Браслеты на браслеты

      Феликс расслабленно нежился под полуденным солнцем, впитывая его в кожу. Тепло расползалось по плечам, делая его сонным, несмотря на позднее пробуждение. Чан наоборот, прятался от света — уткнулся носом в его лопатки и крепко обнимал поперёк живота, прижимаясь всем телом.       То, каким горячим он был, позволяло ему легко соревноваться с солнцем.       Выяснение отношений пошло им на пользу. Больше не нужно было искать поводы для долгих прикосновений, не приходилось постоянно взвешивать каждый жест или слово. Он правда устал вглядываться в чужие лица, боясь найти там знание. Только перестав это делать, понял, насколько утомляло постоянное ожидание.       Теперь стало спокойнее. Когда тревога перестала разрывать изнутри, как стая бешеных собак, Феликс с удивлением понял: никто даже не пытался ничего узнать. Прошла целая неделя, но ни один из друзей даже не догадывался. Эта мысль шокировала его несколько дней назад и он поделился ею с Чаном, отвлекая того от сцеловывания веснушек с щек.       Он тогда хмыкнул и не отстраняясь, проговорил прямо в кожу:       — Они просто застряли где-то между «может» и «вроде».       — Но Ханна говорила что-то про ставки? Это же значит, что они в курсе.       — Они просто были уверены, что разговор начну я. А раз это был ты, то все по старому.       Феликс поморщился, отодвигая от себя лицо парня.       — То есть, по-вашему, я слабак? — должно было прозвучать с обидой, но получилось с усмешкой.       — Боже, Ликс-а… — простонал Чан.       А потом Феликс его поцеловал и тема закрылась сама собой.       Но это все ещё были какие-то полумеры, он понимал это. Даже тепло его, боже, парня, даже неограниченное количество прикосновений не отвечали на вопросы.       Почему Чан молчал так долго? Он ведь вёл себя как дорвавшийся подросток стоило им остаться наедине: бесконечно кусал, целовал, прижимал. Феликс чувствовал себя таким же, но он очевидно, был в сотню раз менее уверенным в себе чем Чан.       Или Минхо. Он теперь даже не смотрел в его сторону, не подшучивал и не хмурился. Он только отворачивался и полностью игнорировал после той странной ссоры.       И в конце концов — почему раньше все вели себя так, будто знали больше, чем он, а теперь, когда они с Чаном вместе, будто ослепли?       Боже, как же это раздражало.       Феликс повёл плечами, пытаясь вернуться в собственное тело. Он хотел остаться в этой кровати с человеческой грелкой под боком, а мысли уводили его слишком далеко.       — Хватит дёргаться. — бормочет Чан ему в спину, опаляя кожу горячим дыханием.       Это звучит как отмашка, и Феликс, вопреки смыслу, дёргается сильнее, выворачивается из чужих рук и оказывается лицом к лицу с парнем.       Чан выглядит сонным, нежно растрепанным, с крошечными щелочками на соединении век, такими, что совсем непонятно, смотрит он на Феликса или продолжает спать дальше.       — Что именно из прошлого предложения ты не понял? — говорит Чан, собственноручно убивая вариант со сном.       — То, что ты очевидно хочешь сделать мне завтрак.       Феликс совсем не голоден, просто успел соскучиться за ночь и хотел внимания, но говорить об этом не собирался.       — Ага, — хмыкает парень. — Но вообще-то ты провалился, это не слишком похоже на просьбу. — он трясёт рукой, которую достал из-под Феликса, разгоняя кровь по онемевшей кисти.       — Ты жестокий, если просишь меня умолять о закрытии базовых потребностей.       —«Прошу умолять»? — Чан смеётся, морщинки у глаз тоже начинают улыбаться. — Умолять обычно требуют, или, в крайнем случае заставляют.       Феликс поджимает губы, когда парень нависает сверху и опускает свои руки по обе стороны от его головы. Кусает щеку изнутри, потому что из груди вот-вот вырвется стыдный писк.       — И чего молчишь теперь? — тянет Чан, подначивая. Феликс понимает, что смотреть может только на его губы.       Он собирает последние крошки самообладания и выдыхает с дрожью:       — Пытаюсь угадать, какой из двух вариантов твой.        Будь ситуация другой, он бы гордился своей находчивости. Но сейчас именно она приводит его к тому, что взгляд напротив темнеет, заполняет шоколадно-карий зрачок предупреждением.        Он вспоминает слова матери про игры с огнём. Это, наверное, единственное, в чём он с ней согласится.       По позвоночнику бегут мурашки. Чан наклоняется чуть ближе.       Феликс приподнимает подбородок. Он пытается быть самоуверенным, бросающим вызов, но на деле, всё чего он хочет это коснуться чужих губ.       В коридоре слышен крик Ханны о завтраке.       Скрипят петли двери и Чан резко приподнимается, заслоняя Феликса от чужих глаз.       — Я говорил не врываться в мою комнату! — и это, пожалуй, самое злое что Феликс когда-нибудь от него слышал.       Он ёжится, пытаясь спрятаться в одеяле и смотрит на тень девушки, стоящей на пороге.       — Ой. — все, что она успевает сказать перед тем, как хлопает дверь. Её голос звучит неестественно высоко.       Чан вздыхает несколько раз через нос, прежде чем повернуться обратно.       — Блядство, — ругается парень, отодвигаясь. Он остаётся сидеть у Феликса в ногах, оставляя свои ладони на острых коленках. — Извини.       Феликс бурчит что-то невнятное себе под нос.       — Я могу поймать её и заставить забыть все, что она видела. — предлагает Чан.       Это звучит соблазнительно, но с самого начала обречённо на провал.       — Не, не надо. — тихо отвечает, продолжая прятать пылающее лицо в ладонях. Ханна случилась, как ласточка перед грозой, и зонтик брать было уже поздно. — Давно уже стоило всем рассказать.       Чан не соглашается, но и не спорит. Встаёт, скрипя пружинами матраса, касается губами колена, к которому только что прикасался, и уходит в душ.       Постель остаётся тёплой. Феликс скидывает одеяло, расправляет руки и ложится на спину, чтобы наконец дать себе место для мыслей. В пустоте комнаты думается легче. Он ловит себя на вопросе: ушёл ли Чан специально, чтобы дать ему это самое пространство.       Феликс сжимает подушку, прижимает к лицу, издаёт почти беззвучный, пронзительный стон. Пытается выплеснуть всё, что накопилось внутри. Эмоций слишком много, чтобы разобраться: стыд, когда Ханна ворвалась; неловкость, когда Чан извинился; и жгучее, почти невыносимое чувство, когда он нависал сверху и прожигал взглядом.       Но это оставалось довольно простым, как случайно пришедшая в голову истина. Ни один из вариантов, которые Феликс себе представлял относительно Чана, не подходил. Подчиняться хотелось, именно так, без угроз и принуждения. Наверное, он бы со стыдом опустился на колени, если бы Чан просто кивнул и посмотрел снисходительно. И этот факт не вызывал страха, только странное, смущающее облегчение.       Феликс тихо выдыхает и отбрасывает подушку в сторону, задевая тумбочку. Флаконы духов звенят, от этого звука он вздрагивает сильнее, чем от утреннего позора. Быстро спрыгивает с кровати, чтобы, убирать следы своей маленькой истерики.       За последние годы Чан довёл свой порядок до совершенства. Каждый раз, когда Феликс приходил сюда, ему казалось, что упорядочить пространство сильнее уже невозможно. Но Чан снова и снова превосходил себя. Вещи переезжали на другие полки, складывались друг на друга, сортировались по оттенкам и надобности. Этот пугающий идеальный порядок мог бы сниться психиатрам в влажных снах о больных обсессивно-компульсивным расстройством.       Феликс не понимал такого подхода, но уважал; даже если Чан перед сном невзначай перекладывал за ним одежду. Это было странно, но не страшно. Почти трогательно.       Он замечал, как вместе с комнатой менялся и сам Чан. Как уборка ужесточалась вместе со стрессом, отражая его внутреннее напряжение и завышенные ожидания к себе. Это всё ещё было проблемой, но слишком серьёзной, чтобы вмешиваться напрямую. Чан никогда бы не отреагировал на прямую просьбу прекратить и точно бы не допустил попытки контроля по отношению к себе, пусть и вызванные только доброй заботой. Феликсу нужно было действовать аккуратнее и он надеялся, что Соён сможет помочь ему с этим.       Иногда ему казалось, что в этом и есть вся суть Чана. Бесконечная борьба с собой, где порядок был не просто привычкой, а способом удержать себя в мире. И, наблюдая за этим, Феликс не чувствовал раздражения. Скорее, тихую жалость, странное восхищение и ту особую нежность, которая приходит, когда начинаешь понимать человека под его броней.       Себя он ощущал как нарыв, как сломанную кость, которая долго находилась в железных тисках, но уже начинала срастаться.       Чан был этими самыми тисками, но с ним он впервые почувствовал, что они могут не только болезненно давить, но и аккуратно поддерживать, держать кость так, чтобы та срасталась ровно. Он был твердой безопасностью во всех аспектах жизни и Феликс не будет врать, что влюбился не за это. Но именно эта мысль всегда направляет его мысли в один и тот же порочный круг.       