всё звучит мертво, — бросает он, — будто я копирую кого-то, кого сам не понимаю.        Феликс следит за ним. Видит в этом раздражении не просто злость, а усталость от собственных ожиданий. Просьбы не было, но он молча берёт со стола наушники, надевает и слушает несколько секунд. Потом возвращает обратно.        — Всё тут нормально. — говорит он спокойно. — Просто ты пытаешься сделать это идеальным.        — Потому что просто нормально недостаточно.        Феликс тихо стучит пальцами по столу, подсаживается ближе и смотрит в монитор. Трек выглядит почти законченным, но повсюду разбросаны разные варианты дополнительных дорожек. Наверное, именно это «почти» и раздражает.        — Слушай, я думаю, что ты перебарщиваешь. — он старается сказать это мягко. Ему не нравится насколько опасной становится тема.       — Перебарщиваю? — Чан говорит тихо, но в голосе зреет что-то острое. Откидывается на спинку кресла. — Феликс, я постоянно не дожимаю. В этот раз мне нужен результат.       Феликс заставляет себя замолчать. Тон злой, но только на поверхности, он уверен, что под ним прячется намного больше. Он знает, что если подковырнуть правильно, то выльется искренняя уязвимость. Или произойдёт взрыв, который убьёт всех в комнате, если нажать неправильно.       Выбирать ни один из этих вариантов не хочется, но если не говорить ничего, то Чан просто закроется.        — Ты не прав. — Феликс смотрит прямо, старается звучать не раздражённо, но слова получаются опасно точными. — И если продолжишь в том же духе, результат будет дерьмовый в любом случае.       Он поджимает губы, чувствуя, что опять выбрал не то.        — Не лезь в это. — Он резко отводит взгляд, отказываясь смотреть на него. Хлопает крышкой ноутбука. — Ты просто не понимаешь, каково это — всё время почти.        Феликс сжимает пальцы, ногти скребут по дереву. Слова попадают в неудачное место, Феликс знает, что не специально. Но они вскрывают что-то старое, очень болезненное. Он слегка отстраняется и убирает руки на предплечья.       — Я понимаю, — отвечает после паузы. — Просто, ты уже молодец. — Чан, никогда не испытывающий от похвалы чего-то особенного, ожидаемо не реагирует. В голове мерзкий писк, знаменующий ещё один неправильный ответ. Феликс морщится от бессилия.       Чан, кажется замечает заминку, но не может отбросить раздражение в сторону.        — Я не закончу, пока оно не будет соответствовать.       Раньше, наверное Феликс бы извинился и быстро ушёл. Сейчас это кажется неправильным. Дело не столько в уверенности, его колено нервно дёргается под столом ещё с самого начала разговора. Ему просто хочется, чтобы Чан перестал себя мучить.       Он уже пробовал подойти мягко, пытался найти правильные слова в своём отражении. Кусает губы и решает стрелять в очевидное, надеясь, что не отрекошетит себе же в лоб.       — Хорошо. — Феликс чуть усмехается и бьет через чур прямо. — Но твои синяки под глазами и каша в голове не помогают с этим.        Чан сжимает губы, будто останавливает себя от спора дальше, но Феликс по глазам видит, как много тот ещё хочет сказать.        Феликс закрывает глаза, глубоко вздыхает несколько раз, пока желание ударить парня не тонет где-то глубоко внутри, оставляя только усталость и знакомое сожаление. Хочется извиниться, но незнакомая ранее гордость зажимает ему рот ладонью.       Он тянется к нему, не думая, просто дотрагивается ладонью до плеча, как будто касанием можно отменить все произнесенное. Или удостовериться, что Чан все ещё сидит рядом, а не уходит.        Тот не отстраняется, но и не отвечает. Только дыхание у него немного выравнивается, и пальцы перестают барабанить по крышке ноутбука. Несколько секунд они молчат, погруженные в эмоции.        — Ты придурок, — озвучивает Феликс как факт, глядя в сторону. Пытается сделать шаг к примирению. — Но я пришёл, потому что соскучился.        Тишина растягивается, пока не становится почти неловко. Потом следует резкий вдох, секунда промедления, и тёплая ладонь оказывается у него на голове.        — Я тоже скучал. — признаётся Чан, чуть глухо, но звучит искренне.       