«Ху Минг Легенда о Белом лисе»

Ху Минг наткнулся на эту книгу в самом заброшенном, покрытом паутиной углу лавки. Обложка из седой, иссушенной временем кожи неприятно холодила пальцы, а название «Легенда Белой Лисицы» было вытиснено грубо, без малейшего указания автора. Книги без имени создателя всегда пахнут либо великой тайной, либо подлым, кулуарным предательством. Он открыл страницу. Сухая бумага жалобно, надрывно хрустнула под пальцами, и с первых же строк на него повеяло жутким, торжествующим холодом. Автор не просто описывал события — он смаковал их, упиваясь каждой деталью. В книге рассказывалось о маленьком мальчике. Он был хрупким, тонкокостным, с лицом бледным, как речной жемчуг, и глазами цвета расплавленного янтаря. Его приютила семья местного мясника, но то, что поначалу казалось им благословением небес, быстро превратилось в дремучий суеверный ужас. Дальше текст с пугающей, анатомической детальностью описывал будни в доме бойни. Дом мясников дышал тяжелой, обыденной жестокостью. Главы кишели описаниями того, как ребенка морили голодом в темном подвале, пропахшем тухлой кровью и сыростью, как тяжелая, испачканная в жире рука отчима раз за разом обрушивалась на худые плечи, оставляя багровые, сочащиеся сукровицей полосы. Текст фиксировал каждый глухой удар, каждый хруст ломающихся хрящей и падение ребенка на грязный соломенный настил. Отрезанные свиные головы с пустыми глазницами, валявшиеся под ногами, казались мальчику единственными свидетелями его бесконечного, голодного забытья. Неизвестный наблюдатель, писавший это, словно получал извращенное удовольствие, методично фиксируя, как капля за каплей гаснет свет в глазах существа, которое просто отчаянно хотело жить. Ху Минг почувствовал, как его челюсти сжимаются до глухой боли, когда дошел до описания ночи падения. Местные суеверия взяли верх: «семья» решила очистить дом от «проклятого подкидыша». Пьяный мясник и его сыновья подняли спящего, ничего не понимающего ребенка посреди глухой ночи и, словно мешок со старыми костями, поволокли к обрыву. Как мальчик хрипел от удушья в грубых руках, как его, беспомощного, швырнули в черную бездну с вершины горы. Камни в описании казались физически острыми — они рвали детскую кожу, ломали ребра при падении, а восторг автора от этого чудовищного «очищения кровью» вызывал подкатывающую к горлу тошноту. Но книга вела дальше — к травнику Луню. Этот старик с тихим голосом и мозолистыми руками, намертво пропахшими мятой и высушенным чабрецом, стал для искалеченного мальчика единственным щитом в этом мире. Он по крупицам собирал сломанное тело ребенка, учил его распознавать целебные коренья, лечить чужую боль и, вопреки всему, верить в человеческое добро. Но финал этой хрупкой надежды был залит густой, чернильной кровью. Строки на следующей странице буквально ревели от ярости человеческой толпы: «Порождение зла! Демонический прихвостень! Чудовище!». Те самые крестьяне и городские обыватели, которых старый Лунь годами безвозмездно исцелял от смертельных недугов, теперь с животным, безумным азартом требовали его немедленной казни. Нашелся подстрекатель, обвинивший травника в укрывательстве беса. Мальчика намертво привязали к деревянному столбу посреди раскаленной от зноя площади, грубо заставив смотреть на плаху. Автор подробно зафиксировал, как старый, седой учитель в порванном халате смиренно встал коленями в дорожную пыль, как тяжело ухнул под вопли толпы палач и как тяжелый, покрытый зазубринами меч с глухим стуком опустился на его шею. Для ребенка в этот миг вселенная перестала существовать, погрузившись во тьму. Град острых камней, гнилых овощей и тяжелых палок, мгновенно полетевших в привязанного к столбу мальчика под улюлюканье и дикий хохот толпы, приносил сильную физическую боль. Но удары по телу были ничем по сравнению с тем, как заживо, в полную труху рассыпалось его