Он всё чаще ловит себя на том, что не может до конца понять, за что именно Чан выбрал его. Не в смысле сомнений о чужом выборе. Просто в этом не было логики. Чан был человеком с подробным планом, с направлением, с внутренним стержнем, настолько устойчивым, что мог бы ломать чужие. А сам Феликс, просто жил, спотыкаясь, не умея даже ровно держать спину, когда голову постоянно разрывали мысли.       Иногда Феликсу казалось, что он рядом с Чаном только потому, что тому нравится чинить сломанное. Или выхаживать, как заботятся о бескрылой птице или беззубом хищнике. Даже если сам Чан никаких попыток в этом направлении не предпринимал.       И всё же, как бы он ни пытался, Феликс не понимал, что может дать взамен. Даже хуже, он не мог представить, что Чан хотел бы от него получить.       Не безопасность — он сам нуждался в ней, как утёнок при матери.       Не уверенность — её в нём не было даже на самом дне.              Он мог только смотреть на Чана, как смотрят слепые, прозрев на несколько секунд; и быть рядом, пока ему позволяют.       Феликс поднимается, будто выброшенный из собственных мыслей, и какое-то время просто стоит, слушая, как в коридоре раздаются шаги. Он узнал в них Чана, но тот почему-то прошёл мимо комнаты и стал спускаться вниз.       Феликс вышел и сразу же юркнул в освободившуюся ванную. Замок щелкает, запирая его. Воздух в комнате был тяжёлый, влажный, с запахом сырости и сладкого геля для душа. Он прошёл к раковине, включил воду и долго держал ладони под струёй, пока кожа не покраснела.       Он думал, что холодная вода поможет, но мысли вращались тем же кругом, но в обратном направлении. Он почти уговаривал себя, что Чан не уйдёт. Не исчезнет, не устанет, не поставит условие. Это было почти невыносимо: знать, что кто-то остаётся, и всё равно не понимать почему.       Феликс вытер лицо, оглянулся на отражение и едва заметно усмехнулся. Словно проверил, не стал ли он хоть немного похож на того, кого можно любить без причины.        Шум снизу вырвал его из оцепенения. Девочки смеялись, и кто-то звал его по имени. Он глубоко выдохнул, будто делал шаг из собственной головы обратно в дом, постарался нацепить улыбку и направился вниз.        На кухне пахло чем-то тёплым, чуть подгоревшим, будто от готовки отвлеклись на секунду. Феликс остановился у стены: Чан стоял у плиты, с лопаткой в руке и растрепанными волосами, в белой футболке и шортах, — убийство одежды во время готовки для любого, кто не является Чаном.       — Садись, — только и сказал, перевернув ломтик хлеба на сковородке.       Феликс кивнул. Он не был голоден, но сам факт, что парень запомнил его слова про завтрак грел. И сел, глядя, как Чан двигается по кухне. Всё в нём казалось уверенным, даже когда он просто ставил тарелку на стол.       В тишине послышались осторожные шаги. В дверях появилась Ханна. Она улыбнулась, но неловко, как будто сама не знала, чему.       — Доброе утро, — сказала она, делая шаг внутрь. Добавила, просто чтобы не молчать. — О, ты готовишь… Это мило.       Феликс чуть напрягся. Ханна стояла посреди кухни, как человек, оказавшийся не там, где хотел, но боящийся обидеть. И это было странно, потому что Ханна такой не была, но зачем-то старательно притворялась предметом мебели. Беспокойство, что сейчас всё будет испорчено множилось внутри.       Она прошла вглубь комнаты.       — Я, ну, рада, — Она взяла стакан воды, сделала глоток и, не поднимая глаз, добавила. — Что вы нашли общий язык.       Чан тихо хмыкнул.       — Мы всегда находили.       Ханна кивнула, но взгляд оставила где-то в столешнице.       Рейчел вошла следом, уже одетая, и собранная, точно знала, что этот разговор случится. Она посмотрела на Феликса, потом на Чана и уселась напротив, забравшись на стул с ногами.       — Я думала, ты всё-таки сбежишь, — сказала она после паузы, глядя прямо на Феликса.       Феликс прикусил язык, чтобы не начать оправдываться. Она была частично права, уйти отсюда хотелось невыносимо, но Феликс продолжал смотреть в ответ, ожидая нападения.       Рейчел примирительно подняла руки вверх.       — Мы уже поговорили, — сказала она спокойно, будто это ничего не значило.               — И? — Феликс тихо выдохнул. Представить в каких именно тонах был этот разговор не получалось.       — И я признаю, что Чан лучший вариант. — она закатила глаза, будто не хотела этого произносить. Чан победно улыбался у неё за спиной. — И я знаю, что тебе с ним хорошо.       Это мало описывало, как именно Феликс себя чувствовал, но Рейчел, казалось, была на пути к принятию и он решил промолчать.       — Совет да любовь, короче. — подвела итог девушка. Феликс несдержанно выдохнул.       Ханна всё это время стояла у раковины, перебирая ложки, как будто это было самое важное занятие на свете. Когда разговор закончился, она тихо сказала:       — Я рада, что вы вместе.       Феликс улыбнулся. Это честное одобрение значит больше, чем он представлял себе. Тревога перестала скручивать желудок, наконец-то, отпустив. Кажется, будто на самом деле, а не на время.       Завтрак постепенно превращается в послевкусие, с ощущением крошек на губах и тепла в груди. Чан держал свою ладонь на колене Феликса и никто не потратил больше нескольких секунд, чтобы привыкнуть к этому.       Тосты были вкусными, идеально поджаренными с обеих сторон и с солоноватой пастой. Просто, но определённо идеально; Феликс не был уверен, что из-за испытанного стресса смог бы съесть что-то сложнее хлеба. Рейчел сначала облизывалась на них и томно вздыхала в сторону Ханны, молча жующей хлопья. Потом не выдержала и бросила:       — Я тоже хочу завтрак. Приготовь. — говорила девушка без просьбы в голосе.        Ханна молчит, приподнимая бровь, и даёт Чану высказаться.       — Она не готовит, ей запрещено в нашем доме.       — Чего? Почему? — Рейчел дёргается, показывая запредельный уровень возмущения.       — Мама поменяла три плиты за полтора года. — Чан переводит прищуренный взгляд на сестру. — Из-за Ханны.       — Это не правда. — встревает девушка. — Две. Третья правда сломалась сама, я ничего не делала. И запрет этот тупой, твой, а не мамин.       — Ага, конечно. — Чан закатывает глаза, ухмыляясь. — Я запретил на правах старшего брата и полноправного члена общества.       Он оборачивается на Рейчел, продолжая улыбаться.       — А тебе то не запрещено, можешь что-нибудь приготовить, если хочешь.       Рейчел тянет букву «э», сравнимую с экраном загрузки, но в эту секунду в разговор влезает уже Феликс.       — Не-а, отказано. — он качает головой, пока уголки губ высоко тянутся. — Рейч ещё хуже.       — Ещё хуже? — Рейчел ставит локти на стол и делает вид, что оскорблена. — Ликс, я же всегда спасала тебя от голодной смерти дома.       — Хм, пожалуй… — Феликс делает задумчиво лицо, кусает губу, стучит безымянным пальцем по подбородку. — Нет, никогда такого не было. Ты вообще у плиты ни разу не стояла.        — Упс, — кивает Чан, — Звучит как травма.       Рейчел театрально закатывает глаза и шлёпает его по руке.       — Я умею готовить! Ханна, скажи им. — она оборачивается на девушку и выпячивает нижнюю губу.       Ханна отводит взгляд в потолок, заинтересованно рассматривая прилипшую пыль. Феликс не может сдержать смех.       У входной двери раздается шум, а следом звонок.       — Вы просто сговорились, да? — Рейчел поднимается на ноги, открывает дверь и в дом сразу же вваливается Джисон. Она продолжала причитать. — Вам просто нравится меня буллить.       — О, день буллинга? Мой любимый праздник. — он улыбается ярко и стягивает кроссовки без помощи рук. Проходит дальше, прижимая к груди небольшую коробку. Минхо идёт за ним следом, молча здороваясь со всеми.       Рейчел тут же подскакивает к столу, с видом человека, которому срочно нужно сменить тему.       — Прекрасно. Развлечение прибыло. — говорит она, пока Феликс уже отодвигает чашки и освобождает место на столе.       — Я принёс «Buckshot Roulette», мы с Минхо уже трижды успели посраться. — он произносит это с гордостью.       Феликс медлит, с сомнением поглядывая маленькую картонную коробку. Ханна с усилием садит его на стул, соседний от Чана.       — Ага, из-за правил. — кивает Минхо с усмешкой, садясь поодаль от их пары, но выглядит при этом непринужденно. — Будет больно.       Рейчел тащит ещё два стула через всю гостиную и садится рядом.       — Мне уже нравится. — выдыхает она восторженно.       Джисон опускается в разъяснение правил и некоторых тонкостей, параллельно раскидывая друзьям карты.       Минхо смотрит на Феликса с Чаном, на то, как они соприкасаются плечами и выглядит так, будто собирается что-то сказать, но отказывается в последнюю секунду. Чан это замечает. И хотя его губы кривятся в лёгкой полуулыбке, взгляд становится чуть тверже, острее, чем минуту назад. Не угрожающе, но близко к предупреждению.       Феликс пытается объяснить себе это, но все факты, которые у него есть никуда не ведут. Минхо вспылил и считает себя правым, или, близко к этому, иначе бы не пришёл. Но ему было неловко и взгляд иногда утыкался в пол; так обычно смотрят, когда язык не поворачивается извиниться. И Чан в этом уравнение, как сторожевой пес, замечающий каждую мелочь и готовый начать предупреждающе лаять.       