Феликс склоняет голову к его плечу. Они оба молчат, и кажется, что это правда молчаливое перемирие. Феликс старается убедить себя в том, что Чан правда не собирается пропасть.        Где-то в углу кто-то смеётся, хлопает дверью, возвращая в реальность. Чан моргает, поворачивается к нему и будто заново выдыхает.       — Я тут кое-что придумал, — медленно говорит он, снова взглянув на Феликса. В голосе слышится лёгкое колебание, словно он ещё не до конца отпустил раздражение. — Хочу услышать, что ты думаешь.        Он кивает на дверь.        — Пойдём прогуляемся?       Феликс об этом не скажет, но внутри себя считает это победой.        Они быстро собирают вещи, прощаются с ребятами и выходят на улицу. И если Феликсу немного грустно, что у него больше нет возможности лежать на чужом плече, то в этом нет ничего страшного. Просто лёгкая пустота там, где недавно было тепло.        Они проходят часть пути в тишине: подставляют лица тёплому ветру и солнцу, которое слепит даже через листву. Оба немного выдыхают, будто оставив часть ссоры в том кабинете.        — Ну, в общем, — начинает Чан, когда они опускаются на зелёную траву в ближайшем парке. Оба замечают табличку, запрещающую ходить по газону, но сознательно её игнорируют. — Я в последнее время много думал об этом и мне не нравится, что ты так плохо спишь.       Он облизывает губы, бросает короткий взгляд в сторону, будто все ещё думает стоит ли говорить дальше. Но зная Чана, скорее всего просто ищет работающие способы убеждения.        — И что, если я найду психолога, который сможет помочь?        Это предложение Феликс ожидал услышать меньше всего. Ему требуется время, чтобы постараться воспринять это спокойно. Он цепляет зубами нижнюю губу и смотрит на свои кроссовки, подошвы которых перепачканы зелёным. Это почему-то успокаивает.        — Терапия это хорошо, но…        — Но? — чуть приподнимает бровь, голос специально нейтральный.        — Очень дорого. — быстро говорит Феликс, выдыхая самое очевидное.        — А если я скажу, что могу сделать это недорогим? — осторожно произносит Чан, стараясь держать ровный тон, но взгляд всё же выдаёт беспокойство.        — Если ты скажешь сейчас, что кого-то ограбил… — в голосе Феликса слышится намёк на улыбку.        — Боже, Ликс, серьёзно? — раздражённо отвечает Чан, чуть громче, чем хотел бы. Женщина с собакой нервно косится и уходит от них подальше.       Он сжимает губы, опускает голос.        — Нет. Я имею ввиду, что у меня есть подруга с психфака.        — И? — Феликс переводит на него взгляд, осторожный, недоверчивый.        — Ей нужна практика. А тебе терапия.        Феликс приподнимает брови, губы чуть поджаты. — Ты же понимаешь, что это звучит мутно?        Чан криво усмехается, повторяет его выражение, но быстро сдувается, соглашаясь.        — Да, звучит хреново, — признаёт он, крутит кольцо на среднем пальце. — Но она умная. И знает куда ей лезть стоит, а куда нет. Я ей доверяю. И… — он запинается, голос становится мягче, — Я знаю, что могу доверить тебя ей.       Феликс молчит. В воздухе снова что-то похожее на тишину после грозы; когда земля ещё сырая, но небо уже светлеет.        — Это пока единственный способ, который я придумал, — говорит Чан тихо, глядя мимо. Ему будто стыдно, что он может предложить только это. — Я просто не хочу опять стоять в стороне, когда с тобой что-то происходит. Я переживаю.        В конце повисает почти неслышное «пожалуйста».       Согласиться на терапию попросту страшно. Общаться с девушкой, которая будет копаться в его голове, ещё страшнее. Но отказать Чану, когда тот говорит вот так — невозможно.       — Ладно. Я доверяю тебе. — сказать это, почти как прыгнуть в воду. Не видно дна, и нащупать его ногами не получается. Остаётся только надеяться, что не утонешь. — Как её зовут?       Чан светлеет почти мгновенно. Морщинка на лбу разглаживается, а в глазах появляются тёплые, осторожные искорки. Он тянется ближе и объятие почти как благословение, как спасительные нарукавники.       Море не сомкнулось, не утопило.        Феликс может дышать.

