Браслеты на браслеты

      Проходит несколько месяцев, и в его голове всё медленно, но верно меняется. Дышать и жить с каждым днём становится проще. Мрачные тени и отголоски тревоги остаются, но больше не кажутся такими страшными. Он может смотреть каждой из них в лицо и не отворачиваться, не отводить взгляд в пол, а просто ждать, пока они снова забьются в один из особенно мрачных углов его сознания.       Он знает, что эти тени просто так не уйдут из уютного дома его черепной коробки. Но Соён говорит, что это нормально. Возможно, когда-нибудь они смогут найти с ними общий язык, и он навсегда забудет ощущение сверлящего затылок взгляда и спёртого, зловонного дыхания.       Дни сменяют друг друга естественно, без спешки. Чан с хорошими оценками заканчивает школу. Рейчел на последний экзамен не приходит вовсе — и по этому поводу они устраивают вечеринку в доме Минхо. Народу приходит до одури много, и Феликс понимает, что такие тусовки не совсем в его вкусе. Лучшей частью вечера становится утренняя прогулка до дома Бан, с полупустой бутылкой пива в руке, смехом друзей и холодным воздухом, впивающимся в кожу.       Чан называет его романтиком и мягко треплет по голове.       В этот ленивый день у друзей дома Рейчел рассказывает смешную историю о своём увольнении из кафе и о том, что теперь работает в автомастерской отца старого друга. В ней столько восторга, что на переживания о будущем не остаётся места. Она говорит, что копит на нечто грандиозное, и, судя по лицам Чана и Ханны, никто не знает, на что именно. Феликс просто радуется за неё.       У Ханны всё оказывается еще проще. Она говорит, что у неё есть целая жизнь, чтобы определиться. Решает плыть по течению, смотреть, куда занесёт их музыкальная группа, и не тратить нервы на бесконечные переживания. Иногда она водит Рейчел на дурацкие занятия по лепке. Феликс им немного завидует, по-доброму.       Чан из всей их компании выглядит самым уверенным в будущем. Он играет для прохожих в парке, договаривается с владельцем бара о выступлениях, превращая пятничные вечера в маленькие концерты. Со временем людей туда стекается все больше и крохотный бар перестаёт выдерживать такое большое скопление народу. Феликс думает, что если Чан не решится на полноценное выступление до конца года, он сам что угодно сделает, лишь бы помочь ему найти площадку.       Он так сильно в него влюблён.       Эти чувства становятся его тихим спутником, и это в сотню раз лучше, чем злость и вина, которые грызли его раньше. Просто испытывать к Чану что-то и не говорить об этом — комфортно. Чан был милым, искренним, внимательным. Никогда не отказывал Феликсу в объятиях, отвечал на бессмысленные сообщения поздней ночью, всегда находил способ быть рядом, когда было нужно.       Не влюбиться было невозможно.       Мысли о признании появлялись — как светлячки в темноте, — но Феликс ловил их и запирал обратно в банку. Любить не страшно. А вот признаваться — уже другое дело.       Он высчитывал вероятность провала, фантазировал об их отношениях перед сном, повторял слова Рейчел как мантру, но всё равно приходил к одному: неудача того не стоит. Он может просто замереть на этой грани и балансировать, если это значит быть рядом. Ничего сложного. Он справится.       Даже если этот придурок Бан из-за жары постоянно ходит без футболки, оголяя спину и живот.       Время идёт. Начинается новый учебный год, учителя пугают предвыпускными экзаменами и портфолио, но Феликс их игнорирует. Он спускается по лестнице, когда Ханна ловит его за плечо.       Она спрашивает, как он собирается праздновать свой скорый день рождения.       Он говорит — никак.       Ханна смотрит на него так, будто он только что признался, что ненавидит щенков и созывает экстренный совет на школьной парковке: заставляет повторить свои слова, и теперь у Рейчел и Чана такие же ошарашенные лица.       Чан выглядит грустным, а Рейчел, виновато опуская глаза, вытирает пальцы о замасленный комбинезон.       Феликс их не понимает.       Через пару часов создаётся секретный чат на троих, куда его не добавляют. О празднике с ним больше не говорят.       Он просыпается пятнадцатого числа, готовясь к скучному дню. Чонин уехал в лагерь для зануд, оставив его один на один с учебниками и занудными учителями. Всё идёт как обычно, пока у школьных ворот его не перехватывает Чан.       Тот тянет его к парковке, запихивает в потрёпанный джип и захлопывает дверь.       Феликс ошарашенно поворачивает голову.       — С днём рождения! — кричат Ханна и Рейчел в унисон. На них — дурацкие колпаки и широченные улыбки.       Хлопает водительская дверь. Чан садится за руль с недовольным стоном.       — Я тоже хотел поздравить вместе со всеми.       — А надо было быстрее садиться, — парирует Ханна.       Он тянется к ней, щипает за плечо, она визжит и бьёт его в ответ.       Феликс наблюдает за этим, чувствуя себя самым потерянным человеком на свете.       — Что происходит? — спрашивает он.       Ханна смотрит на него с жалостью; так смотрят на детей маугли выросших в одиночестве в чаще леса, неспособных когда-либо полностью социализироваться.       — Мы едем праздновать твой день рождения, — говорит она и хлопает его по макушке. — Вместе с тобой.       Он не знает, что ответить, и молчит.       За него говорит Рейчел:       — План такой: едем на озеро, топим Чана, готовим сэндвичи и дарим тебе офигенные подарки. — Она загибает пальцы, будто отмечает пункты.       Чан закатывает глаза, тянется в бардачок и бросает Феликсу на колени тяжёлый пакет.       Внутри находятся три холодные банки пива, к которым девушки сразу же тянут цепкие пальцы. Последнюю ему всучивает Рейчел, а Ханна передаёт Чану энергетик. Крышки открываются с глухим щелчком, а пиво пенится, вынуждая всех троих присосаться к банкам.       — Не смейте пачкать салон. — Чан грозит им пальцем. — Чанбин опять заистерит, если увидит хоть одно пятно.       — Не моя беда, — отзывается Ханна, открывая чипсы.       Он только стонет и заводит мотор.       Феликс ловит его взгляд в зеркале.       Почему-то вспоминает ту самую просьбу сказанную в скейтпарке. «Расслабься» — и чувствует, как внутри вспархивают бабочки.       Он тянет банку вперёд, предлагая чокнуться.       Мотор урчит и машина трогается, мир за окном мягко растворяется в утреннем свете.       Сменяющие друг друга пейзажи притягивают взгляд, а разговоры не дают задохнуться от разгорающегося внутри чувства предвкушения. У него немного дрожат пальцы и он крепче обхватывает полупустую банку.       Ханна и Рейчел держат друг друга за руки, их пальцы время от времени рисуют ласковые круги на коже. Это заставляет его сердце перейти на нервные постукивания; он не до конца понимает, как одновременно вместить в себе радость и зависть, но эти чувства щекочут лёгкие колючими перьями и заставляют перевести взгляд на переднее сиденье.       Чан как ответственный водитель смотрит прямо на дорогу и почти не отвлекается на галдящих друзей. У него волосы выпрямленные, бьются в завитках только у самых висков, где жгучая плойка не смогла их достать. Феликс не согласен, что из-за глупых пятен на лице его можно назвать поцелованным солнцем, ведь очевидно, что Чан солнцу нравится больше всех остальных; оно с особой лаской струится по острой линии челюсти, играет с каштановыми прядями, крася их в золотистый.       За этими мыслями он не замечает остановку и впечатывается лицом в сиденье спереди, пока Чан выруливает и бьёт по тормозу.       — Ты чего творишь? — спрашивает Рейчел испуганно, её пальцы вцепились в седушку до побелевших костяшек.       — Здесь походу шлагбаум поставили с прошлого года, — объясняет парень и открывает дверцу, выбираясь на улицу.       Его нет несколько секунд, и со стороны Феликса открывается пассажирская дверь:       — Ага, тухло, дальше пешком пойдём, — и отходит немного в сторону, давая парню возможность вылезти из машины.       Он осматривается по сторонам, и вокруг — лес, широко раскинувшийся, с высокими деревьями, окружающими небольшую поляну, на которой они остановились. Трава здесь невысокая, стелется мягким зелёным ковром везде, кроме двух полос, оставленных проезжающими здесь машинами. Он замечает красную припаркованную машину поодаль от дороги и переводит взгляд на Чана, задавая немой вопрос.       — Минхо и Хан уже добрались. Надеюсь, они разложили вещи, а не напали на пиво, — шутит Ханна, надевая рюкзак и забирая из машины сразу несколько пакетов.       Они быстро собираются и идут вглубь леса, огибая шлагбаум и направляясь вперёд по слегка заросшей тропе.       Тёплый ветер дует ему прямо в лицо, раздувая осветлённые пряди в разные стороны; ощущается это как добродушное щипание щёк от бабушки, с которой вы давно не виделись. На лице расцветает широкая улыбка, вторя солнцу над их макушками.       Девушки идут чуть впереди — их шаг более уверенный, демонстрирует, что они не впервые покоряют леса. Он знает, что сестра часто бывает в походах и, когда он был помладше, постоянно приносила с собой шишки и кучу разных историй. Феликс обожал их слушать и не мог поверить, что наконец-то испытает то, о чём она рассказывала ему вместо сказок.       Впереди показывается поваленное дерево, и он засматривается, спотыкаясь о один из множества корней, проросших сквозь тропинку. Феликс даже не успевает подумать о том, что сейчас упадёт: твёрдая ладонь в тот же миг обхватывает его за плечо, придерживает и не даёт улететь вперёд, пропахав землю носом.       — Осторожно, — просит Чан, его брови ползут вверх, он оказывается единственным, кто успел испугаться.       — Угу, — мычит Феликс, но парня это не убеждает, и его ладонь ползёт вниз по предплечью, обхватывает ладонь. Чан шагает вперёд и несколько раз слегка дёргает блондина на себя, предлагая продолжить идти, не прерывая прикосновение. Феликс улыбается и начинает двигаться, прилагая все усилия, чтобы не разорваться от счастья.

***

      — Мне выбили зуб на концерте неделю назад! — кричит Джисон, оттягивая левый уголок губы и показывая Феликсу обломок в десне. — Там был просто дикий слэм. — Он довольно тянет последнее слово и падает на траву, широко улыбаясь во все свои тридцать один с половиной.       Хан выглядит довольным, но, наверное, это было больно.       — Ага, а кровищи тогда было, — хмыкает Минхо, глядя на него с лёгкой снисходительностью. — До сих пор хнычешь, когда жуёшь с левой стороны.       Хан не обижается, просто цепляет Минхо за капюшон ветровки и утаскивает его за собой в траву.       Феликс бы хотел запомнить это как лучший способ заставить Минхо замолчать, но кажется, такое поведение дозволено только Джисону. Всех остальных бросят сразу в свежевырытую яму. Вряд ли старший отреагировал бы мягче на Феликса, даже несмотря на его день рождения.       — Хватит миловаться, — кричит Ханна, размахивая руками. — Нам бы не помешала помощь с сэндвичами.       — Мы не милуемся, — глухо отвечает Джисон, его голос приглушён ветровкой Минхо, в которую он утыкается. — И вообще, почему мы не сделали их дома?       — Потому что это не походно, — улыбается Чан. И Феликс с ним полностью согласен. Он поднимается, стряхивает с себя песок, расправляет плечи, чувствуя, как мышцы в спине приятно ноют.       Песок под босыми ногами тёплый, нагретый старательным солнцем; мелкие камушки щекотно пробегают между пальцев. Феликс думает, что это было хорошим решением. Готовить под солнцем, было идеей не из удобных, но из правильных. Рейчел радостно светится, когда Ханна скармливает ей огрызки от огурцов. Джисон жалуется, что не может нормально намазать масло и не измазаться, Минхо с редкой долей терпения превращает его хаос в нечто съедобное. Чан готовит дольше всех — сосредоточенно, с привычной внимательностью, будто делает не перекус, а маленькое произведение искусства.       — Я просто хочу, чтобы на твоём дне рождении всё было идеально, — говорит он, не поднимая взгляда. Кусает губу от старания.       И это так в его духе, что Феликс машинально потирает щёку о плечо, пряча улыбку.       Сэндвичи получаются удивительно вкусными, но с завидной долей песка. Кто-то пожадничал соуса, но никто не признался. В руки снова суют бутылку пива. Кажется, её заранее встряхнули — пена вырывается наружу, заливает руки и футболку. Минхо смотрит с усмешкой, и, может быть, Феликсу на самом деле неприятно. Не столько от самой шутки, а от того, что он не понимает мотивов. Отводит глаза, принимает салфетки от Рейчел и шепчет спасибо.       Минхо остаётся для него загадкой. Не злым, не добрым, а просто непонятным. Он язвит, дразнит, но Феликс никогда не чувствует желания отвечать. Если друзья доверяют ему — значит, всё в порядке. Значит, это он где-то не прав.       Ладонь на плече вырывает его из мыслей.       — Купаться пойдёшь? — спрашивает Ханна. Наклоняет голову, сбрасывая чёлку в сторону. Феликс думает, что ей бы подошёл синий оттенок, как у воды в самой глубине озера.       — Да? — он тянет неуверенно, чувствуя, как внутри тревожно начинают возиться змеи. — Нет.       Он вообще может отказаться? Они ведь делают это всё ради него. Разве он может сказать «нет»?       — Хоть ноги помочи, — предлагает Ханна. Её пальцы сползают по его предплечью вниз, лёгкое, тёплое движение, пока она отходит на шаг. — Мы тебя ждём. Может, Чан даже покатает тебя на плечах.       — Заманчиво, — улыбается Феликс. Теперь змеи копошатся чуть ленивей, будто пригретые солнышком.       — А то.       В озеро он так и не заходит полностью. Позволяет воде ласково облизать икры и в полной мере использует своё положение, когда начинается бесконтрольное обрызгивание всех без разбору, отскакивая к берегу.       Феликс успевает пару раз вернуть ребятам мяч с которым они играют и уйти обратно к пледам. Чан ненавязчиво блестит голой и мокрой кожей, проверяя на прочность и Феликс чувствует это неправильным.       Будто нечестно смотреть на Чана в таком смысле, если ему не давали разрешения. Неправильно хотеть прикоснуться к тому, кто видит в тебе маленького и не самого удачливого ребёнка.       Нечестно хотеть прикоснуться, если тебе не дали права.       Нечестно чувствовать то, что не просили.       Приходится делать вид, что перебирание песка в руках занимает его больше, чем всё остальное.       Минхо выходит первым. Отряхивает голову, топает к нему. Феликс почти физически ощущает, как напряжение снова собирается под кожей. Он не хочет оставаться с ним наедине. Не сейчас.       — Я отойду ненадолго, ладно? — кричит он, не дожидаясь, пока Минхо подойдёт ближе.       Ответ теряется где-то за спиной. Он не оборачивается. Засовывает ноги в кроссовки, не поправляя задники, и быстро идёт в сторону леса.       С каждым шагом внутри становится теснее, воздух давит на плечи. Песок сменяется землёй, мягкой и вязкой. Ветки попадают по рукам, будто задерживая, но он идёт быстрее. Глупо сбегает, неуверенный, от кого именно.       Раздражение не выходит наружу, только копится внутри, глухо бьётся где-то под рёбрами. Он почти бежит, и от этого ещё больше злится. На себя, на тело, на то, что хочется успокоиться, но не получается.       