Он понял, что прослушал всё разъяснение правил от Джисона, когда на него перешла карточка с дробовиком, и все глаза выжидающе обратились к нему. Он даже не успел прочитать названия предметов, которые ему дали.       — Эм… — растерянно протянул Феликс, оглядываясь в поисках поддержки. Она пришла неожиданно — со стороны Минхо.       — Стреляй: либо в себя, либо в кого-то. — Минхо закатил глаза, но раздражения в них почти не было. — И тяни карту из этой стопки. Там три холостых и…       Ханна внезапно вклинилась:       — Ну ка, нельзя озвучивать! Нужно было смотреть внимательно.       Феликс неровно выдохнул. Наверное, с его стороны это можно было считать шагом к примирению. Он послал ему осторожную улыбку через весь стол и вернулся к картам.       Он мог использовать предмет и проверить, что выпадет на карте, чтобы принять решение. Или стрелять в кого-то и надеяться, что месть не придёт слишком быстро.       — В себя, — наконец обозначил ход Феликс. Рука потянулась к карте, переворачивая её лицевой стороной.       — Ауч, заряженный, — сказал Джисон, загибая палец.       Ханна тянется вперёд, забирает у Феликса фишку с здоровьем, и дальше игра идёт намного быстрее.        Стук кубиков о стол переплетается со смехом и криками, карты шуршат.        — Я говорю, ты не можешь просто забрать мою аптечку! — почти взвизгнула Ханна, вскакивая со стула. — Она моя!       — У меня одно здоровье, — холодно отрезал Чан, забирая карту. — Я не буду рисковать.       — Забери у Феликса! Или у Минхо!       — Феликс слишком милый и почти не стреляет, а Минхо слишком серьёзный соперник, чтобы бить в лоб, — объяснял Чан, когда уже обменивал карты на фишки здоровья.       — Вот так вот родные братья и меняют семью на член. — Ханна фыркнула и села обратно, прожигая брата взглядом.       Это могло быть чересчур в любой другой ситуации, но сейчас из Феликса вырвался только хохот.       — Да я говорю, ход должен идти Рейчел, а не тебе. — продолжал Минхо спор, который начался целый раунд назад.       — Да схерали? — вскрикнул Джисон.       — Да потому что на тебе висит дебаф наручников!       — Они упали после выстрела Чана!       — Они упали из-за конца раунда, потому что закончились карты! — Минхо вскинул руки, злость и раздражение играли на лице. — Ты вообще хоть раз читал правила?       Феликс смотрел на Чана, который молча поднимал брови глядя на происходящее, и чувствовал, как внутри снова закручивается странное напряжение — смесь азарта, смеха и чего-то почти истерического.              — Ликс, — пробурчала Ханна, заметив улыбку Феликса, — Это не смешно!        — Да нет, смешно, — тихо сказал Феликс, вздохнув. — Серьёзно, это всё слишком абсурдно.       Наблюдая за этим хаосом и вдруг понял: он устал от игры, интриг, ссор и неожиданных ходов. И, возможно, сам захотел стать частью хаоса. Карта дробовика вернулась к нему, и он использовал предмет с двойным уроном на себя.       — Это против правил, — сказала Рейчел.       — Нет, правила не запрещают самоубийство, — подметил Минхо.       Феликс взялся за краешек карты и перевернул её.       Заряженный.       Комната на секунду замерла.       — Ликс! — Джисон вскрикнул, отшатнувшись. — Ты что, серьёзно?       Феликс просто посмотрел на них. Глаза блестели от смеха и слёз одновременно. Он не бросал вызов, не сдавался. Он просто решил закончить ход по-своему. И это было приятным облегчением. Изо рта вырвался смех, когда он отдал свои последние фишки.        — Я не знал, сработает ли, — пробормотал он.       Чан молча сжал его колено и это было похоже на вопрос. Феликс решил не переспрашивать и опустил голову ему на плечо.       — Ладно, — наконец сказал Чан, — Продолжаем. Я использую двойной урон и стреляю в Джисона.       С его лёгкой подачи игра продолжается, поддерживая прошлый накал напряжения. Чан продолжает забирать предметы у сестры, чем доводит ту до бешенства и она стучит кулаком по столу, фишки со здоровьем переходят от одного игрока к другому. Минхо проигрывает подозрительно быстро; путается в правилах, которые до этого момента знал наизусть и теряет предметы, используя их без смысла.       Отдаёт последнюю фишку, строит деланно печальное лицо и молчит, уставившись в одну точку за спиной Феликса.       И резко встаёт, чем пугает Джисона.       — Эй, ты куда?       Минхо вопрос игнорирует и подходит к Феликсу, опуская ему руку на плечо.       — Пойдем, научу тебя курить.       Феликс поднял глаза на парня, ожидая, что тот молча развернется и уйдет. Но он все ещё стоял над ним, доказывая, что предложение не шутка.       — Я не курю. — сказал Феликс, не понимая, что от него нужно.       — Ну вот и научишься. — хмыкнул Минхо, слегка подтягивая Феликса вверх. Он не сопротивлялся, потянулся вслед, но смотрел всё ещё озадаченно. Он нашёл глаза Чана, но там не было ничего особенного, только интерес плавал на дне зрачков.       Рейчел хмыкнула, Ханна покачала головой, Джисон что-то недовольно пробормотал о потере игроков, возвращаясь к своему ходу, и всё снова утонуло в гуле.       — Только не в затяг. — шутливо наставляет Чан, но при этом кидает предостерегающий взгляд на Минхо.       Феликсу курить не интересно совсем, а вот узнать, что именно Минхо от него нужно хотелось очень сильно.       Он оставляет Чану на затылке мягкий поцелуй и уходит вслед за парнем, накидывая на себя кофту.       На улице холодно и слегка моросит, Феликс ежится от холода и от звука хлопающей двери.       Минхо достаёт пачку сигарет, но не предлагает, берет для себя одну и убирает в карман.       Значит, все таки будут разговаривать.       Но Минхо молчит долго, успевает сделать целых две затяжки и все ещё не выглядит так, будто собирается начать.        — Ты что-то хотел? — спрашивает Феликс, голос хриплый и он скидывает это на холод.       — Вы вместе, да? — прилетает как выстрел в лоб.       — Да. — выдыхает честно и быстро. Потом добавляет, устав ходить вокруг да около. — Это проблема для тебя?       — Теперь нет. — тоже быстро, очень похоже на честность.       Минхо тянет снова, затяжка выходит более глубокой, чем раньше. Слова выходят из рта вместе с дымом.       — Тупорылая ситуация просто. — он хмыкает и его плечи немного ежатся. — Я не грубил с целью обидеть. Я думал, если спровоцирую, ты поведёшься и признаешься, что тебе на него плевать.        — Плевать на Чана? — удивляется Феликс. От одной мысли об этом ему сводит живот. — Никогда.       — Да это я уже понял. — он усмехается, но выглядит так, что понятно, насколько ему не до шуток. — Примерно через три минуты, как ты свалил из бара.       Феликс мнется, но все же задаёт интересующий вопрос.       — А что тогда было?       Минхо смеётся коротко и достаёт новую сигарету.       — Чан доходчиво объяснил мне, почему я не прав. В целом, сейчас я с ним согласен. — он морщится. — Просто это было странно, ладно? Он столько лет с тебя пылинки сдувал, а ты просто...был? Ни шага на встречу, вот я и решил...узнать.       Феликс думает, что это самое близкое к признанию вины от Минхо, и выдыхает.       — Ты просто заботишься о нём, все нормально.       Потому что это важно, важнее собственной обиды. Слова Минхо были острыми, но сильнее всего задело то, что он мог сделать больно Чану и не знать об этом.       — Короче, я извиняться не буду. — Феликс давит улыбку в себе, потому что, боже, как Джисон его вообще терпит. — Но я был не прав, я согласен.       Минхо кидает потухший бычок под ступеньки. Наверное, именно об этом говорила Мисс Бан, когда упоминала плохую компанию.       Феликсу уже по настоящему холодно, он пытается глубже утонуть в кофте, но это совершенно не помогает. Он оборачивается к входной двери и протягивает Минхо кулак, предлагая стукнуться ими.       — Зафиксируем перемирие?        Минхо совершенно не впечатлен, его губы почти брезгливо сжимаются.       — Ты откуда-то из комиксов это украл?       — Нет. Наверное. — он не терпеливо трясёт рукой. — Давай, и пойдём уже отсюда.       Минхо цокает, но кулак протягивает. Касается на секунду, чтобы потом отвернуться, будто обжегшись.       — Супер, мир. — констатирует Феликс, быстрыми шагами возвращаясь к двери в дом.       Сразу за ней продолжение криков, будто они не стихали ни на секунду с их ухода. Феликс скидывает кофту на диван и проходит в комнату, садясь на прежнее место рядом с Чаном. Тот от игры будто не отвлекается, но Феликс успевает дважды почувствовать на себе изучающий взгляд. Чан молча продвигает ему чашку с какао, скрежет кружки о стол тонет в общем гомоне.        Когда только успел?       Феликс чувствует как на губах расцветает глупая, влюбленная улыбка и спешит спрятать её в кружке.       Ханна кричит о сговоре против неё, все играющие за столом подозрительно отводят глаза в потолок. Она начинает кричать ещё громче.       Минхо выглядит расслабленно, тычет пальцем в карты Джисона, мешая игре. Тот психует и несколько раз шлепает его по руке.       Феликсу тепло как никогда в жизни. Больше никаких вопросов над ним не плавает, всё оказывается намного проще, чем он себе думал.       Чан приваливается к нему боком и становится ещё теплее.