***

       Феликс чувствует внутренний мандраж перед видеозвонком. Еще немного и он сплюнет свои внутренности прямо под ноги, но страха, по итогу, в нем оказывается меньше, чем любопытства и кнопку принятия вызова он все таки нажимает. В переписке девушка попросила его выбрать место в котором он будет чувствовать себя свободно и комфортно.        Комната Рейчел запирающаяся изнутри оказывается лучшим вариантом.        На экране перед ним девушка представляющаяся Чон Соён, с милой короткой прической, смешно проглатывающая букву «р» в английском языке. Она немного ругается на Чана из-за того, насколько непрофессиональной он ее выставил и искренне благодарит Феликса за согласие на ознакомительный сеанс. Соён рассказывает про свою дипломную работу, что сама терапия будет проходить под косвенным наблюдением более опытного наставника и, с сохранением анонимности, конечно же.        Она показывает на камеру свой табель успеваемости и разрешение от научного руководителя, будто Феликс правда может что-то в этом понимать.        — И самое важное. Мы будем говорить только о том, о чем ты захочешь поговорить. Я не буду осуждать то, что ты скажешь или как будешь себя чувствовать, окей?       И это звучит хорошо, понимает Феликс. И у Соён лицо человека, которому хочется попробовать довериться. Последнюю преграду между ними разбивает милая и крошечная, как он узнает позже, Чунхи, прыгающая девушке на стол и сносящая вебкамеру пушистым хвостом.       У плохого человека не может быть такой милой кошки.        Поэтому Феликс рассказывает. Всего понемногу. Того, на что хватает его смелости и времени сеанса.       Прощаясь с ней, он чувствует себя очень уставшим; ему хочется поглубже зарыться в ворох одеял и уснуть, погребенным под ними.        А еще он чувствует себя легким и простым, сотканным из миллиона белых ниточек историй и ситуаций. Видит, что их можно бережно разложить по полочкам, а не бесконечно спотыкаться и прятать по углам.        Он берет в руки телефон чтобы написать единственное волнующее сейчас: Кому: Чан-и Мне точно не нужно заплатить? Она очень хорошая. От кого: Чан-и все в порядке, мы с ней договорились)        Если бы Феликс сейчас был с Чаном, то обязательно увидел как в эту секунду на корейский адрес оформляется доставка мешка риса и коробки кетчупа.

***

      — Не дергайся. — Ханна шипит и тянет Феликса за прядь волос, возвращая его голову в исходное положение.        Он понимает, что усложняет ей задачу, но чувствует себя взбудораженным комочком из желе и нервов, не способным оставаться в одной позе больше трех секунд.        — Ликс, я клянусь, я сейчас просто привяжу тебя к стулу. — она стоит позади и обхватывает его за шею одной рукой, прижимая лопатками к спинке стула. Он не видит её лица, но по интонации понимает реальность угрозы.        Рейчел, лежащая на кровати, тянет многозначительное:        — О-о-о… ты не говорила, что такое умеешь.        — Меня Чан научил. — невозмутимо бросает Ханна.        Рейчел тему не продолжает, падает лицом вниз, пряча ухмылку в складках пледа.        Феликсу хочется рассмеяться, но тогда он обязательно дернется и чужие пальцы точно его придушат. Щетинки кисточки пачкают ему ухо светло голубой смесью.       Они должны были просто дождаться Чана с экзамена и вместе пойти в скейтпарк, но сначала Ханна долго ходила вокруг зеркала несчастно вздыхая о своих отросших корнях, а потом зацепилась взглядом за Феликса. Рейчел её ожидаемо поддержала и долго настаивала на блонде, отобрав пачку чипсов из рук брата. Стоило только неуверенно кивнуть, как его усадили на стул. В руках Ханны очутилась едкая смесь для осветления, а Рейчел взялась за его чипсы. Возможно, это просто был ее хитрый план.        Парень хмурится, недовольный несправедливостью. Он старается не двигаться и кинуть в Рейчел подушкой, лежащей у него на коленях. Он не успевает сказать и слова, когда Ханна снова придавливает его к стулу за плечи.        — Феликс! — вновь раздается раздраженное позади. — Еще раз покрутишься и я обещаю, будешь ходить полулысым.       Феликс послушно замирает. Видит с каким показушным удовольствием сестра шуршит пакетом, но отказывается вестись на провокацию.        — Почему только наполовину? — спрашивает девушка, продолжая подначивать.        — Потому что ту часть, которую не успею осветлить, я просто сбрею. — еще несколько размашистых мазков прямо по коже головы. — Чтоб не расслаблялся.        Рейчел задушено хохочет и Феликс не знает из-за чего именно. Возможно она представляет его без волос. Или дело было в абсурдности угрозы Ханны, бережно прокрашивающей каждую прядку.        