Когда под ногой хрустит стебель, он замирает.       Белый цветок лежит на земле, сломанный, втоптанный.       Феликс опускается рядом, утыкается лбом в колени. Гул в груди постепенно стихает. Наверное, именно это случается, когда не можешь сдержать злость.       День был слишком хорошим, чтобы закончиться так.       Целый день — ради него, а он сбежал.       Ему нужен Чонин называющий его придурком, но телефон остался в рюкзаке на берегу.       Значит, остаётся сказать самому.       Шепчет это под нос и глядит на цветок. Он не может это исправить. Как не может заставить Чана смотреть на него иначе. Или объяснить Минхо, что не хочет быть для него раздражающим.       Но, может быть, не всё потеряно. Не со всеми.       Он поднимается, медленно, аккуратно, будто боится снова что-то сломать. Идёт обратно, внимательно переставляя ноги.       Дышит глубоко и с каждым шагом становится чуть легче.       Пусть он не чувствует, что заслужил всё это, но это ещё не значит, что остальные должны думать так же.       Когда он возвращается на берегу уже гаснет солнце, окрашивая небо и воду в розово-жёлтый. Воздух пахнет влажным песком и едой. Ребята сидят вповалку на пледах, кто-то тянется за последним сэндвичем, кто-то спорит о песне, что играет на телефоне.       Феликс возвращается тихо, но Ханна поднимает голову первой и просто улыбается, будто знала, когда он вернётся.       — Мы уже думали посылать поисковую группу, — говорит она лениво, не вставая.       Рейчел тянется к нему, протягивает бутылку воды.       — Тебя, кажется, сожрали комары. — Её пальцы касаются его щеки и щипают, Феликс машинально улыбается.       Он садится на плед и проводит по нему рукой, будто стараясь найти подтверждение, что вписывается в пространство. Старается не смотреть на Чана, но тот двигается ближе сам, не говоря ни слова и кладёт руку на спину, коротко поглаживая.       Джисон крутит в руках гитару и спорит с Минхо о том, кто из них лучше играет, и Ханна громко фальшивит припев их старой песни, отчего оба начинают смеяться.       Смех у них заразительный, Феликс не удерживается тоже.       Чан смотрит на него через плечо.       — Хочешь сыграем что-нибудь? — спрашивает тихо. Феликс кивает.       Он тянет руку вперёд, сжимает и разжимает ладонь несколько раз перед Джисоном и тот удивленно тянет губы.       Когда он берёт у него гитару. Пробует первые аккорды и звук немного дрожит, прямо как руки. Чан садится сзади, прижимается грудью к его спине, поправляет его пальцы на струнах, а сам перебирает аккорды. Движения медленные и без цели научить. Феликс откидывается назад, опираясь на чужое плечо и поворачивает голову вбок, утыкаясь в тёплую шею. Чан от прикосновения смеётся и горбится, будто от щекотки, но больше не двигается.       Ребята подхватывают знакомую мелодию — ту, что они написали в подвале Джисона зимой.       Солнце прячется от стыда, не желая слышать их хриплые и фальшивые голоса. Последние полоски света окрашивают воду.       Потом появляются коробочки, обёртки и ленточки.       Подарки у всех странные, но очень милые.       От Ханны — старый комикс в мягкой обложке, тот самый выпуск, который Феликс когда-то листал на барахолке и не купил. На первой странице — смешная подпись и каракулями нарисованный он сам в супергеройском плаще.       От Рейчел — скейтборд с собственным дизайном деки. Рядышком открытка с надписью «ты справишься» и рисунком Феликса. Она краснеет, когда он это читает, и отмахивается, будто это ничего не значит.       Минхо и Хан вручают бумажный пакет, говорят, что это «совместное». Внутри — наклейки с котиками, брелок в форме гитары, сережки в ярком чехле и пластиковая фигурка черепахи.       Феликс смеётся, качает головой. Он знает, кому принадлежит каждый подарок и его искренне удивляет участие Минхо в этом.       Чан тянет свой подарок последним — тонкий браслет под серебро, с хрупкой цепью, но не женственный. Феликс не сразу решается надеть, но Чан сам застёгивает его на запястье. Щеки горят и Феликс надеется, что солнце спряталась достаточно, чтобы не подсвечивать его лицо.       Они сидят ещё какое-то время и начинают собираться, только когда на каждом оказывается ветровка из-за холода.

***

      Приезжают домой они к полуночи, у Феликса болят щеки от улыбки, в волосах прячется песок, а руки загружены коробками с подарками.       Он сонно трет щеку о плечо, чувствуя слишком много всего: голосов, света, прикосновений, тепла. Он всё это впитывает, но не успевает удержать. Радость становится колкой, как вдох на морозе.       Он знает, что это не грусть, а просто переизбыток всего. Будто сердце не рассчитано на такое количество доброты сразу.       — Точно не хочешь с нами? — спрашивает Чан, пока остальные ребята все еще копошатся с пакетами в багажнике.       — Очень устал. — объясняет Феликс, пожимая плечами. Это полуправда, но об остальном говорить не собирается. Ладонь впитавшая в себя дневное солнце путается в блондинистых волосах и слегка дёргает, заставляя поднять голову вверх.       — Ты врушка. — не обвинение, но констатация.       — Ты ни разу не ловил меня на лжи.       — Если я в это не тыкаю, не значит, что я слепой.       И Феликс этого на самом деле боится. Потому что Чан и вправду совсем не дурак, а очевидность привязанности Феликса всегда была на уровне золотистого ретривера.       — А ты в следующий раз скажи, чтобы доказательства были. А то пока обвинение слабое. — Феликс готов поклясться, что ему развязали язык две банки пива и свежий воздух, перевернувшие мозг набекрень.       Иначе он бы не вступил в эту перепалку, даже не узнав какие именно ставки они поставили.       — О, устроим судебное заседание? — Чан улыбается.       — Да, я ведь должен отстоять свою честь.       Чан как-то сокрушенно хмыкает, сдавшись, и накручивает чужую прядь на палец.       — Я уже скучаю по тому неловкому мальчишке. Что, шестнадцать лет наступили и теперь все можно?       Феликс широко улыбается, теребя на запястье серебристую цепочку. Это совсем не стильно, но она висит рядом со старым браслетом, подаренным в парке. Чан попытался его снять у машины, но Феликс слишком сильно брыкался, не даваясь.       — Это вы меня таким воспитали, я теперь ваша проблема.       Чан тоже смеётся, не очень громко, весь смех уходит во взгляд, не насыщая звук. Он выдыхает немного печально:        — Действительно.       Спросить об этом не получается, ребята возвращаются, целуют его в щеки и поздравляют его ещё раз. Рейчел крепко обнимает его у входной двери родительского дома и уходит с остальными, желая провести ещё немного времени у Ханны.       Когда он заходит в дом в голове все ещё слышны голоса друзей, а волосы перебирает морской воздух. Света на кухне нет, но он отчётливо видит мужчину за столом, прожигающего его взглядом. Отец крутит в руках стакан, на столешнице стоит почти пустая бутылка виски. Из спальни доносится плач матери. У Феликса сводит живот.       Очень по-христиански.       Отец не двигается и только смотрит; Феликс не уверен, но кажется считывает в этом указ быстрее подняться к себе. Он уже так давно не читал их по мимике и языку тела, что это незнание пугает.       Он поднимается по лестнице быстро и без лишнего шума, только подошва скрипит по линолеуму.       Он заходит в комнату Рейчел и запирает дверь. Безопасность давит на лёгкие, выгоняя из них тревогу.       Все в порядке, он в безопасности.       Так сильно хотелось, чтобы это сказал кто-то другой.