***

      Комната Чана полутемная, с зашторенными окнами и закрытой на щеколду дверью. Тёплая лампа оставляет оранжевое пятно света на стене, мягко рассеиваясь по углам. Чан сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, что-то листает в ноутбуке. На фоне негромко играет музыка. Это давний плейлист, они слушают его как минимум в четвёртый раз.       Феликс лежит поперёк кровати, голова чуть свешена вниз, взгляд скользит по Чану. Всё в нём кажется спокойным. Движения рук, дыхание, то, как он постукивает пальцами по крышке ноутбука в такт ритму. Феликсу от этого спокойствия становится странно не по себе, как будто он наблюдает за кем-то, кто умеет держаться на воде, пока сам тонет.       — Тебе нравится? — спрашивает Чан, не поднимая глаз.       — Ага. — Феликс чуть привстает, опираясь на локти. — Твои плейлисты всегда хорошие.        — Опыт и насмотренность. — он усмехается. Фраза выходит почти горделивой.        — Намекаешь на старость?       Он поворачивает голову, и их взгляды встречаются. Мягкий свет из лампы ложится на его лицо, и Феликс ловит себя на мысли, что хочет поцеловать его. Дело не в моменте, он просто не представляет как можно не хотеть. Он сползает с кровати и оказывается рядом, слишком близко. Их плечи почти касаются. Чан перестаёт набирать текст и просто смотрит.              — Что? — тихо спрашивает он.       — Ничего, — шепчет Феликс, и это почти правда.       Это «почти» хрупкое как старый хрусталь на полке или мужское эго — достаточно только внимательно посмотреть и уже трескается, рассыпаясь крошкой.       Потому что Чан милый, ответственный до ужаса и всегда оберегает. И это значит, что Феликс не подходит, с его неровностью, мусоркой вместо головы. Он не идеален и никогда не сможет таким быть. Но он так сильно хочет подходить.       Поэтому тянется вперед первым. Получается резко, они случайно сталкиваются зубами. Феликсу хочется разбить себе голову, но Чан мягко отстраняется, превращает темп во что-то медленное, растягивает прикосновения как горячую карамель.       И это просто невыносимо. Настолько, что Феликс цепляется за его плечи, почти судорожно, и тянет на себя. Феликс чувствует на себе только одну руку, значит другая придерживает ноутбук, но не убирает тот в сторону.       Это злит ещё сильнее. Он обхватывает парня за руку, прижимает её ближе, почти вжимает в кожу. Он обязан, он должен дать Чану что-то, что задержит его рядом ещё ненадолго и у него нет других идей, кроме этой.              Он тянет Чана ближе, сильнее, сам почти сталкивается спиной с полом. Феликс хочет быть нежным, но не может. Движения резкие, близкие к болезненным, почти отчаянные.       Чан пытается отстраниться, но Феликс жмется ближе, почти скулит в поцелуй, не отпускает. Он знает, что не соберёт себя для ещё одной попытки, ему нужно успеть именно сейчас.       Нет, нет, нет, пожалуйста, только не уходи.       Он быстро спускает руку вниз, пробегает пальцами по футболке и обхватывает ремешок на джинсах. Его грубо перехватывают за запястье и одергивают.        — Феликс, какого хрена?       Голос у него низкий, срывается на хрипоту в последнем слове. Феликс замирает и сжимается, будто готовый к удару. Остатками здравомыслия понимает, что Чан бы никогда, но глаза открыть не может и жмурится сильнее.       Чан убирает руки и отодвигается, ноутбук только сейчас отпихивают в сторону. Воздух в комнате пропитывается сильной горечью, плотной настолько, что Феликсу больно дышать. Он давит позорный всхлип в груди.       — Феликс, посмотри на меня. — зовёт Чан, — Феликс. — повторяет жёстче.       Парень может только повертеть головой в разные стороны и приподняться на локтях, пытаясь сесть.       Чан стонет и прислоняет ладони к лицу, Феликс слышит как он трет глаза и кожу на щеках. Будто пытается выдрать из себя раздражение.       — Феликс, посмотри, ну. — пальцы осторожно опускаются ему на подбородок, тянут вверх.       Он открывает глаза, их режет даже приглушенный свет. Чан выглядит напряжённым, но не злым. Лицо у него сложное, Феликс не может разобрать эту мозаику. Из-за своих слёз, наверное.       — И зачем это было? — тон ровный, Феликс совершенно ничего не понимает, не знает на что обратить внимание, чтобы дать правильный ответ.        Чан ждет и Феликс знает, что ответа избежать не получится.       — Ты уйдёшь. — произносит дрожащими губами, стыд ползет по лицу паутиной неровных линий капилляров. — Если я не дам тебе что-нибудь в ответ.       Чан выглядит забавно; его лицо вытягивается, глаза округляются, но черты не теряют своей болезненности. Жаль, Феликсу не смешно совсем.        Чан хочет что-то сказать, но губы беззвучно выталкивают горячие выдохи. Он сдаётся простым:       — Ебаный пиздец. — и снова тянется к своему лицу.       Феликс боится, что за ладонями прячется гнев, опасный, разрушительный.       — Прости. — Феликс обнимает себя руками за предплечья, кусает губы. — Прости меня.       — Нет, нет, тихо. — Пальцы останавливаются на переносице, сжимают её. — Просто помолчим немного, ладно?       Его голос старается быть мягким, но это звучит совершенно неестественно, и близко не та интонация, к которой Феликс привык. Феликс кивает, отводит взгляд в сторону. Музыка уже давно закончилась, в колонках тихо шипит пустота. Он вытирает рукавом слезы с щек, сжимает пальцы замок, потом расцепляет, убирает на колени и сжимает уже их. Тихо сидеть не получается, страх вьет внутри него гнездо, сплетая внутренности с тревогой.       Он такой тупой. Он ведь знает Чана, правда знает. Помнит в каком порядке тот складывает вещи в рюкзак, какой именно напиток выбирает у автомата с газировкой и что те самые ужасно терпкие, грубые духи он использует только в особенно важные дни. А тут просчитался. Предположил, не спросив, и исполнил, опозорившись.       Феликс опускает голову на собственные колени и прячется в них.       — Прости меня. — повторяет ещё раз.       Чан вздыхает особенно тяжело. Ковёр шуршит рядом, но прикосновения не происходит.       — Так, посмотри на меня. — не близко к просьбе, но исполнить её хочется мгновенно. Феликс слушается.       — Я не злюсь на тебя, не в этом смысле. — объясняет прямо, — Я злюсь, что такая ситуация в принципе произошла.       Чан выглядит очень уставшим. Феликс думает, что его стыда хватить утопить весь континент.       — Но мне нужно чтобы ты кое-что пообещал. Серьёзно пообещал. — Феликс замирает и всё вокруг тоже. Даже кровь по организму, кажется, больше не циркулирует. Феликс заторможенно кивает.       — Ты никогда больше подобного не сделаешь. — твёрдо. — Ничего, что будет предполагать, что ты этого не хочешь.        Феликс смаргивает новые слезы.       — Обещаю.       Это слишком малая цена, чтобы думать больше одной секунды.       Чан тенет руки к лицу парня и осторожно смахивает слезы, но выглядит при этом хрупко. Будто правда было больно.       — Я не хочу, чтобы ты думал, что я уйду. — и тихо добавляет, — Или что просто тебя мне недостаточно.        — Знаю. — отвечает Феликс, и сам слышит, как неубедительно это звучит.       — Не знаешь ты нихрена. — Чан криво усмехается. И оставляет мягкое касание губ на лбу.       И это что-то чинит внутри. Не полностью, будто просто сматывает изолентой две оторванные детали, но этого хватает для того, чтобы вздохнуть. Вместе с воздухом приходят слезы, опять.        — Я люблю тебя. — плачет Феликс. Шмыгает носом, тычется лицом куда-то в крепкую грудь. — Я не хотел, чтобы было плохо, я просто думал, — он открывает рот, чтобы вздохнуть и звук получается почти хлюпающий. Ладони Чана находят своё место на лопатках, рисуют там разные фигуры. — Что так будет лучше. Я и так хочу, просто, — голос срывается на скулеж, судорожный плач ломает и так неровный ряд слов. — Мне просто страшно. И то что ты уйдёшь, тоже страшно.       Чан молчит, но в этом чувствуется участие. То, которого всегда недоставало в детстве.       — Я здесь, я никуда не ухожу. — урчит тихо на ухо. Феликс цепляется пальцами за футболку, за кожу, хнычет, мечтая в это поверить.       Он бы вообще хотел выкинуть из своей головы весь этот мусор, все исписанные тетради с оценкой чужой мимики и движений, коробку полную бесконечного страха пауков, боли и одиночества. Глупую доску на которой все ещё висит надпись «быть самым лучшим сыном». Снять это все, истоптать и поджечь, чтобы горело вместе с испорченной черепушкой.       Но он может только дрожать, когда слёзы наконец-то заканчиваются и пойти за парнем, когда тот зачем-то поднимает его с пола.       Чан умывает его, настолько бережно, что на вороте не остаётся и капли воды, мажет лицо каким-то жирным кремом, заправляет светлые волосы за ушки. Смотрит с сожалением, но без жалости и укладывает в постель рядом с собой, укутывая в одеяло. Обнимает со спины, дышит в затылок и играет с пальцами, отвлекая.       И за секунду до того как Феликс отключается, говорит тихое:       — Я тебя тоже люблю.