Здесь хорошо и Феликс скучал по этому. Ханна прекрасно сдает все экзамены в музыкальной школе и расслабленно закрывает предпоследний учебный год. Количество её свободного времени хорошо влияет и на Рейчел, та стала брать намного меньше подработок. Теперь она выглядит в сотню раз лучше, когда перестаёт быть зомби, чувствующим спокойствие только от увеличивающейся суммы на карте. Остаётся только дождаться Чана.        Лишь бы он спокойно все сдал.        Феликс чувствовал себя в крайней степени лицемером настаивая на бессмысленности оценок если Чан серьезно решил заняться музыкой, а сам в это время держался за свои отметки как за спасательный трос, точно те нарисуют ему красивую прямую для достижения всех своих целей. Мысль очевидно навязанная и откровенно глупая, но в руках ощущалась как любимая с детства мягкая игрушка, дарящая спокойствие и уверенность. Или её иллюзию.        Выслушав его тогда, Соён спросила только:        — Ты веришь в то, что говоришь Чану или в то, что говоришь себе?       И Феликс тогда не смог ответить, начал заикаться и нервно перевел тему на более безопасную. Потому что он понимает, что оценивает Чана по своим собственным критериям, а себя гонит по вымощенной чужими кирпичиками дороге, где эхом из чащи леса раздаются крики женщины, которую он пообещал себе больше никогда не называть матерью. Сворачивать с этой дороги еще страшно, но понимать, что она приведет его в никуда — тоже большой прогресс. Он смеется, потому что это звучит в его голове голосом теряющим в словах букву «р».        Он избегает этой темы так же как и говорить с Соён о Чане, потому что глаза её превращаются в такие же прищуренные и цепкие, какие иногда бывают у Рейчел. Будто они могут понимать его чувства больше, чем он сам.        В самом конце звонка Соён предлагает ему неожиданное:        — Когда в следующий раз почувствуешь похожее ощущение, попробуй поймать обе эти мысли и подумать, какое именно противоречие его спровоцировало. Думаю, тогда ты легко сможешь отделить свои мысли от чужих.        Неожиданное, потому что он думал, что справится с этим, если будет просто игнорировать эти противоречия.        Соён опасно щурилась, угадывая ход его мыслей.        Черт, она на самом деле разбирается в его мыслях намного лучше, чем он.       Входная дверь хлопает, они слышат шумный топот по лестнице на второй этаж. Феликс выныривает из воспоминаний. Открывается дверь, не та, соседняя, ведущая в спальню Чана. Секунда тишины, ещё один хлопок и наконец-то они видят парня. Взъерошенная челка, тяжелое дыхание, пот выступивший на висках; на его лице широкая улыбка, такая точно поглотит в себя все сложные мысли и даже не дрогнет от их веса.        — Ты чего такой? Из-за экзамена? — удивляется Рейчел, приподнимая брови. — Хорошо сдал?       Феликс уверен, что дело вовсе не в этом и поднимает подбородок, подначивая парня заговорить.       — Да плевать на экзамен! — кричит Чан, всплескивая руками. Наверное, сейчас в спальне упала одна Мисс Бан. — Мы будем выступать в баре! Через две недели!               Кажется Феликс впервые видит его настолько счастливым. Широкая улыбка тянет губы, глаза ярко светятся, он энергично жестикулирует руками. Эти эмоции буквально взрывают комнату и почему-то все через мгновение липнут к Чану, хотя он не успел сделать к ним и шага.        Это немного потно и больно там, где его тело упирается в чужие кости, но Феликс готов поклясться, что никогда раньше не испытывал такой глубокой радости за кого-нибудь. Словно чужие, бьющие через край эмоции, пробираются под кожу чтобы разогнать кровь быстрее и впитаться в кости.        Он хочет назвать Чана необыкновенным.        — Да! Я знала, что это случиться! — пищит Ханна, обнимая их крепче.        — Обещайте, что не забудете нас когда станете суперзвездами. — просит Рейчел, наигранно шмыгая носом Чану прямо в ухо.       Феликс не может сладить со словами, поэтому находит ладонь парня и крепко-крепко её сжимает. Его ладонь сжимают крепко-крепко в ответ.        Они стоят в этом клубке из переплетенных тел ещё немного, Чан безостановочно болтает о репетициях и новых возможностях. Отвлекается он только когда ладонь по привычке тянется к макушке Феликса, чтобы растрепать волосы и парень уклоняется, не дав испачкать руку в осветлителе.        — А что вы тут делали?       Ханна резко поднимает голову и в ужасе кидается вперёд, утягивая Феликса обратно на стул.        — Бля. — она сжимает несколько раз кулаки и хватается за кисточку, хаотичными движениями возвращаясь к волосам. — Ничего, я успею нанести всё до облысения.       — Чего? — вскрикивает Феликс, широко раскрывая глаза.        — Да шутит она. — успокаивающе говорит Чан, присаживаясь на кровать. — Наверное.       — Прекратите обижать малютку. — Рейчел подходит ближе, внимательно осматривая его волосы. — Ничего пока не выпадает.        Феликс высоко стонет, прижимая пальцы к векам.        — Чан. Дай мне подушку, мне нужна ещё одна попытка убийства.       Парень просьбу игнорирует и только громко смеется, запуская руку в полупустую пачку чипсов. Он откидывается на спинку дивана и наконец-то выглядит по настоящему расслабленным, не нагруженным мыслями о оценках и тревогами о будущем. Феликс понимает, что любит видеть его таким.       — Как кстати прошёл экзамен? — спрашивает Рейчел.        — Да нормально. — отмахивается он. — Отписал все и слава богу, будет больше времени заниматься музыкой. — его рука с чипсами замирает прямо напротив рта. — Ханна, ты же найдешь время на репетиции?       Феликс не видит её лица, но чувствует, что её пальцы дергают его за только окрашенные пряди.        — Конечно, что за дебильный вопрос. — яркое и возмущенное прямо за спиной.        — Ну, — тянет Чан, начиная заискивающе улыбаться. Веки сжимаются в маленькие щелочки. — Ты же постоянно пропадаешь с Рейч где-то.        Девушка отзывается на своё имя и поворачивается корпусом к Чану, отвлекаясь от разглядывая волос брата. Это место для шутки, но её голос становится серьёзным.        — Конечно она проводит со мной много времени, мы же встречаемся. — Произносит Рейчел легко пожимая плечами, будто напоминает о планах на день.        В ответ тишина, но все взгляды почему-то направлены к нему. Ханна как-то испуганно выдыхает за спиной.        — Это же было очевидно, блин. — продолжает Рейчел.        Феликс думает, что не было.       Он опускает взгляд в пол, концентрируясь на запутанном комке его мыслей, которые должны объяснить ему собственные чувства. Представлять Рейчел и Ханну как пару странно, но естественно. Будто он просто раньше не мог собрать полную картинку, потому что считал, что эти пазлинки друг другу не подходят.       А почему не подходят?        Ведь на самом деле они идеально сочетаются. И Феликс знает, что они прекрасно позаботятся друг о друге, видел постоянное подтверждение этому уже несколько лет. Это имеет больше смысла, чем брак его родителей.       — Ликс? — Тон у Рейчел лёгкий, но там скрывается напряжение.       Он думает о одобрении, о том, насколько важно сейчас людям вокруг услышать, что он не против. Это глупо, он не смог бы обидеть девочек, даже если бы на самом деле считал иначе.        — Ничего, просто рад очень. — признается Феликс без тени притворства.       Да, это столь же правильно как и само значение любви.       — Подожди, — вскидывает голову Феликс после недолгой паузы. — Ты знал, да?       Чан невинно поднимает брови и улыбается глупо, будто не понимает о чем говорит парень.       Обида слегка кусает его за затылок, но ненавязчиво: он понимает почему знали все, кроме него.       — Ваш уровень опеки скоро кого-нибудь убьёт. — Предупреждает Феликс и отпускает это.       Слишком много стресса на такой счастливый день.       — Как думаешь, Джисон выучит текст или опять будет выть в микрофон на куплетах?       Тема оказывается правильной, чтобы завлечь всех в комнате.

***

       Феликс не был уверен, что вообще должен здесь находиться. Слишком много сомнений крутилось в голове, и меньше всего ему хотелось втягивать в них кого-то из близких. Противный комок неуверенности замирал, стоило ребятам появиться рядом, но под кожей всё равно жило липкое ощущение страха.       Он был зол и раздражён.       Глупая Соён со своими вечными истинами, бесконечно указывающая на важное, а не на удобное. Впервые в жизни Феликс подумал, что, может, было бы проще остаться под крылом матери — строгим, токсичным, но стабильным. Подумал и тут же возненавидел себя за это. Он не хотел для себя такой участи даже в мыслях.       Это копилось давно. Он знал, что внутри него есть эта коробка с неприятным сюрпризом, но упорно не открывал. Отпинывал подальше, перематывал скотчем, чтобы крышка не сорвалась под давлением изнутри.       Злость на себя и страх задеть близких переплетались, от этого злость только крепла.       Рейчел стоит у дверного косяка, скрестив руки на груди. Её взгляд цепкий, внимательный — он будто разбирает Феликса на части.       Эмоции внутри него смешиваются, как краски в руках ребёнка: слишком много тёмного, и теперь всё вокруг стало грязно-коричневым.       Не выдержав, он пинает тумбочку. Та громко стучит о стену, но ничего не происходит. Хотелось бы, чтобы стена треснула, дом разломился и похоронил под собой всё это.       — Я никуда не пойду, — выдыхает он упрямо.       Рейчел только приподнимает бровь и устроенной сцене не удивляется.       — Ты третий день сидишь дома и душишь себя, — говорит она спокойно. — Тебе нужно проветриться. Ребята по тебе соскучились.       