маленькое детское сердце. Единственный человек, который подарил ему право быть собой и просто дышать, теперь лежал обезглавленный в придорожной грязи. У ребенка не было слез — из разбитого лба текла теплая кровь, смешиваясь с пылью на щеках, а в горле застрял лишь глухой, предсмертный хрип, который никто из этих монстров так и не захотел услышать. В ту кошмарную ночь в нем что-то окончательно, с хрустом сломалось. Из этой жуткой, звенящей пустоты разбитого детского сердца внезапно родилась Сила — мертвенно-белый, слепящий свет, леденящий и первородный, словно иней на могильном камне посреди глухой зимы. Толстые железные оковы на его запястьях с глухим звоном лопнули, разлетаясь на куски, и вместе с ними навсегда оборвалась последняя тонкая нить, связывавшая его с человечеством. Город содрогнулся до самого основания, когда по его кривым, охваченным паникой улицам начала бродить бесплотная белая тень, оставляя за собой лишь запах пепла и первобытного, парализующего страха. Люди гибли, даже не успевая закричать, задыхаясь в этой внезапной арктической стуже. Прошло долгих сто лет. Ху Минг с сухим хлопком закрыл книгу. Его бледное лицо оставалось абсолютно неподвижным, словно высеченным из цельного куска холодного мрамора. Те детские слезы давно превратились в толстый вековой лед, который не способно было растопить ни одно солнце. Но внутри, глубоко под ребрами, впервые за столетие остро кольнуло забытое, опасное чувство — ледяной азарт хищника, вышедшего на след. «Кто посмел выставить мою самую страшную боль на всеобщее обозрение? Кто этот невидимый свидетель, который с таким упоением упивался моей агонией?» — эта мысль жгла внутренности сильнее любой боевой магической печати. Тщательно скрывая едва заметную, едва уловимую дрожь в пальцах, Ху Минг спрятал книгу под плащ и покинул лавку. Чтобы найти концы этой грязной истории, ему нужно было копать в самых закрытых архивах столицы. Он направился в сторону знаменитого квартала книжников. Ху Минг медленно шел по мощеной улице Ученых, где рядами тянулись старинные лавки, а из открытых окон доносился монотонный гул голосов, зазубривающих каноны. Воздух здесь был удушливым, плотным, насквозь пропитанным запахом прегамента, древесной стружки и сушеного чернильного камня. Внутри царил полумрак. Старый Знавец, казалось, буквально врос в колоссальные, уходящие под потолок густые груды пожелтевших свитков. Мужчина медленно, со скрипом поднял голову, поправил пальцем     дымчатые хрустальные линзы и впился пристальным взглядом в глубокие, как заброшенные колодцы, янтарные глаза вошедшего юноши. Ху Минг подошел ближе и, безупречно соблюдая утонченный столичный этикет, сделал легкий, уважительный поклон. — Приветствую вас, почтенный мастер. Я ищу след одной редкой рукописи, — вежливо и ровно произнес он, но в его бархатном голосе проскользнула та самая леденящая сталь, которая заставила старика внутренне подобраться. — В нашей столице есть еще две крупные закрытые библиотеки, молодой человек, — медленно, словно несмазанная телега, скрипнул старик, перебирая пальцами четки. — Но если ты ищешь нечто по-настоящему редкое…. Тебе нужно держать путь на север, в суровую Сюли. Именно там, в полуразрушенных подземных хранилищах, до сих пор покоятся древние свитки, которые изначально никогда не были предназначены для простых человеческих глаз. — Где именно в Сюли мне искать эти архивы? — тихо спросил Лис. Старик на мгновение замер. Его высохшие пальцы перестали перебирать четки, а в глубоких складках лица залягла тяжелая, зловещая тень. Знавец наклонился ближе к Ху Мингу, и его дыхание пахнуло горькой полынью. — Тебе нужно держать путь на самый север, на суровый кордон Сюли и Яньшаня, — глухо, почти беззвучно проскрипел старик. — Там, прямо посреди военного гарнизона, у подножия Серых скал, стоит Павильон Опавшего Пепла — заброшенное книгохранилище.