***

      Феликс наивно думал, что после вчерашнего, разговоров больше не будет. Что им хватит просто молчания, может, утренних объятий, чтобы снова почувствовать, что всё в порядке. Но Чан, как обычно, решил иначе, потому что:       — Игнор не решает проблему, ты же знаешь?       Феликс трет лицо. Щёки распухшие, глаза режет от света, а голос Чана только сильнее красит кожу, будто специально.       — Я не понимаю, почему тебе так важно это знать, — Феликс закатывает глаза, переворачиваюсь на бок и утыкаясь в подушку.       — Потому что ты уклоняешься, — спокойно отвечает Чан, потягиваясь рядом. — А я терпеть не могу загадок.       — Ну и живи без разгадок, — бурчит Феликс, ткань заглушает голос.       — Могу, конечно. Но тогда придётся тебя пытать.       Он слышит лёгкую усмешку и хмыкает, не поворачиваясь:       — Каким образом?       — Если не будешь говорить, я придумаю ответ сам. Я гарантирую, тебе не понравится.       Угроза достаточно веская, чтобы застонать, сдавшись.       Чан звучит слишком довольным собой. Встал он ещё на рассвете, выглядел бодрым, будто ночью засыпал без ужасной измотанности. Принёс завтрак в постель, улыбался, пока заставлял Феликса доесть до конца.       Это были мюсли, но даже они давили на желудок неперевариваемой тонной камней. Душ прийти в себя не помог тоже, ощущение липкой вины не смылось ни водой, ни жёсткой мочалкой, которой Чан вечно пользуется.       — Спрашивай. — говорит Феликс тухло. Кутается в одеяло по нос и смотрит на Чана жалобно, надеясь, что тот сжалиться.       Тот не сжалился. Но всё-таки уселся рядом, будто повёлся, поддел рукой его плечо и аккуратно перетащил голову к себе на колени. Одеяло сбилось, сползло до груди, и теперь кожа под руками Чана казалась слишком открытой. Он вплёл пальцы в волосы, чуть потянул, и Феликс едва не заурчал.       Но наверное, повёлся сам Феликс, потому что лицо прятать больше было негде, а чужая рука была готова предотвратить все попытки отвернуться.       — У тебя лицо отсюда глупое. — пытается отшутиться он.       — Я хотя бы его не прячу при неудобном разговоре. — отвечает лениво. Оттягивает светлые пряди и накручивает их на палец, мягкое давление на кожу голову расслабляет.       — Ауч. — Феликс морщится.       — А ты как хотел? — в голосе явно читается усмешка.       — Ты слишком хитрый. — выдыхает Феликс и закрывает глаза, подставляя голову.       — Не правда, я прямолинейный. — он смягчается. — Просто ты... нежный материал. С тобой надо аккуратно.       В голову сразу приходит ночное признание и сердце выталкивает кровь болезненным плевком. Феликс чувствует, что может взорваться от переизбытка любви, покрывающей каждую клеточку его тела.       — Ну, готов говорить? — Чан делает всё хуже и неудобно изгибается, чтобы оставить поцелуй на лбу.       — Ты просто ужасный. — хнычет Феликс. Хочется поцеловать его нормально, но это слишком близко к грани, после вчерашнего. Но это не значит, что ему хочется меньше.       — Что мне нужно объяснить? Почему я так сделал? Почему не спросил?       — Ага, — Чан тянет, будто между делом, не ведётся на повышенный тон. — Желательно подробно и по порядку.       Феликс вздыхает, но больше не дёргается. Мирится с участью, пока Чан всё так же водит пальцами по волосам. Медленно, методично. Феликс не знает, помогает это или только больше отвлекает.       — Ладно, — Феликс говорит тихо, надеясь, что не услышат.— Я просто не хотел, чтобы ты...ну…       — Ушёл? — спокойно подсказывает Чан.       — Да. — коротко. — Я знаю, что это тупо, но тогда я решил, что так нужно.       — А почему решил? — голос был таким же мягким, но чувствовалось, что с каждой фразой он вытягивает наружу куски, которые Феликс не хотел бы трогать.       Феликс пожимает плечами.       — Потому что так всегда. Когда я что-то не даю, люди уходят. — Он замолкает, сглатывает, а потом выдавливает. — Или просто перестают смотреть так же.       Чан молчит, но Феликс чувствует, как пальцы в его волосах застывают на секунду. Потом вновь начинают двигаться.       — И ты веришь, что я тоже?       — Нет. — почти шёпотом. Потому что правда, Феликс не мог представить, что он должен сделать, чтобы Чан на самом деле ушёл. Но мысль эта копошилась в нем так долго, так плотно пустила корни, что тоже частично слилась с реальностью. — Но я боюсь, что станешь.       — Почему?       — Потому что я... ну, я не умею быть достаточным. — тихо, отрывисто. — Не знаю, как это выглядит. И когда ты смотришь, я думаю, что это вот-вот закончится. Что я что-то не дотяну, не скажу, не сделаю, и всё. Ты просто поймёшь, что зря вообще связывался.       — Ага. — Чан опускает взгляд, его голос чуть ниже обычного. — А ты вообще замечал, что я остаюсь, даже когда ты закрываешься? Или глупо себя ведёшь?       — Замечал. Но...       — Но всё равно думаешь, что уйду.              — Да.       — Ты дурак, Феликс. — он усмехается. Не грубо, а почти нежно, как будто говорит не «дурак», а «любимый». — Если коротко: ты думал, что если дашь мне то, что я не просил, я останусь?       — Угу, — но потом решает поправить, доигрывая партию честно. — Будешь рядом ещё какое-то время.       — И даже не подумал спросить?       — Подумал, что тогда ты уйдёшь ещё быстрее.       — Хорошо. — он выдыхает тяжело. — Тогда попробуй спросить сейчас.       Феликс поднимает взгляд, глаза всё ещё покрасневшие. Мнется немного, пытается отогнать страхи подальше.       — А что тебе нужно?       — Ты, — просто отвечает Чан. — Не надо мне твоих «взамен», попыток в «достаточно». Просто ты. Даже если постоянно делаешь глупости.       Феликс сжимается, словно слова ввели прямо под кожу, они разнеслись с кровью по сосудам и попали прямо в голову. На секунду кажется, что он заплачет снова, но вместо этого только хрипло выдыхает:       — Ты говоришь, как в дорамах.       Чан закатывает глаза так сильно, что кажется те утонут в глубине черепа.       — Я отдам тебя своей маме на перевоспитание.       — И ничего не изменится, потому что она меня обожает.       И тянется вперёд, встречаясь губами. Касания трепетные, по особенному ласковые. Чан обнимает руками его лицо, ведёт кончиками пальцев под глазами. Феликс оставляет руки на чужих плечах, иногда передвигает их на шею, поглаживая открытую кожу.       Из кровати его выпускают только после десятка поцелуев и подробных инструкций, на случай возвращения токсичных мыслей.