Это бьёт сильнее, чем упрёк. Последнее, чего он хочет, — обижать друзей. Просто, разобраться бы в себе, для начала, даже если внутри минное поле: посмотришь не туда и рванет, оторвав руки по локоть.       Он не может их игнорировать. Было бы легче, если бы он не любил их так сильно, до сжатых челюстей.       Он кивает, быстро натягивает вещи, которые достала Рейчел. Если эмоции снова прорвутся, он сам ляжет на мину, лишь бы не задело никого вокруг. Браслет, подаренный Чаном, висит на запястье, как гиря.       Поэтому он сейчас стоит в гараже, окружённый инструментами, и не знает, куда себя деть.       Чана ещё нет, а Ханна увела с собой Рейчел на улицу. Рядом только Минхо и Джисон, занятые аппаратурой; они лишь коротко машут ему.       В гараже висят тёплые лампы и несколько узких окон, пропускающих серый пасмурный день. Стены в плакатах и стикерах, воздух пропитан запахом пыли и свободы, всё будто дышит гранжем и любовью к музыке. Феликс хотел бы прочувствовать это сильнее, но эмоции глушили способность к созерцанию. Сейчас он просто очень хочет увидеть Чана.       Тёплые руки обвивают его со спины, скользят по плечам и сцепляются в замок на груди. От этого становится во много раз легче, больше, чем от молитвы или разговора.       Он не оборачивается, запах табака и ванили выдаёт Чана раньше, чем голос. Феликс уверен, что смог бы найти его по этому шлейфу среди сотни людей. Мысль смешная, и от этого на губах появляется улыбка.       — Ты долго не приходил. — замечает Чан прямо, запуская пальцы в его волосы. Новая привычка — стоит ему оказаться рядом со светлой макушкой, ладонь тут же оказывается в ней.       — Просто отдыхал. — отвечает Феликс, поджимая губы.       Чан усмехается, горячее дыхание щекочет затылок.       — Не пропадай так больше. Мы с Ханной уже собирались брать твой дом штурмом.       Феликс смеётся, ему бы хотел это увидеть. Почти как спасение принцессы из замка, только принцесса заперлась там сама, а драконы умерли со скуки.       — Ханне бы точно подошла рыцарская броня, — раздаётся голос Рейчел у двери.       Феликс улыбается, кивая. Чан ворчит, тихо и не по-настоящему.       — Мы сегодня вообще начинать будем? — спрашивает Минхо, и Джисон осуждающе шлёпает его по руке.       — То, что ты сам себя назначил менеджером, не делает тебя им, — хмыкает Ханна, но подходит к гитаре и крутит колки.       Рейчел касается её плеча, заправляет прядь за ухо. Жест простой, тёплый, от него у Феликса внутри становится некомфортно. Он отводит взгляд только когда Ханна садится за барабаны.       Чан тем временем наконец отлипает от него и подходит к бас-гитаре. Минхо бросает на них укоризненный взгляд, но глаза выдают; там смеются маленькие лукавые искры.       Феликсу неловко под этим вниманием, но он заставляет себя расправить плечи. Искры в глазах Минхо вспыхивают ярче, как будто одобрительно.       Чан проводит пальцами по струнам — звук выходит слишком громким. Минхо тут же бросается к колонкам.       Рейчел тянет Феликса на старый диван, который жалобно скрипит под их весом. Он выглядит так же плохо, как и звучит, но идеально вписывается в общую атмосферу.       Феликс забирается на него с ногами, лениво оглядывает друзей. Все выглядят как обычно, но с инструментами в руках они ярче, будто круче.       Ханна резко проводит рукой по струнам, и Минхо подпрыгивает, ругаясь. Ханна смеётся, волосы выскальзывают из заколки.       Они все выглядят невероятно. Но взгляд всё равно возвращается к Чану, к его майке, открывающей плечи, к рукам, к пальцам, легко бегающим по струнам. Феликс замечает две родинки у запястья и маленький шрам на сгибе предплечья. И почему-то не может отвести глаз.       Феликс уверен, что их музыка невероятна, но он не может заставить себя слушать — только смотреть.       Смотреть, смотреть, смотреть.       Постараться впитать этот образ, сохранить на сетчатке, набить поверх всех злых, обидных слов под веками.       Насладиться.       И наконец признаться себе, что нравится.       Нравится смотреть, вдыхать, слушать, разговаривать, быть.       Невыносимо — до сжатых до боли кулаков и впившихся в кожу ногтей; до сбитого, хриплого дыхания и спазмов в лёгких; до закушенных до синяков губ и звёзд под закрытыми глазами.       Чан ему нравится.       Феликс уверен, что все эти чувства — навязчивая идея, что это глупо и странно, и не может происходить на самом деле.       Но Минхо проходит мимо, заглядывает ему в глаза и подтверждает, что всё это взаправду:       — Челюсть с пола подними. — Язвительно, с усмешкой, но без спрятанной злобы. Только Феликс не может поверить в простое, он дорисовывает себе в голове яд, стекающий с языка, и невысказанную претензию.       