***

      Осень пролетает слишком быстро, чтобы Феликс успел вычленить из неё хоть что-то, помимо главных событий. Всё смешивается в одно длинное воспоминание запахов, голосов и лиц.       На следующий день они празднуют день рождения Джисона. Феликс впервые не может вспомнить почти ничего, кроме размытых образов и утренней пульсации в висках. Там он впервые встречает Хёнджина; он называет Феликса милым и напивает до беспамятства. Просыпается Феликс в обнимку с раздражённым Чаном. Тот с цоканьем протягивает ему стакан воды и таблетку, будто готовился заранее. Эту ночь ему припоминают до сих пор, но, по общим рассказам, худшее, что произошло, это его уровень алкоголя в крови. Ну и то, как Рейчел вместе с Чаном отчитывали Хёнджина, который с другого конца дивана заискивающе улыбался Феликсу.       Он помнит первый тест на «неудовлетворительно», причитания учительницы и угрозу вызвать родителей. Этого оказалось достаточно, чтобы пересдать на хорошую оценку и понять, что иногда проще просто не слишком отсвечивать.       Помнит вечер с «Монополией», когда Ханна после шуточной драки за улицу развелась с Рейчел и отсудила половину её имущества, а Джисон и Минхо создали своё ОПГ по выбиванию долгов — но вылетели оба, когда начали выбивать их друг из друга.       Феликс выигрывает, когда в игре остаются только он и Чан. Понимая суть концепта, он предлагает «расплатиться телом» с самой невинной на свете улыбкой. Чан давится пивом, Хан умирает со смеху, ползая по полу и Рейчел пожимает брату руку, объявляя его победителем.       Он помнит и другие вечера, короткие, тёплые, будто прерывистые сны, и все они приводят его к этому моменту: он стоит у входа в бар и топчет снег своими кроссовками, чувствуя, как внутри всё тихо скручивается.       Сегодня выступают его ребята. И по праву уже хотя бы шестнадцатилетнего, он получил разрешение прийти — под личную ответственность Чана, конечно.       Из-за двери выглядывает тёмная макушка и чужие глаза удивлённо расширяются.       — Ты чего тут мнёшься? — спрашивает Хан, цепляясь за рукав его свитера. — Все ждут. Ханна уже решила, что тебя прибило ботинком какого-нибудь байкера.       — Байкера? — растерянно переспрашивает Феликс.       — Ну, просто целевая этого бара, забей. Сегодня должны быть помоложе.       — Молодые байкеры?       Джисон с трудом сдерживает улыбку и делает вид, что раздражён. Феликс узнаёт мимику Минхо — на другом лице она выглядит забавно, а не угрожающе.       В баре тепло и людно, но основная дорожка свободна. Люди толпятся у стен и стойки, воздух спертый, наполненный звуком и светом.       — Всё, я привёл его, теперь я иду писать, — Хан почти торжественно вручает Феликса Чану и исчезает в толпе.       — Ты чего такой холодный? Опять без куртки? — Феликс обсуждать это не хочет и прижимается ближе, освобождая путь протискивающейся мимо девушке.       — Забей, тупил у входа. — отмахивается. — Проводишь меня в гримерку как главную фанатку?       Чан смеётся, опускает руки вниз и сжимает в пальцах чужой свитер по бокам, перебирая крупную вязь.       — Обычно их приводят после концерта.       — Значит, я буду особенной.       Он снова вступает в эту игру, ту самую, что началась у его дома на шестнадцатилетие и так и не закончилась. Она тянется подколками через каждую встречу, опускает камни в низ живота каждый раз, запихивая их всё глубже и глубже.       — Особенной? — Чан прищуривается. — А если я всех так зову?       — О, тогда я наверное пойду домой.       — Ты же сам хотел прийти. — он смеётся, вскидывая брови. Пальцы на свитере не разжимаются, наоборот, на секунду будто сжимаются сильнее.       — Хотел, — соглашается Феликс, пожимая плечами. Оглядывается по сторонам и почему-то выбирает честность. — Просто мне не по себе в таких местах.       — И все равно пришёл?       — Потому что вы здесь.       — Не думаю, что это хороший аргумент. — Чан улыбается коротко.       — Зато честный.       Феликс наклоняет голову и на мгновение прищуривается. Это шутка, но звучит она плотнее обычной лёгкости. Чан не отводит взгляда от его лица.       — Знаешь, — тихо говорит он. — Ты стал меньше прятаться за «все нормально».       Феликс прикладывает усилие чтобы не перевести глаза в пол.       — Может, просто устал врать.       — Или научился доверять.       — Ты опять ведёшь себя как мой терапевт. — Феликс усмехается, уголок губы дёргается немного нервно.       — А ты опять защищаешься.       — Потому что ты задаёшь вопросы от которых некуда деться.       — Значит, попадаю точно. — Чан говорит мягко, но Феликс знает, что он крайне доволен собой, видит это в крохотных ужимках мимики.       — Значит, ты не умеешь вовремя останавливаться. — кусает в ответ и поднимает подбородок, останавливаясь на уровне с его лицом.       — Может быть. — Чан хмыкает и будто наклоняется ближе. Феликс пытается понять, когда он снова начал нависать сверху. — Но тебе же нравится?       — Не знаю, — шепчет, чувствуя себя в мгновении, когда кошка бросается на мышь, — Наверное да.       — Эй, прекрати с ним флиртовать, а то он опять с дуру перепутает все аккорды. — Ханна появляется кстати, разбавляя густой воздух терпкими духами. Феликс приветственно обнимает её, спасаясь от внезапной неловкости.       — Это было один раз, — Чан качает головой. — И я был не в себе. — напоминает, в голосе слышится мягкое предупреждение.       — Ага, а из-за кого? — не унимается девушка.        Чан не отвечает. Смотрит мимо неё, и будто чуть гаснет. Воздух наполняется чем-то шуршащим, похожим на белый шум.       Феликсу не нравится, как это звучит. Не нравится, как Ханна стоит чуть ближе, чем нужно, и как молчит Чан. Когда они ссорятся, в них будто что-то горит слишком ярко, и становится страшно, что загорится всё остальное.       В любом случае, мирились они всегда только на пепелище. Он спешит выбросить хоть что-то, чтобы в помещение вернулся воздух:       — Часто здесь выступаете?       — Фу, нет. — девушка брезгливо морщится. — Хотели позвать тебя в местечко поприличнее, но там сложно договориться, если половина состава несовершеннолетняя.       Чан кивает и кладёт ладонь Феликсу на плечо, направляя к бару. Останавливает у барных стульев, что поближе к сцене.       — Этому ничего крепче колы. — кивает Чан бармену и тот легко соглашается.       Феликс открывает рот, чтобы возразить, но взгляд Чана предостерегающий, и он молча закрывает его обратно.       Чан хмыкает удовлетворенно.       — Умничка. — и треплет по макушке. — Минхо за тобой присмотрит, он сейчас подойдет. Не куксись.       — И что потом? — Феликс морщит нос, но уголок губ дрожит от почти-улыбки.       — Потом пойдём ко мне. Проверю, насколько ты правда фанатка. — Чан смеётся, когда разочарованное выражение лица сменяется широкой улыбкой.       Треплет по голове ещё раз и они уходят за дверь с надписью «только для персонала», оставляя Феликса одного. Мужчина за баром не задаёт вопросов и ставит перед ним стакан с колой. Феликс думает, получится ли уговорить его на что-то крепче, но понимает, что не слишком в этом заинтересован. Переводит взгляд на помещение, ища что-нибудь интересное.       Аудитория здесь смешанная. Он видит девчонок в цепях вряд-ли достигших совершеннолетия, толпящихся у сцены, видит мужчин постарше сидящих за столиками и плотоядно на них пялящихся. Пахнет мокрым деревом и сигаретами.       Действительно, не самое приятное место.       Бросает взгляд на телефон без новых уведомлений и недовольно вздыхает. Оставляет его рядом с собой, на столешнице.       Он замечает Минхо, тот выходит со стороны уборных немного растрепанный и машет Феликсу. Кидает бармену распальцовку, нечто похожее на «повтори» и садится рядом.       — Выглядишь здесь как пятнадцатилетка в бунте. — колкость беззубая, но все равно удачная, кусает за область комплексов на счёт возраста.        — Ну, считай так и есть. — он пожимает плечами, проглатывая. Единственный метод борьбы с Минхо который он придумал — притвориться, что все нормально и согласиться.       Граненый стакан стучит о стойку, бармен подталкивает его ближе к Минхо. Жидкость там светло коричневая и парень всматривается в неё, будто она может дать ему ответы на происходящее.       — Пей свою колу. — Минхо считывает взгляд неправильно и забирает бокал с бара, сразу же отпивая.        Феликс вздыхает и отворачивается, подпирая голову рукой, смотрит на сцену. Пусть думает что хочет, лишь бы отвалил.

***

      Выступление выходит классным. Девушки у сцены визжат с самого начала, но чуть позже даже самые равнодушные начинают качать головами или отбивать ритм ногой.       Они выглядят как настоящий гранж — не вылизанный, неровный, с дребезжанием и сыростью, но живой.       — Смотри, сейчас Чан соло ебнет, и полетят лифчики, — говорит Минхо. Феликс не видит его лица, но по голосу чувствует зубастую ухмылку где-то у себя за плечом.       Раздражение ползёт вверх по позвоночнику, заставляя дёрнуть плечом, отодвигаясь. Минхо шипит, но отстраняется.       И Феликс почти выдыхает, пока из толпы не летит лифчик — чёрный, с не маленькими чашечками, падает прямо к ногам Чана. Тот будто не замечает, просто играет дальше, и от этого становится почему-то ещё хуже.       Они доигрывают две последние песни, толпа ревёт, а потом группа уходит за сцену.       — А я говорил, — усмехается Минхо, отпивая из бокала.       — А у тебя в целом рот не закрывается, — огрызается Феликс. Не в шутку, слишком резко.       Минхо чуть приподнимает брови.       — А у тебя, смотри-ка, голосок прорезался. Только вот не там, где нужно, малыш.       Феликс сжимает стакан и поворачивается.       — Не называй меня так.       — А как ещё? На взрослого ты не тянешь. — Минхо наклоняется, голос становится почти тихим, но с хрипотцой. — Играешься в отношения и решил, что типа вырос?       — Ты даже не знаешь, о чём говоришь.       — О, знаю, — Минхо усмехается, но глаза холодные. — Все знают, просто делают вид, что нет.       — Хочешь объяснить? — голос Феликса дрожит, но не от страха. — Или опять будешь бросать полфразы и смотреть, как я из-за них голову ломаю?       — Не моё дело.       — Тогда зачем ты вообще лезешь? — Феликс встаёт со стула и делает шаг ближе, хотя сам не понимает зачем. — Просто потому, что не можешь не укусить?       Минхо чуть отводит взгляд в сторону, но усмешка возвращается.       — Потому что Чан, утырок, просил не вмешиваться. Но, знаешь, я твоё дерьмо терпеть не обязан.       Упоминание Чана чувствуется как нож, вскрывший шею до самой трахеи.       — Нахера ты его приплетаешь сюда?       — А кто ещё тебе скажет? Ты что-то мутишь — а разгребает, как обычно, он.       Феликс моргает. Слёзы начинают набегать на глаза.       — Я… блять, вообще не понимаю, что ты от меня хочешь.       — Я хочу, чтобы ты отъебался от Чана и перестал крутить ему яйца, — шипит Минхо, но последняя часть тонет в другом голосе.       — Воу-воу, какого хрена вы делаете? — Хан подходит быстро, встаёт между ними, хватая Минхо за плечо. Тот дёргается, но дальше не идёт.       Феликс чувствует, как напряжение внутри рвётся, оставляя после себя гул и пустоту.       — Разговариваем, — говорит он глухо, голос хрипит. — Я пойду, пока.       И спрыгивает со стула раньше, чем появится кто-то ещё, не занятый тем, что держит Минхо.       Внутри что-то скручивается в тугой узел; боль, обида и непонимание, почему всё, что он делает, всегда оказывается неправильным.        Улица кажется ещё холоднее, а окрестности тонут в сумерках. Он быстро перепрыгивает через бордюр и идёт дальше, вытирая мерзкие слезы рукавами. На холоде они колючие и обжигают щеки сильнее.       Он пинает ногой банку, потому что Минхо полный придурок. Впивается пальцами в ладони, потому что совершенно не понимает, при чём здесь Чан и что он мог сделать, чтобы заслужить такую злость.        Пугается, потому что, а ведь правда, вдруг сделал больно и не заметил? Вдруг заслужил?        В голову врывается мерзкий шёпот, и ему хочется ударить себя, чтобы прогнать этот голос. Он хлопает себя по карманам в поисках телефона; позвонить Рейчел, Чонину, да хоть запустить «Тетрис», всё, что угодно, лишь бы отвлечься. Но там пусто: телефон и сумка остались в баре, как злая шутка. Он пинает мусорный бак, потому что это всё и правда гнилая насмешка.       — Да блять. — хнычет парень, когда пальцы на ноге больно сводит. Он садится на корточки прижимая ладони к лицу; оно горит от злости и стыда.       Он дышит неровно, коротко, будто воздух рвет горло изнутри. Всё перед глазами крутится. Нестройные образы и обрывки фраз, но главное, то как Минхо смотрел на него. Как будто он ошибка, чужая, лишняя и мерзкая.       От этого становится стыдно так, что почти физически тошнит. Хочется исчезнуть, спрятаться в асфальте, стать чем угодно, только не собой.       Он машинально считает вдохи, пытается сосчитать до пяти, потом до десяти, но на «шесть» сбивается.       И всё равно поднимается только тогда, когда слёзы перестают течь, а ноги деревенеют от холода.       