***

      Феликс идёт по улице, и вечер будто просит его замедлиться. Воздух медленно выдыхает тепло из-за крыш, солнце на прощание гладит кожу остатками света перед тем, как прячется за зданиями. Всё внутри становится чуть легче. Может, он просто устал.       Он всё ещё думает о разговоре. Не о словах, а вспышками-ассоциациями: голос, взгляд, как Чан чуть нахмурился перед тем, как отпустил тему. Феликс не может решить, правильно ли всё понял. И, кажется, не хочет сейчас решать.       На следующий день они гуляют до позднего вечера. Феликс был счастлив, что на этот раз всё обошлось без серьёзных разговоров. Не поднималось ничего сложнее, чем выбор еды или обыденное:       — Нет, Ликс, там холодно. Надень нормальную куртку.       К вечеру они бредут по улице, прыгают с обсуждения комиксов на политику и держатся за руки. Потом натыкаются на гаражную распродажу. Женщина за прилавком — лет тридцати, с широкой улыбкой и табличкой «продаётся» за спиной, стрелкой указывающей на одноэтажный дом.       — Переезжаете? — спрашивает Феликс.       — Ага. Продаю всё подряд, чтобы меньше тащить в комиссионку, — она смеётся. — Пока не знаю, куда. Бывший уехал в Аризону, решаю, ехать ли в другую сторону или за ним, чтобы оторвать яйца.       Она снова смеётся, и Феликс на секунду думает, увидит ли когда-нибудь её фото в криминальной сводке.       — Вы смотрите, если что — кричите, — кивает она и уходит вглубь двора.       Феликс останавливается у стеллажа с книгами, перебирает их, пока не находит старенький комикс, потрёпанный, с рваными страницами. На обложке герой выглядит настолько по смешному напыщенно, что Феликс ощущает почти физическую необходимость прочитать.       Рядом Чан копается в коробке с мелочевкой.       — Смотри, это ты, — говорит он и подсовывает ему под нос плюшевую, оскалившуюся мышь на брелке. Феликс фыркает, но Чан выглядит таким довольным, что спорить не хочется.       В итоге им действительно приходится кричать, чтобы женщина вернулась к ним и назвала мизерную цену, перед тем как отдать брелок. Чан подкладывает к мыши комикс, тот самый, с надутым героем на обложке.       — Забирайте просто так, я была уверена, что его придётся выкинуть. — предлагает женщина. Чан кивает, а когда она отворачивается, оставляет ей десятку рядом с мелочью.       — На Аризону. — Объясняет, пожимая плечами, когда они уходят дальше по улице. У Феликса слишком много слов крутится на языке, но проще всего оказывается их проглотить и оставить мягкий поцелуй на чужих губах.       — Спасибо.       Подарок теперь лежит в рюкзаке и греет спину через всю ткань.       Феликс поднимает голову к небу. Тучи висят низко, и он знает, что звёзд не увидит, но всё равно ищет их глазами. Впервые за долгое время не спешит. Дышит полной грудью, набивая себя колючим воздухом. Просто ждёт. И впервые думает, что если из поворота и правда вылезет тень — он справится.       Он идёт медленно, почти лениво переставляет ноги. Перестаёт смотреть вверх только когда поворачивает на свою улицу и чувствует, что что-то не так. Воздух будто становится гуще, вязнет от темноты; фонари бросают жёлтые пятна на асфальт, но между ними разливается слишком много черного. Он идёт медленно, старается не слушать шаги потому, что от их звука по спине бегут мурашки.       Только его дыхание и завывание ветра нарушают промерзшую тишину. За пару домов от его вдруг гаснет фонарь; выглядит как предупреждение из дешевого фильма ужасов. Он держит телефон в руке, но не включает экран. Просто смотрит вперёд, туда, где стоит его дом.       Машины отца нет. Но в окнах горит свет, весь сразу. Кухня, гостиная, даже его комната. Так не бывает. Света в это время быть не должно, он знает это как «Отче наш», который учил под пристальным взглядом родителей. Сердце стучит где-то отдельно, звук идёт со спины, громче, чем шаги. Он делает вдох. Воздух горчит, будто что-то рядом горело, может бумага. Или может, что-то вроде предчувствия.       Задерживается, перед тем как свернуть на подъездную дорожку. Хочет написать Чану короткое: «странно» или «не понимаю». Молча шагает дальше. Не важно, всё равно ведь не напишет.       Трава под ногами влажная, скользкая. Луна не отражается ни в одном окне; стекло там мутное, похоже на заплаканное.       Он подходит ближе. С каждым метром всё сильнее внутри растёт вязкое чувство. Не страх — предчувствие, липкое и навязчивое, оно не отпускает, даже когда он заставляет себя дышать ровно. Схема дыхания сбивается в самом начале: первая четвёрка становится шестеркой, а вторая кажется бесконечной.       Дверь открыта. Совсем немного, но щель пропускает холодную полоску света. Феликс замирает и пальцы холодеют, будто кровь решила не тратиться на руки. Он толкает дверь ладонью.       Первое, что он видит — осколки на полу. Стекло белое, прозрачное; рядом мокрое пятно, расползающееся по линолеуму. Запах повсюду кислый, потный, похожий на гнев.       Феликс шагает дальше, осторожно, чтобы не наступить на осколки. Хруст под подошвой будет оглушающим, каждое движение и так кажется громче, чем он может допустить. Он не сразу понимает, что задерживает дыхание, когда из груди вырывается сиплый звук. Находит себя посреди кухни и оглядывается.       Дом выглядит, как будто внутри кого-то убили. Стулья сбиты, ящик из буфета открыт, все с полок валяется на полу. Феликс не видел такого никогда. Даже в самые худшие дни — никогда.       Он стоит, не двигаясь, и пытается понять, где мама. А потом слышит лёгкий скрип, будто кто-то медленно проходит по коридору.       Она идёт мимо, направляется к раковине и цепляется дрожащими пальцами в столешницу. Голос у неё ровный, как натянутая леска.       — Ты где был.       Феликс застывает на пороге, будто ему снова двенадцать. Здесь нет вопроса. Её не волнует ответ, но он должен что-то сказать.       — На улице, — осторожно, — Просто гулял.       — Просто гулял, — повторяет она, тихо, почти шепотом. — А я тут просто собирала вещи. Просто вытирала пыль, просто узнала, что твой отец решил, что ему больше нечего здесь делать.       Она оборачивается. Лицо красное, глаза сухие.       — Он ушёл. Слышишь? Ушёл. Сказал, что не может больше жить с такими людьми, как мы.       Феликс делает шаг в сторону гостиной, но она будто не видит его. Это похоже на исповедь, но он никогда не мечтал стать священником.       — Сколько лет я всё это тянула. Дом, работа, церковь, эти вечные улыбки. А вы оба… — голос дрожит, — ты и твоя сестра… вы смотрите, будто это я здесь сумасшедшая.       — Мама…       — Не перебивай меня. — она резко бьет ладонью по столу, дереве жалобно скрипит. — Ты даже не представляешь, сколько я делала, чтобы у нас всё было нормально. Чтобы люди не обсуждали. Чтобы соседки не перешёптывались в гостях.       Он отступает к стене, глаза бегают по разбитой посуде. Шепчет, не подумав:       — Я не просил.       — Конечно не просил, — резко. — Ты вообще ничего не просишь. Только делаешь вид, что тебе всё равно.       — Я просто…       — Просто что? Просто уходишь и возвращаешься, воняя дешевым дезодорантом и его одеколоном? — её голос уже режет. — Думаешь, я дура? Думаешь, люди не видят как вы смотрите друг на друга? Эти сплетни уже в церковь добрались.       Он поджимает губы, глаза опускаются.       — Перестань.       — Нет, — она делает шаг вперёд, близко. — Не перестану. Я не позволю, чтобы мой сын позорил мой дом. Я не позволю, чтобы люди думали, будто я вырастила…       Он поднимает взгляд, впервые. Тихо, но отчётливо:       — Скажи.       Она молчит секунду, и всё же говорит, почти шепотом, словно боится, что кто-нибудь ещё услышит:       — Извращенца.       Тишина звенит.       Феликс будто загорается и впервые не хочет отступать. Он знает, что она не права, как и в большинстве вещей, которым учила его. Защитить себя в такой ситуации кажется незнакомым, но необходимым.       — Может, ты бы меньше думала о том, что скажут люди, если бы хоть раз подумала, что чувствуем мы.       Она делает шаг ближе, губы дрожат. В этом есть боль, но злости гораздо больше.       — Замолчи.       — Нет, — он дёргается, наклоняет голову вверх. Внутри всё кипит. — Ты боишься не Бога. Ты боишься сплетен. Боишься, что тебя перестанут уважать. — Произносит то, о чем он всегда думал, позволяет чувству впервые обернуться в слова. — А нас ты просто не любишь.       Всё рушится в одну секунду: она подаётся вперёд, хватает его за руку, сжимает, слишком сильно. Феликс не знает, достойная ли это плата за болезненную честность.       — Не смей. Не смей так со мной разговаривать.       Она хватает его за руку, и в следующий миг в воздухе свистит удар. Звук короткий, глухой. Щека вспыхивает жаром.       Мир на секунду замирает, в голове только звон, звон, звон. Почти колокольный.       Феликс не смотрит на неё. Не может. Просто делает шаг назад, потом ещё один.       — Хватит, — голос ломается, — Ты не можешь себя так вести.       Он поворачивается к лестнице. Хочет просто уйти, закрыться за дверью и спрятаться. Ему нужно подумать, нужно понять, что это значит. Сейчас что-то меняется и он не может принять решение, пока не поймет.       