Рейчел смотрит на Минхо предостерегающе, но Феликса пугает огонёк знания в её глазах.       Минхо садится на пол немного поодаль, а лицо Рейчел возвращается к привычно восторженному: всё её внимание снова направлено на ребят. Не отводя взгляда, она находит руку Феликса своей и крепко сжимает, поддерживая.       Феликс надеется, что единственная, кто заметила его дрожащие руки, — сестра.       — Просто послушай музыку, ладно? Всё решится. — Родным шёпотом, прямо в ухо.       Он хочет исправить это на «всё рушится», но слушается и закрывает глаза. Всё же, Рейчел никогда не давала ему плохих советов.       В гитарных рифах нет ничего успокаивающего, барабаны звучат резко и громко, но стук сердца покорно подстраивается под ритм. Вокал Ханны и Джисона лиричный, но не мягкий — громкий, притягивающий внимание. И это идеально.       Все вместе они звучат как заявление, как грубый перформанс, который никогда не будут крутить по радио или показывать по федеральным каналам. Но он уверен: это подходит им так же, как человеку может подходить что-либо вообще.       Так проходят несколько часов, наполненных музыкой и криками. Феликс почти не разговаривает, только хлопает и кивает вместе с Минхо и Рейчел, когда друзья начинают громко требовать поддержки. За это время он успевает расслабиться и снова напрячься, когда Чан посылает ему шутливый воздушный поцелуй через всю комнату.       К вечеру все немного выдыхаются. Пот струится по спинам, выбившиеся пряди липнут к вискам. Они вываливаются из гаража с ошалелыми улыбками и падают на ещё тёплую траву, поднимая головы к темнеющему небу.       — Какого хрена у вас не открывается гаражная дверь? — кисло произносит Рейчел, обмахиваясь руками, чтобы остудить голову.       — Он полностью в нашем распоряжении только потому, что не может использоваться по назначению. — вяло отвечает Ханна. Её грудь всё ещё поднимается в быстром ритме в попытке отдышаться.       У Чана вид рассеянный. Глаза обыскивают небо в поисках звёзд, но всё над их головами заволокло тёмно-синими тучами. Его голова мирно лежит на бёдрах Феликса.       Также тактильно и доверительно, как и всегда.       Феликс чувствует себя ещё более запутавшимся. Хотелось бы сравнить себя с чем-то красивым, но под веками стоит только картинка перепачканных в тине стоп — грязь болота покрывает кожу всё сильнее.       Рука дрожит, прежде чем зарыться в влажные кудри старшего.       Хочется ненавидеть нелепое сочетание облегчения и волнения. Оно как тугой корсет, стягивающий внутренности. Хочется быть проще, но страх в голове похож на сирену, предупреждающую об угрозе.       Феликс сжимает пряди чуть сильнее и отпускает. Так будет правильно.       Чан шевелит головой, будто прося вернуть прикосновения и удобнее устраивается на ногах.       Проходит полчаса умиротворённого молчания и редких разговоров. Феликс понимает, что не вписывается. Не может выдавить из себя восторженные комментарии о музыке, не может ослабить удавку на шее.       Он чувствует, как тревога переходит в дрожь, и Чан спрашивает, не замёрз ли он.       Это лучший момент, чтобы уйти, и Феликс говорит:       — Мне пора, мы с Чонином договорились встретиться. — Отмазка слетает с губ быстрее, чем он успевает придумать ей подтверждение.       Рейчел косится на него — знает, что это ложь. Чан — потому что уже слишком поздно, чтобы идти куда-то одному.       Но никто не мешает ему встать и уйти, сумбурно попрощавшись.

***

      Домой он приходит поздно. Остаток вечера и начало ночи проводит в бессмысленных блужданиях по пустым улицам. Страха становится меньше — в свет софитов выходит дуэт из вины и тоски. Чудесное комбо.       Он бы хотел лечь прямо на тротуар и к утру оказаться затоптанным прохожими, размазанным и вбитым в трещины и выбоины.       Но у него есть заботливая сестра, завтрашний сеанс с Соён, Ханна, которую он ни разу не выигрывал в Mortal Kombat, и Чан, который наверняка расстроится, если Феликс не соскребёт себя с земли.       Поэтому он собирает себя по кусочкам и бредёт в сторону дома.       Его дом — совершенно обычный. Стоит в ряду таких же обыденных построек: постриженный газон, ухоженный сад, две машины в запертом на ночь гараже.       Как много здесь семей, похожих на них?       Он даже не помнит, устраивали ли они когда-нибудь во дворе барбекю.       Входит внутрь, отпирая дверь ключом.       Крадётся по дому скорее по привычке, чем из страха быть обнаруженным. Даже если бы он закричал здесь, разрывая горло, ручка двери родительской спальни бы не дрогнула.       Он открывает дверь своей комнаты — и замирает на пороге.       На кровати лежит Рейчел: одной рукой пролистывает ленту в телефоне, другой подпирает подбородок. Сонно моргает и смотрит на брата.       — Нагулялся? — спрашивает, пряча зевок под ладонью.       — Ага.       Он проходит внутрь, скидывает рюкзак прямо на пол.       Рейчел подзывает его к себе, несколько раз хлопая по месту рядом, и отодвигается, освобождая место.       — Кажется, нужно поговорить.       Феликс согласен. Садится рядом, спина прямая, ладони лежат на коленях.       — Ликс, расслабься. — просит Рейчел и несколько раз легко стучит пальцами по его пояснице.       Не видя эффекта, она давит сильнее, опуская его на кровать. Феликс душит испуганный вскрик и смотрит на неё обречённо.       — А теперь рассказывай. — она опускает голову ему на грудь, заглядывает в глаза.       — Что рассказывать? — уходит от взгляда, поднимая глаза к потолку. Он знает: стоит дать ей возможность смотреть прямо — и она прочитает всё без слов.       Рейчел молчит, но взглядом ясно даёт понять — не отпустит.       Феликсу остаётся только сдаться.       — Я не знаю, что мне делать.       — С чем именно? — её ноготь чертит линии у него на плече.       — Со своими чувствами.       — И что же такого страшного ты чувствуешь?       Он молчит недолго, жует губы. Рейчел не торопит, просто ждёт.       — Мне Чан нравится. — слитно, на одном выдохе.       Феликс впервые произносит это вслух.       Теперь у эфемерных чувств появляется форма и вес. Испуг подступает к горлу, но что-то словно сдирает с лёгких мерзкую плёнку.       Так свободно.       — И что в этом страшного? — мягко спрашивает Рейчел.       — Всё. В этом страшно всё.       Она поднимает брови, прося объяснить.       — Я постоянно веду себя как идиот и не понимаю, что думаю и чувствую. — слова льются быстро. — Я испорчу нашу дружбу, я уже постоянно её порчу.       Ком застревает в горле, и он выплёвывает самое главное:       — Я недостаточно хорош.       Пальцы Рейчел замирают на его плече.       Феликс всё-таки смотрит на неё и замирает тоже.       На её лице ярость, такая чистая и неожиданная, что ему становится стыдно за сказанное.       — Феликс... — она открывает и закрывает рот, не находя слов. Делает несколько неровных выдохов:       — Ликс, всё, что ты говоришь, никогда не было и не будет правдой. — её ладони поднимаются, большие пальцы поглаживают его щёки, а указательные остаются под подбородком, не давая отвернуться. — Я знаю, что всё детство ты слышал другое, но это не делает то «другое» правдой.       Глаза Феликса предательски намокают.       — Но я же вижу, что они были правы.       Рейчел хмурится и чуть сильнее сжимает пальцы, не давая ему продолжить:       — То, что ты ищешь им подтверждение, не делает их верными.       Он хочет отрицательно покачать головой, но она держит крепко, не позволяет отбросить её слова. Почти заставляет их обдумать.       — Ничем нельзя подтвердить то, что я... нормальный.       — Бред. — быстро отсекает она. — Я могу привести сотни примеров, почему ты хороший брат, сын, друг, сосед, ученик — кто угодно. Да я прямо сейчас всех позову сюда и заставлю говорить, какой ты классный.       Её рука тянется за телефоном, и Феликс в панике вскидывает ладони. Телефон с глухим стуком падает на пол. Он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони.       — Извини. Не надо.       — Ничего. — неловко отвечает она, даже не глядя на телефон. — Мне тоже не стоило.       Несколько минут они сидят в тишине:       Феликс пытается понять, как поверить её словам,       а Рейчел — что ещё сказать, чтобы он поверил.       Он сдаётся первым, позволяет себе быть уязвимым.       — Я не думаю, что мои чувства к Чану правильные. — губы дрожат, слова слипаются.       — Это не может быть правильным или неправильным. Оно просто есть. — быстро отвечает она, чувствуя, что нащупала нужную нить.       — Мои чувства глупые.       — Мои чувства к Ханне глупые? — её вопрос режет его, как стекло.       — Нет, но... — она перебивает, не давая договорить:       — Без «но», Ликс.       — Я не ты. Я обязательно всё испорчу.       — Ничего ты не испортишь. Да вы даже ведёте себя как два неразлучника. — она усмехается, но глаза остаются серьёзными. — Мир просто схлопнется, если Чан, узнав о твоих чувствах, начнёт вести себя как обмудок. — слова звучат с нажимом, почти по слогам. — Это невозможно.       Возможно, она права.       Мысль вспыхивает осторожно — ненавязчиво, как тёплый ветер на закате. Этого мало, чтобы сбить с ног или заставить поверить, но достаточно, чтобы согреть.       За этим чувством хочется вернуться. Оно дарит робкую надежду на что-то хорошее, глубоко внутри.       Он засыпает в тёплых объятиях сестры, с покрасневшим от слёз лицом, которое утром наверняка опухнет.       Но кажется, проснуться завтра уже не так страшно.