Он растирает плечи и собирается выйти из закутка, когда слышит Ханну. Звук её голоса будто проходит через вату в ушах, заставляет всё внутри черепа протяжно звенеть. Мир становится резким, почти режущим.       — Ликс-а! — зовёт девушка. У неё в руках его сумка и чёрная куртка, он узнаёт в ней ту, что принадлежит Чану. — Выглядишь как помойная крыса.       Это не звучит грубо в том смысле, чтобы обидеть; в её голосе слышно неприкрытое беспокойство. Феликс моргает, будто привыкает к свету, и только потом отвечает:       — Ну так, с кем поведёшься… — говорит он по привычке, голос всё ещё хриплый. Послушно просовывает руки в рукава куртки, когда она пытается одеть его. — Не хочу сейчас ругаться, даже в шутку.       Девушка с серьёзным лицом кивает, принимая это. Мнётся немного, поджимает губы неуверенно.       — Ты как?       Теперь губы поджимает Феликс, не желая говорить правду, но и не видя смысла врать. В итоге выбирает промолчать.       — Минхо придурок, он рассказал, что случилось.       — Угу.       — Он нёс херню, тебе не стоило это слушать.       — Ага.       Ханна несдержанно закатывает глаза.       — Феликс, ты, — она тяжело выдыхает. — никто не согласен с мнением Минхо.       — То есть у нас с Чаном всё-таки есть какая-то ситуация, о которой я не в курсе. — он справляется со страхом и говорит это спокойно, но внутри что-то трескается.       — Да. — уверенно говорит Ханна. — Но говорить об этом ты будешь с ним. Я здесь не посыльный.       Кажется, она замечает весь ужас, который начинает шуметь в его голове и отражаться на лице, и спешит добавить:       — Я же говорю, только у Минхо есть такое дебильное мнение на твой счёт. Больше никто так не думает, даже Чан.       — Мне не нравится говорить о том, чего я не знаю. — получается оборонительно, и он старается выдохнуть. Он знает, что она вообще ни при чём, она почти наверняка беспокоится за него. Нечестно требовать с неё ответы на такое. — Прости.       Она подходит ближе, застёгивает ему куртку под самый подбородок. Та висит на плечах мешком, но пахнет любимой ванилью и табаком.       — Да ничего. — она отмахивается, берёт его за руку, крепко сжимая, и ведёт за собой. В этот момент она с Чаном кажется почти неотличимой: та же стойкая уверенность и тонна беспокойства, спрятанная глубоко и вылезающая наружу порционно. — Минхо сказал, что ты зубастый. У меня понахватался, да?       Он понимает, что она ведёт его подальше от бара, и это успокаивает достаточно, чтобы почти искренне улыбнуться.       Он слушает как Ханна что-то рассказывает; про новую песню, про то, как у кого-то сломался усилитель, как кто-то перепутал аккорды на разогреве. Слова проходят мимо, оседают где-то на краю слуха. Выходит похоже на равномерный гул за стеной и почему-то расслабляет. Когда они доходят до перекрёстка, он тихо говорит, что дальше сам. Ханна кивает, касается его плеча и сжимает, обещает, что всё будет нормально. Он снова кивает и только потом отворачивается.       Возвращается домой он нехотя. Хочется позвонить Чонину, но тот наверняка уже спит.       Чонину милый и социально приемлемый ребёнок, и Феликс очень надеется, что его компания не влияет на него плохо. Мысль глупая, но только она получается какой-то осмысленно.       В доме темно, только полоска света пробирается через нижнюю щель двери из спальни родителей.       Отца в этот раз за столом нет, но полупустой стакан с алкоголем говорит о его недавнем присутствии. Бутылок больше, чем в прошлый раз и Феликс надеется, что тот просто перестал их выкидывать, а не выпивает это за одну ночь.       Он слышит хрипы из их комнаты, поднимается наверх быстрее; он уверен, что сейчас его схватят крепкие руки и втянут в стену, замуровав навсегда внутри.       Это именно то, что он чувствует находясь здесь. Как цепкие пальцы его родителей впиваются ему в кожу, выворачивают наизнанку и набивают плюшем, чтобы оставить его таким же, как интерьер внутри дома. Идеальным, без изъянов.       Он запирается изнутри. Комната Рейчел как свежий воздух, внутри пыльно и разбросаны вещи, но это именно то, что позволяет ему дышать.       Он переодевается, тревожно зачесывает волосы назад.       Звонит Чану только когда колючие слова тонут в животе. Он не хочет на него злиться, им просто нужно всё прояснить.       — Привет, Ликс. — тепло, мягко как и всегда. Феликс старается различить волнение или что-то ещё, но голос на той стороне выверен до мелочей.       — Привет.       Они молчат. Феликс кусает щеку изнутри, пытаясь справиться с напряжением. Чан молчит, но он уверен, что тому есть, что сказать. Этого он тоже не понимает.       — Можем поговорить? — получается тихо, излишне честно для человека, боящегося услышать отказ.        Он ловит долгий вдох через динамик.       — Конечно.       Феликс садится на кровать, чувствуя как тело начинает мелко трястись. Это маленькое облегчение, но это не решает главную проблему. Он заставляет себя напрячься снова.       — Минхо сказал, что между нами что-то произошло.       — Минхо любит драматизировать. — бросает Чан легко. Это успокаивает, но ничего не проясняет. Тревога продолжает копошиться в голове.       — Минхо буквально последний человек, который бы устроил драму на пустом месте.       — Веришь ему больше, чем мне? — он слышит как Чан коротко смеётся и звук щекочет ухо.       Он знает, что это не претензия. Чан просто слегка тычет в синяк, чтобы понять насколько он болит.       — Ты несёшь бред. — улыбка мягко растягивает губы. Он отползает назад, чтобы упереться затылком о стену и глубоко выдохнуть. Он сдувается как воздушный шар, тревога смиренно покидает его.       — Да. — соглашается парень. Динамик шуршит, выдавая перемещение, чужой голос слегка хрипит в унисон. Лёг на кровать, наверное.       Феликс молчит ещё немного. Прижимает телефон плечом, чтобы было удобнее играться с серебряной цепью на запястье. Понимает, что успокоился полностью после второго десятка ровных вдохов и выдохов с той стороны.       — Ты не расскажешь мне, что именно произошло?       — Ммм, — тянет Чан задумчиво. Феликс может видеть как тот поджимает губы, прикусывая нижнюю губу и поднимает взгляд к потолку. Он всегда так делает. — Сейчас не самый удачный момент.       Феликс хмурится и недовольно поджимает губы, но принимает это стойко. Он этого ожидал, вытягивать что-то из Чана никогда не было легким вариантом.       — Ладно. — соглашается, стараясь звучать нарочито просто. — Но я записал тебя в должники, ты же понимаешь?       Чан на той стороне тепло смеётся.       — Отправишь ко мне коллекторов если просрочу?       — Да. Скажу им похитить Берри.       — Ты просто ужасен, Феликс.