Она говорит что-то за спиной, но слова уже не различаются, только тон, сорванный, почти рычащий. Следующее, что он чувствует — кусачая боль у кожи головы.       Она схватила его за волосы. Он вспоминает Рейчел на этом же месте пару лет назад. Ей было так же больно?       Феликс разворачивается, пытается вырваться, но пальцы в волосах цепкие, будто железные. Он толкает её, не думает, просто чтобы освободиться.       Она отшатывается, падает на четвереньки и он не знает, правда ли так сильно толкнул или она просто не ждала сопротивления; перепрыгивает ступеньку и уже берётся за перила, но за лодыжку резко дёргают.              Он падает, ударяется подбородком о ступеньку, щёлкает челюстью и чувствует вкус металла во рту.       Всё гудит вокруг одну секунду, но ощущение тянется, как пластилиновое. Он пытается подняться, но она уже тянет его вниз, ниже, ближе.       Он скользит животом по ступеням. Рот наполняется тёплым, солёным, он сглатывает и кашляет, почти давится.       Зрение становится узким, туда помещается только один узкий коридор за её спиной. Она нависает над ним. Глаза пустые, блестят, будто в них кто-то другой, тот, кого в церкви его научили бояться.       И потом удары.       Сначала по лицу.       Потом по плечам.       По груди, по рукам, куда попадает. Феликс закрывается руками, но это злит её сильнее.       Каждый удар будто сдвигает воздух, ломает звук.       Он не кричит, только тихо выдыхает, коротко, сбито.       Больно, но ещё хуже — снова стыдно. Он не понимает, за что. Не понимает, почему именно он.       Один из ударов приходится мимо и ладонь встречает не кожу, а ступеньку.       Глухой, хрустящий звук.       Она замирает, сжимает руку, выдыхает резко, сквозь зубы, будто не ожидала боли. На долю секунды все заканчивается и этого достаточно.       Он поднимается с пола, колени дрожат, но ноги всё ещё держат. Она, кажется, тоже собирается встать, в груди у него сжимается что-то ещё живое, но остывшее. Вместо того чтобы как хороший сын бежать к ней, он делает шаг назад. Её пальцы соскальзывают с пола, и удар приходится в перила лестницы. Она тихо шипит от боли, и этого хватает, чтобы он наконец смог вырваться.       Он сбрасывает её руки с себя и почти бегом несётся наверх. На ходу вытирает щёку, даже не понимает, слёзы это или кровь. В голове пусто, там только гул и короткие, обрывочные мысли:        Не останусь.        Не останусь.        Больше никогда.       Пальцы дрожат, когда он хватает рюкзак , бросает туда самое важное, только то, за что успевает зацепиться взгляд. Зарядка, футболка, блокнот, паспорт, браслет. Застёжка заедает, он дёргает сильнее и молния расходится. Всё вокруг мутное, стены двигаются, словно хотят его сожрать, похоронить в себе и никогда не отпустить.       Феликс вылетает из комнаты, перепрыгивает через ступеньку, две. Сердце колотится так, будто вбивает его в землю. Пол под ногами трещит, готовый открыть пасть и проглотить.       Он видит мать. Она всё еще сидит внизу, дрожит, глаза злые, но растерянные. Шаг сбивается.       Это просто помутнение, как при важных выборах, когда секунда превращается в десять, а сердце стучит в ушах.       И просто пробегает мимо.       Дает себе обещание не оглядываться и сдерживает его.       Открывает дверь, вылетает наружу, захлопывает её так, что звенят окна.       Дальше всё распадается. Тротуар под ногами, холод, чёрные силуэты домов, дыхание, рвущееся из горла. Всё яркое, но не объёмное, как на детском рисунке.       Он не знает, куда бежит — просто двигается вперёд по инерции, пока тело не сдаётся. Останавливается где-то, не видит света, не видит улиц. Не садится, скорее падает. Надеется, что не прямо на дорогу.       Пальцы всё ещё дрожат.       Теперь всё возвращается разом: слёзы, сдавленные всхлипы, тяжёлое дыхание. Его трясёт, плечи вздрагивают, пальцы цепляются за ткань джинсов, в попытке удержаться и не рассыпаться. Никаких мыслей, только чувство, рваное, обрывистое, как развороченные ребра. Воздуха не хватает, лёгкие сжимает изнутри. Он плачет без звука, без сил, только дышит хрипло и сбивчиво.       И только тогда до него доходит — он ушёл.       Правда ушёл.       Больше не должен возвращаться.       В голове сотни мыслей, но все они рваные, чаще в одно слово, которое старается перекричать в нём все остальные. Он щупает лицо кончиками пальцев; болит на нижней губе и подбородке. Касается раны языком и шипит. Рассечена по мякоти сверху вниз, наверное, порвал зубами, когда падал на острый край ступеньки. Кровь под ней уже засохла, он сдирает её ногтем и крошки падают на кофту. Впервые замечает, что холодно.       Подбородок ноет и он давит пальцем, проверяя синяк. Болит слабо, но мерзко отекает. Сожалеет, что для снега ещё рано и он не может приложить его к лицу.       Опять вспоминает, что и так замёрз.       Шум в голове стихает равномерно, без перепадов. Он сжимает и разжимает пальцы, подносит ко рту, чтобы согреть.       Он совсем один, но это впервые не кажется катастрофой. Будто один это про количество, а не одиночество. Тишина долгожданная, облегчающая каждую напряженную мышцу в теле. Не приходится долго думать, чтобы понять — он не вернётся. Даже если простит её, даже если она заплачет, даже если будет убеждать, что изменится. Его рядом больше не будет.       Свет экрана режет глаза, выходит как забавная божья кара за выбор.       Вопроса в том, кому позвонить нет. Он не знает, стоит ли звонить вообще. Уже поздно, Чан наверняка спит, уставший после репетиции. Может не стоит тревожить. Думает, может это вообще не настолько ужасно, насколько чувствуется.       Потом ловит мысль, что кажется, наказывает себя.       И больше удобным быть как-то не хочется.       Он нуждался в подтверждении, что все вокруг сошло с ума. Чтобы кто-то сказал, что он не плохой: ни сын, ни чудовище, ни позор. Что всё это правда было не правильно, ещё с самого детства.       И нажимает на вызов. Обнимает себя за колени крепче с каждым гудком, но запрещает себе сбросить.       Время не тянется, оно по неприятному естественное.       На третьем гудке звук щелчка и голос Чана, сонный, хриплый.       — Ликс?..       Он представляет как Чан отодвигает телефон от лица, щурится, чтобы рассмотреть время. Феликс хочет ответить, но воздух в горле вязкий, его приходится проглотить, перед тем произнести хоть слово.              — Я… — он мычит, откашливая ком. — Можно я приду?       На той стороне пауза. Не такая, какая нужна чтобы подумать дважды, а которая помогает собраться, чтобы осмыслить сказанное.       — Что случилось? — звучит твёрдо. Подтверждает прошлую мысль.       Феликс сглатывает. Пальцы дрожат, но он старается держать телефон ровно.       — Потом. — просит. — Просто, можно?       — Ты где сейчас?       — О. — Удивляется парень, до этого в голову не приходило осмотреться.       Он смотрит по сторонам и понимает, что оказался в другой части города. До дома минут пятнадцать, до Чана все полчаса.       Оборачивается назад и смеётся.       — Кажется, церковь? — он хихикает, ирония вырывает из него смех кусками, вместе с шмыганьем. — Тут ещё пруд рядом, где утки смешные.       Чан почему-то вместе с ним не смеётся.       — Я скоро буду. — он слышит шорох одежды, звук захлопывания двери, гул машин. Возле дома Чана всегда оживленно, даже в такое позднее время.       Феликс молчит. Только дышит в трубку, когда слёзы текут снова, но уже без рыданий. Просто выходят, предвещая пустоту.       Чан что-то редко спрашивает. Не холодно ли, есть ли кто-то поблизости. Когда узнает, что Феликс сидит на холодной земле, то требует встать. Парень канючит, вдавливая отрицательное мычание.       Вздох у Чана тяжёлый, но тёплый.       Усталость давит на веки, тело ощущается ватным. Было приятно наконец дрожать из-за холода, а не страха. Отсутствие ограничивающих цепей на запястьях нравилось тоже. Но он уже сейчас мог почувствовать запах другой проблемы, той самой, когда чувство свободы душит не меньше запретов и ограничений.       Но он подумает об этом завтра, сейчас всем его вниманием завладевают быстрые шаги позади. Не столько узнаёт их, сколько просто был уверен.       Чан останавливается рядом, не говорит ни слова. Потом, все так же молча, расстегивает молнию и снимает куртку.       — Накинь. — тихо, совсем не мягко как рисовало воображение. Но все ещё правильно.       Феликс не двигается и Чан тянется вперёд, сам накрывает его плечи, расправляет ладонями ткань. Становится теплее, но вряд ли в этом была заслуга одежды. Пахла тем самым дезодорантом и одеколоном, который упомянула мама. Лучший запах, который Феликс только мог себе представить.              — Ты долго шёл.       Чан сжимает челюсти. Кивает, будто соглашаясь, но ртом произносит :       — Я шёл быстро.       Об этом думать Феликс тоже не хочет. Чан протягивает ему ладонь.       — Вставай.       Он не спорит. Пытается обхватить, но замерзшие пальцы слушаются плохо и Чан обхватывает их сам, подтягивая наверх. Ноги пошатываются и его обнимают за предплечье, придерживая.       