***

      Ситуация сложным комком из чувств оседает в нем, но он старается не зацикливаться. Чан все ещё рядом, встречает его со школы вместе с Ханной, стабильно доказывает, что между ними ничего не сломалось. Обнимает крепко, путается пальцами в осветленных прядках. И смотрит долго, внимательно, как пес на привязи, терпеливо ждущий хозяина.       Феликсу, когда Чан на него так смотрит, очень сильно не нравится, поэтому он выбирает путь насилия, кусается и щипается, чтобы это печальное, почти душное тепло сменилось смехом и криками.       И, кажется, понимание того, что имел в виду Минхо медленно его настигает.       С Соён он говорит об этом осторожно, используя позывные вместо имён, ругается больше обычного, а в конце робко, почти шёпотом спрашивает, что ему делать.       Соён, видимо с понятием робости не знакомая совсем говорит прямо:       — Настучать по тыкве, конечно. — без уточнения, кому именно.       — Не знал, что психологи могут рекомендовать применять насилие.       Соён улыбается, мягко поглаживая Чунхи, уютно свернувшуюся у неё на коленях.       — Конечно нет. Но у меня и диплома пока нет.       Феликс смеётся, ненадолго отпуская напряжение. В итоге она советует не давить, а сначала оценить, на что у него хватит сил. Он имеет право требовать ответы, если они нужны, но должен быть готов к тому, что Чан может их не дать. Напоследок она кидает ссылку на антистресс-игрушки и говорит, что он справится.       В тот же вечер он выбирает одну. Долго отговаривает себя от покупки кролика, подозрительно похожего на Минхо, — уж слишком весело было бы выдавливать ему глаза.       В итоге оплачивает жёлтого цыплёнка: безопасный, нейтральный, не вызывающий вопросов о странной сублимации.       Цыплёнок милый и теперь висит на его джинсах. Ханна оценивает дизайнерское решение, а Рейчел поочерёдно тискает игрушку и его лицо, громко пища.       О вечеринке Джисона вспоминает за час до начала, когда в общей группе Ханна спрашивает, где они встретятся. Он резко поднимается с кровати, собирается наспех. Его мышцы ощущаются деревянными.       Он так сильно не хочет туда идти, потому что это тусовка Джисона, а значит и Минхо там обязательно будет. Значит, там будет и Чан, с которым они так и не поговорили.       Но Чан это всегда причина пойти, даже если у них есть некоторые сложности.       Именно эту мысль он крутит в голове когда подходит к двери, за которой слышна громкая музыка. Людей в этот раз гораздо больше чем он успел привыкнуть и ему почти больно от того как все кричат, перекрикивая музыку.       Знакомых лиц не находится даже после второго круга по дому. Он встаёт у лестницы, где музыка немного тише, а толпа людей не пытается утянуть его в центр и достаёт телефон.       Он репетирует в голове плаксивое сообщение, когда чьи-то руки опускаются ему на плечи и прижимают к себе.       — Я давно тебя не видел. — ноет Хёнджин у самого уха. Это, конечно лучше любого незнакомца, но все ещё не то лицо, которое он хотел бы видеть.       — И тебе привет.       Хёнджин поворачивает парня к себе и улыбается, ну губах играет дружелюбие.       — Не ожидал ещё хоть раз увидеть тебя без поводка.       — У тебя странные шутки. — от парня перед ним тянет чем-то противоречивым: лёгкое ощущение безопасности смешанное с ножом у печени. Не то чтобы он до конца понимал, что это должно значить.       — Нормальные, — усмехается Хёнджин, — Просто Чан не похож на человека, который отпускает. Ты сбежал? — он смеётся и прищуривается, будто разгадывает головоломку.       — Я просто его пока не нашёл.       — Значит, все таки плохой хозяин.              Это все ещё странно, но достаточно смешно чтобы выпустить осторожную улыбку. Он легко бьёт Хёнджина в плечо.       — Фу, заткнись. — просит Феликс.       — Поддерживаю, — раздаётся сбоку. Без лишних приветствий тёплая рука обвивает его плечи, прижимая ближе.       Феликс сразу сдаётся и жмется в ответ, вдыхая аромат кожи и терпкого парфюма.        — Ну хватит дуться, — просит Хёнджин, — Мы просто веселимся, отпусти его со мной выпить.       Феликс не понимает с кем именно заигрывает Хёнджин, но чужие руки, которые к нему тянутся, Чан отекает, шлепая прямо по кистям.       — Ммм, нет. — и он уводит Феликса к диванам в углу гостиной и тот не находит в себе и грамма желания сопротивляться. Хёнджин весёлый, но рядом с Чаном играть в чужие игры не хочется.       Зачем, если есть та, что куда интереснее?       Чан протягивает ему стакан; пахнет сладко и алкоголь едва улавливается. Наверное, самое трезвое, что здесь можно найти.       — Выглядишь как дракон охраняющий принцессу.       Чан смеётся.       — Тогда ты слишком довольный для пленницы.       Феликс не собирается этого отрицать, он аккуратно укладывает свою голову на крепкое плечо.              Чан молчит, задумчиво осматривает гостиную чтобы после вернуть внимание на Феликса. Ухмыляется краешком губ и ужасным образом подстрекает, когда открывает рот.       — В любом случае контроль в моих руках звучит лучше, чем у какого-то принца. — он смеётся. Слабая попытка сохранить грань — вся их игра держится на ставках. Феликс не успевает подумать о цене, когда бросает:       — Знаешь, Хёнджин говорил что-то про поводок, но тебе бы больше подошёл намордник.       Чан вскидывает брови и Феликс ведёт носом вниз, пряча лицо в чужом плече. Вроде, он может так делать.       Чан снова смеётся, ласково треплет Феликса по волосам, путая пальцы в отросших корнях и тянет вверх, поднимая его голову совсем слабым усилием.       — Всё, прекращай баловаться. — он отпускает его голову обратно и подборок снова плавно опускается на плечо, но рука остаётся гулять в волосах.       На языке крутится ещё с десяток острот, но они ощущаются лишними. Его всегда удивляло как Чан умудряется тонко чувствовать эту грань, когда игра превращается в поле битвы с грандиозными потерями и не допускать этого.       Феликс дует Чану в шею, сбивая темную прядку в сторону.       — Как у тебя дела с группой? Ханна говорит ты хочешь записать альбом.       Чан дёргается от щекотки и с готовностью включается в новую тему.

***

      Новый день, как и череда предыдущих оказываются сложными: слишком много тестов, грубых одноклассников и давящая тишина в доме. Это похоже на то самое мгновение до взрыва, только проблема в том, что любая секунда пока этот взрыв не произошёл - секунда до. Ожидание действует на нервы сильнее самого страха.       Именно об этом он думает, пока поджидает Чана у ворот школы. Тот должен встретить их с Ханной, как делает это обычно, с одной лишь деталью: Ханны не будет. Она ушла десять минут назад с хихиканьем и возгласом о том, что выиграла ставку.       Феликс решил не спрашивать.       Чонин тоже ушёл. Потрепал по плечу и ушёл домой, играть в какую-то новую игру. Никакой поддерживающей речи или подсказки, что делать.       Лучшие, блин, друзья.       С их последнего разговора прошло несколько недель, но Чан так и не поднял эту тему. Смотрел странно, иногда подолгу, но молчал, будто в ожидании. Жаль, только не говорил, чего именно ждал.       Поэтому Феликс здесь, на полупустой парковке, трясущийся на холоде, пока на улице вовсю чирикали и грелись на солнышке птицы.       Если Чан ничего ему так и не ответит, он, наверное, не сможет не расплакаться от напряжения. И от ужаса тоже.       Он замечает его издалека. Шапка натянута почти до бровей, но волосы вьются на концах, будто сбегая от ткани.       Боже, это будет позором всей его жизни.       Чан улыбается тоже, очень быстро находит парня взглядом. Расставляет руки для объятий и ловит в них Феликса, когда тот делает шаг на встречу. Руки Чана на чужой спине смыкаются в замок, и парень придаёт этому жесту больше значения, чем когда либо.       — А где эта? — спрашивает Чан, оглядываясь по сторонам. — Только не говори, что у нас опять какие-нибудь квесты. Я еле живой после репетиции.       Уставшим от музыки он не выглядит, а вот от выходок сестры - вполне.       — Не, сегодня без квестов. — он скребет асфальт носком ботинка, разбивая кучку налетевшего мусора. — Я её попросил уйти.       — А, — тянет Чан непонимающе. Хмурится, задумывается, а потом снова тянет. — А…       Выглядит это настолько глупо, что внутри Феликса трескается последняя линия обороны — со звуком, похожим на бессмысленный набор букв, написанных капсом.       — Мы поговорим? — спрашивает Феликс, пытаясь перебить звук собственного сходящего с ума сердца. Это так страшно; он опускает глаза вниз, но тут же поднимает их обратно, чувствуя необходимость следить за реакцией парня.       Он копается в себе ища ту самую смелость, которая заставила его это устроить, но находит только пепел, развеянный ветром.       — Конечно. — кивает Чан спокойно, как и всегда. И лучше бы он отказался, потому что у Феликса нет слов для дальнейшего разговора, но Чан водит взглядом по его лицу в поисках чего-то, какого-то ответа. Словно тоже не решается поднять эту тему и ждёт, ждёт, ждёт.       — О чем тогда говорил Минхо?       Чан усмехается и сдерживается от того, чтобы закатить глаза.       — Ты правда это хочешь спросить?       — Нет. — и мотает головой, потому что это совершенно не то. По крайней мере, не первостепенно важное.       Чан поднимает подбородок, не поторапливая, но призывая наконец высказаться.       — Я просто хочу… — он запинается, перебивает сам себя. Звучит как нестройный хор голосов в детском саду. — Это всё непросто.       Чан кивает, но взглядом задерживается на чужом лице. Соглашается, но все ещё настойчиво вытягивает слова из чужого рта.       — Что непросто? — переспрашивает, зная, что обнажает и выворачивает чужую душу. С нежностью, чтобы не порвать, но занятие это, само по себе было болезненным.       — Ты. — говорит Феликс и это почти признание, почти то, что он должен сказать, так близко к правде как никогда ещё не было.       Чан молчит. Долго. Делает несколько полных вздохов, переводит взгляд на чужие дрожащие руки и возвращается к лицу.        — Что «я»?       Это не вопрос, а ловушка. С заточенными железными наконечниками, с землёй ещё не впитавшей в себя прошлую кровь.       — Ты… издеваешься? — спрашивает Феликс и, наверное, именно так смотрят котята которых ты запихиваешь в мешок, перед тем как утопить в реке.       — Боже, Феликс, нет. — Чан широко раскрывает глаза, делая шаг ближе. Получается довольно не сдержано и он стонет, давя подушечками пальцев на глазные яблоки. — Нет, я просто хочу чтобы ты использовал рот и сказал мне нормально.       Это и облегчение, и не совсем, и ему уже так сильно хочется снять эту удавку с шеи, что он опускает лицо вниз и сжимает кулаки.       Губы очень стыдно и очевидно дрожат.       — Ты мне нравишься. — он не успевает моргать, слёзы на глаза набегают слишком быстро; они собираются на зрачках и срываются вниз. — Нормально сказал? Или как-то ещё изъебнуться нужно чтобы ты понял?       Феликс не видит чужого лица и посмотреть тоже не может. Стыдно так сильно, что хочется проглотить свой язык и никогда больше не разговаривать.       Чан шуршит кроссовками и подходит ближе, Феликс видит носки его обуви и улавливает горький парфюм.       — Я был дал тебе больше времени, зачем было так торопиться то? — выдыхает Чан тихо, осторожно обхватывая чужие плечи. — Ну, посмотри на меня. — его голос подрагивает, но старается оставаться ласковым.       Феликс шмыгает носом, вытирая нос рукавом кофты и поднимается. Надеется, что соплей на его лице нет.       Это было бы просто унизительно.       — Офигенно ты дал мне больше времени, когда постоянно переспрашивал.       Чан улыбается мягко, но лоб хмурится и эмоция выходит смазанной.       — Ну ты же уже начал, было тупо останавливать тебя посередине признания.       Феликс хмурится и бьет Чана в плечо.       — Ты ведёшь себя как придурок.       — Только чтобы тебе не было так неловко. — он хмыкает, слова напитанные насмешкой идут в разрез с мягкими пальцами, поглаживающими линию челюсти.       Феликс ластится под прикосновение и смотрит в ответ, наконец-то прямо, желая получить все ответы.       — А ты?       — Что «я»?       Феликс закатывает глаза так сильно, что начинает болеть голова.       — Я тебе нравлюсь?              Чан смотрит на него как на идиота, двигает пальцы с подбородка на челюсть. Улыбается так, как улыбаются душевнобольным.       — Ага. Очень. — кончики пальцев гладят веснушчатую щеку, ладонь фиксирует, не давая возможности отвести взгляда. — Ещё немного тупых вопросов или я могу тебя поцеловать?       Феликс хнычет, потому что нет, медаль за самое плохое признание в жизни он отдаёт почётно Чану. Он никогда не думал, что на признание можно ответить ебучим «Ага».       Он хочет сказать об этом, но Чан перебивает его лучшим из способов.       Его губы мягкие. И нос у него огромный, он грубо вжимается в щеку, когда Феликса тянут ближе. И пахнет Чан настолько вблизи, в сотню раз лучше, вкуснее, чем духи на рубашке после долгой носки.       Ладонь с щеки пропадает, она перемещается на блондинистый затылок и продолжает тянуть на себя; приходится за этим движением тянуться вверх, вставать на носочки и держаться за чужие плечи.       Феликс успевает только нервно выдохнуть в чужой рот, когда Чан думает отстраниться. И потянуться обратно, уже сам.       Это во много раз приятнее, чем те фантазии, которые крутились в его голове перед сном. Или те неловкие мысли, когда он залипал на чужие губы. Они мягче, отзывчивей и Феликс не сдержанно кусается, сжимая нижнюю губу между зубами.       Чан выдыхает носом; получается удивленно и ярко, с ноткой восторга.       Касается губами ещё несколько раз, перед тем как отпустить. Или отцепить; у Феликса белеют костяшки от того, как сильно он сжимал чужую толстовку.       Чан смотрит внимательно, придирчиво поправляет светлые волосы за уши, чтобы провести пальцами за ушной раковиной и спуститься к уголкам челюсти.       — Порядок? — звучит просто. Феликс слышит в этом тихое беспокойство.       Феликс думает, что, возможно, Чан тоже каким-то своим странным способом пытается справиться с эмоциями.       Поэтому кивает и старается улыбнуться.       Чан эту попытку поддержать засчитывает, переплетает их пальцы и тянет в сторону аллеи. Дом Феликса в другой стороне и он чувствует невыносимое облегчение, от возможности ничего не объяснять.       Но кое-что он все же хотел бы услышать.       — Мы теперь встречаемся?       Чан все таки закатывает глаза и тянет за собой, бросая через плечо:       — Даже не пытайся, я не буду целовать тебя из-за каждого тупого вопроса.       Он толкает Чана плечом когда догоняет, все ещё сцепленные руки не дают ему уйти далеко.       Смех у них получается очень теплым; Феликсу наконец-то не холодно в этот весенний день.