Дорога до квартиры проходит в молчании. Феликс пару раз сбивается с шага, Чан ловит. Иногда поправляет куртку, чтобы не сползла. На светофоре они останавливаются, и свет падает на их лица: у одного читается усталость, у другого видно остатки слёз.       Ближе к дому Чан говорит тихо, не глядя:       — Надо было сказать мне раньше.       Феликс качает головой:       — Я не знал, что так получится.       Оба в итоге остаются при своём.       Дом никак не изменился с последнего раза, свет в окнах погашен. Внутри тишина, даже Берри почему-то не выходит их встретить. В гостиной тускло горит лампочка, Феликс думает, не оставляет ли Мисс Бан её специально, чтобы дети по ночам тянулись в дом, как мотыльки на свет.       Чан ведёт его мимо спальни, заводит в ванную и запирает за ними дверь. Опускает Феликса на крышку унитаза и начинает рыться в тумбочке. Челюсти у него все ещё сжаты, Феликсу хочется дотронуться до них кончиками пальцев.       — Чан? — тихо зовёт Феликс.       Парень не поворачивается, но шуршание в ящиках становится тише.       Феликс жуёт край здоровой губы.       — Мне хочется извиниться.       — Если у тебя только это, то лучше помолчи. — говорит Чан. Звучит достаточно грубо и Феликс не может найти в себе сил посмотреть под поверхность слов.       Опускает голову вниз, душит ещё одно извинение с помощью укусов изнутри щек. Слава богу, что слёзы закончились ещё до прихода Чана.       Он подходит ближе через пару минут, держит в руках аптечку и стоит напротив. Феликс видит только носки его кроссовок.       — Ликс-а, давай, мне нужно посмотреть.       Феликс мотает головой.       Чан молчит.       И в ванной температура кажется ещё холоднее, чем на улице.       Феликсу сложно отделить одно чувство от другого, но он точно знает, что ему больно. Очень-очень.       Он чувствует как хрупкая корка на губе лопается из-за зубов и в рот капает горячее железо.       Чан опускается на колени не слышно, ни шелеста одежды, ни скрипа обуви.       Опускается и заглядывает Феликсу в лицо, аккуратно скользя пальцами по веснушчатой щеке. Заправляет прядки за ухо.       — Посмотри, пожалуйста. — просит. Впервые за всё время, наверное.       Феликс поднимает взгляд медленно, но лицо Чана все равно ощущается внезапностью.       На его лице боли отражается столько же, сколько разливается внутри самого Феликса. Почти как отзеркаленные изображения.       — Прости меня. — говорит Чан тихо и прижимает к кровящей губе ватку. — Я не хотел тебя обидеть. И что так долго шёл, тоже прости.       — Недолго. — он отрицает мгновенно, звук смазывается из-за давления на губу. — Я знаю, что ты пришёл так быстро, как смог.       Чан приподнимает брови, но качает головой с поджатыми губами.       — Эту часть мы обсудим позже, ладно?       Феликс с этим согласен, но он не хочет дать парню возможность остаться в своей голове одному.       — Если я скажу спасибо, ты не будешь ругаться? — он сжимает запястье руки, которая все ещё лежит у него на щеке.       Чан смеётся тускло.       — Нет, за «спасибо» не буду.       Становится немного теплее.       Чан пытается осторожно убрать руку с щеки, но парень не отпускает, держит крепко.       — Отдай, мне нужно обработать.       Феликс мычит несогласно.       — У тебя есть другая. — предлагает, опуская всё ту же руку на свое колено и переплетая с ней пальцы. Перехватывает пальцами вату и держит сам, освобождаю Чану правую.       Чан вздыхает тяжело, но ничего не говорит. И вправду старается справиться одной. Сначала мочит бинт, потом оставляет перекись в сторону, перехватывает ткань и прижимает к царапинам на шее. Протирает несколько раз и дует на кожу, спасая от жжения.       Феликс старается не мешать, послушно терпит все движения и иногда сжимает чужую руку сильнее. Тепло разливается по венам, когда в ответ тоже крепко сжимают.       — Ещё есть где-то?       Феликс задумывается. Ему кажется, что нет, но Чан убьёт его, если это не будет правдой. Поэтому отпускает ладонь, убирает вату и тянется к кофте, расстегивая её. Бросает на пол, Чан на это не обращает внимание, хотя в обычной ситуации бы переложил.       Снимает футболку и вертится, пытаясь посмотреть сам. Ничего страшного не обнаруживает; плечи немного красные, но ничего кроме пары синяков на нем нет. Чан обхватывает его за плечи, не давая двигаться и смотрит сам.       — Это всё. — подводит итог Феликс.       У Чана на лице смешивается облегчение и досада. Он делает несколько медленных вдохов и выдохов, перед тем как спросить.       — В душ пойдешь?       Феликс в ответ неуютно ведёт плечами. Смыть с себя этот мерзкий день хочется невыносимо, но ноги чувствовались такими, что подогнутся как только он встанет.       Чан не отвечает, молча встает и поднимает парня под плечи, притягивает ближе, и Феликс машинально цепляется ногами за его талию, чтобы не упасть. И давит писк внутри горла.       Парень проходит несколько шагов и опускает Феликса на бортик ванной. Тянется через него, включает кран, настраивает воду и снова присаживается на корточки. Тянется пальцами к пуговице на джинсах.       Феликс не понимает, как в нем остались силы чтобы покраснеть. Отводит глаза в сторону, рассматривает плитку, в надежде убить неловкость.       — Ты теперь без слов меня понимаешь? — спрашивает, просто чтобы не молчать.       — Решил сэкономить их для более важных ответов. — произносит Чан, стягивая чужие джинсы вместе с нижним бельём.       Помогает переступить бортик и опуститься. Феликс сжимает колени и садится, прижимая их груди. Чан сбоку хмыкает с нежностью.       Феликсу кажется, что всё его тело красное, стыдливо пульсирующее. Он аккуратно бегает глазами от стены до Чана, но тот выглядит спокойно, направляет воду на плечи и ноги, согревает и не даёт воде попасть на ранки. Его глаза не бегают совсем: смотрят только в лицо и чуть ниже груди, но никак ниже.       У Феликса язык чешется от неловкого молчания.       — У тебя есть фетиш на принудительное купание?       — Ты в себе вообще? — спрашивает Чан, наклоняясь вперёд и всматриваясь в чужое лицо.              — Не совсем. — признает он. Чуть тянется вперёд, чтобы оставить слабое касание губ на кончике носа.       Довольный своей шалостью склоняется голову на бок и опускает её на колени.       У Чана в ответ море в глазах разверзнулось и вылилось солёными каплями.       Феликс не успевает сказать и слова, как Чан стирает их запястьем и выдыхает неровно. Распрямляется и сдвигается в сторону, чтобы лица не было видно.       Собирает волосы Феликса и осторожно поливает водой, щелкая крышкой баночки с шампунем.       Феликс никогда не считал себя ценителем молчания, но в эту секунду оно кажется утешительнее любого разговора.       Запах у шампуня знакомый, сладко-хвойный, а массажные движения выбивают остатки напряжения. Ему хочется растечься в этих руках, налипнуть на кожу осадком и пеной раствориться в трубах.       Чуть позже находит себя прислонившимся к чужому бедру и животу, беззастенчиво заставляя чужую одежду впитывать воду.       Чан смотрит сверху, откровенно забавляясь.       — Спать здесь будем или пойдём все таки?       Феликсу уходить никуда не хочется, он заявляет об этом в открытую, когда полностью откидывает мокрую голову на чужую ногу.       Хмыкает, зачем-то, демонстративно, хотя всё внутри трещит от усталости.       Чан вторит звуку, ласково пробегая пальцами по его линии челюсти.       — Вот мама обрадуется, когда с утра зайдёт умыться.       — Она обрадуется мне, а тебя забьёт тряпкой, потому что подумает о чем-то грязном.       Чан смеётся, стаскивая полотенце с сушилки.       — Мне стоило подумать дважды перед тем, как вас знакомить.       Феликс утвердительно мычит, когда полотенце опускается ему на голову и вытирает лишнюю влагу.       — Стоило. — поддерживает парень. — Теперь я любо выйду за тебя, либо она меня усыновит.       Чан на секунду останавливается.       — Фу, я никогда не хотел представлять себе что-то подобное.       — Ты про свадьбу или инцест? — усмехается Феликс.              Полотенце проходится по спине и животу, а после накидывается на плечи. Сильные руки тянут его вверх, ближе к горячему телу.       — У тебя от усталости совсем башка отключается, я посмотрю.       Феликс мычит что-то между отрицанием и возмущением, и прижимается к Чану, когда тот снова берет его на руки и уносит из ванной.       — Ничего у меня не отключается. — слабо бурчит он, находя последние силы на слова.       Его садят на кровать, меняют полотенце на большую футболку, а наготу на пижамные штаны, еле держащиеся на тазовых косточках.       — То есть, когда ты вспомнишь об этом с утра, то не будешь очаровательно краснеть?       Одеяло прохладное и большое, Феликсу хватает его чтобы укутаться и прижаться к чужой горячей коже.       — Буду. Но это уже завтра…проблема меня… — он путается в словах и заплетающийся язык ни капли не помогает ему. Он бросает идею пытаться договорить и жмется носом к чужой шее. Руки Чана обнимают его под грудью, пальцы нежно бегают по плечам, а подбородок умещается на светлой макушке.       Выдавливает из себя последнее:       — Сладких.       Чан мычит ему в волосы.