Плачь героя (A Hero's Lament)

Над ним жужжали яркие флуоресцентные лампы, от которых щипало в едва открытых глазах. Плитка под ним была холодной и мокрой, вода пропитывала его штаны и отнимала тепло. По крайней мере, то немногое, что у него осталось. Дрим чувствовал холод, слишком сильный холод, и, по правде говоря, поначалу это было единственное, что он ощущал. Затем он почувствовал боль в суставах, когда попытался принять более удобное положение. Спина болела от неудобной позы. В голове стучало, а в горле будто натерли наждачной бумагой. Тем не менее он чувствовал знакомую пульсацию своего Дара в мышцах, где она всегда была, но не ощущал никакой затяжной боли. Почему-то это удивило его больше, чем осознание того, что он жив. С другой стороны, Дрим слишком привык избегать смерти, чтобы она его сильно беспокоила. Даже если он не понимал, почему остался жив. По обеим сторонам от него ощущалась странная тяжесть, и зрение его было каким-то странным. Странным было то, что он не мог дать другого определения, кроме как «странно» и «неправильно». Неправильно, как медленные удары его невероятно бьющегося сердца. Дар, казалось, перестраивался, и Дриму пришлось бы самому выяснять, где он находится. Если бы ему повезло, то это была бы медицинская лаборатория, которую Комиссия героев, похоже, оборудовала специально для него. Что-то о защите его личности? Сделав глубокий вдох и задержавшись из-за того, что на нём не было маски, Дрим заставил себя сдвинуться с места. Отсутствие маски, вероятно, не вызывало беспокойства, но вот его положение… нет, Дрим не мог этого объяснить, пока не понял, где находится и может ли… О… Дрим откинулся назад, затем снова наклонился вперёд, опустившись на колени, и снова откинулся назад с каким-то странным восхищением. Это движение не… не причинило боли. Конечно, было больно, и в спине, и в лёгких, которые расширялись с каждым вдохом, но не было… этого покалывания. «Покалывание» — не самое подходящее описание, учитывая, что с точки зрения логики это были осколки так и не зажившей костной ткани, которые впивались в его мышцы и медленно разрывали его на части. К этому ощущению он привык и мог его игнорировать, но его больше не было. Облегчение… замешательство? Что-то наполнило его, лёгкое и воздушное, и от этого в глазах появилось странное тепло. Это было то, с чем он жил так долго, что он… он не знал, как относиться к тому, что этого больше нет. Это не значит, что он хотел, чтобы это вернулось. Дрим сомневался, что кто-то хочет испытывать хроническую боль или это изнуряющее чувство усталости, которое пронизывает каждую клеточку тела. Но он также не знал, как жить без этого, по крайней мере, не знал наверняка. Но это… это сейчас не имеет значения. Он находится в странной, незнакомой обстановке, и сейчас не время сокрушаться из-за внезапного улучшения физического состояния, с которым не могут сравниться даже самые престижные целительные Дары. Он подумает об этом позже. И, возможно, у него случится нервный срыв, которого никто не увидит. Упрямо вытирая глаза, Дрим встал и… стал свидетелем второго самого странного события в своей жизни. Первого? Нет, первым, безусловно, была та встреча с Джокером, которая закончилась плохо. Единственная встреча, которая закончилась для него плохо. И всё же он злорадствовал каждый раз, когда видел его. Теперь, если бы Дриму пришлось объяснять, почему он только сейчас понял, что у него есть лишние конечности, он бы не знал, что сказать. Лучшее, что он мог придумать, чтобы объяснить это самому себе, — это то, что они каким-то образом ощущались правильно, так, будто им там самое место. Они ощущались естественно, но это было не естественно. Он поскользнулся на гладкой мокрой плитке и, спотыкаясь, двинулся вперёд. Он оказался в маленькой комнате, напротив которой была дверь. Плитка была в пятнах, обои отклеивались, а душ справа от него выглядел так, будто его давно не чистили. Но вода не текла, как он быстро выяснил, прислонившись к раковине. Локти внезапно стали влажными и соскользнули с гладкого фарфора. Дрим едва успел удержаться от неловкого падения. Серьезно, он в незнакомом месте и в чужом теле, и он спотыкается? Как неловко. Раковина была переполнена. Внутри лежали какие-то документы, похожие на удостоверения личности. Дрим с трудом узнал в них какой-то вид государственного документа. Проще всего было определить номер социального страхования. Чернила растеклись, и цифры были едва различимы. Всё остальное, похоже, было испорчено. Всё было скомкано, как будто кто-то пытался засорить раковину и затопить дом. Всё, что уцелело, — это пластиковая карта, защищенная футляром, к которому был прикреплен прочный на вид материал, из чего можно было сделать вывод, что карту предполагалось носить на шее. Кран скрипнул, когда он его выключил, погрузив комнату в холодную тишину. Лишь медленное падение капель воды на пол заполняло пустоту. Карточка была простой, грязно-белого цвета с зелёной полосой вдоль короткой стороны. На ней была написана простая информация, которая, вероятно, предназначалась для быстрой идентификации. Чем конкретнее информация, тем сложнее её украсть. Вверху было написано «Клэй Хендриксон». Сбоку, рядом с зелёной полосой, были указаны возраст, рост и вес. На противоположной стороне было просто написано «паук». Внизу справа была зелёная буква «E», последняя черта которой опускалась вниз, образуя странную фигуру, похожую на галочку. Если верить карте, Клэю Хендриксону было 23 года, его рост составлял 2,24 метра, а вес — около 127 килограммов. Довольно высокий, но хозяин Дрима был демоном ростом в два с половиной метра, сотканным из теней. Он не знал, как магия делает это, но не задавал вопросов. Его Дар гудел в ушах, обрабатывая информацию. Должно быть, он уже приспособился к телу. Может быть, поэтому дополнительные руки перестали казаться ему странными? Или, по крайней мере, не такими уж странными. Дрим всё ещё не знал, что с ними делать. Сейчас он скрестил их на груди. Почему-то, когда он поднял взгляд и посмотрел в запотевшее зеркало, это только укрепило его в том, что происходило в его, по общему признанию, потрясённом сознании. С какой-то отстранённой ясностью он убрал назад платиновую чёлку, чтобы как следует себя рассмотреть. «Паук», должно быть, был… Даром этого тела? Или, может быть, тем, что обозначалось буквой «Е», раз Дрим знал, что у него всё ещё есть его Дар. Он был связан с его душой, так что, конечно, он остался. Так почему же у него был ещё и Дар этого тела? Если не потому, что «Паук» был таким… физическим, то он не знал, как такое возможно. Трудно избавиться от лишних рук. Ещё более странным было то, что у него было… восемь глаз? С тёмно-зелёными склерами и гораздо более яркими зелёными зрачками. Яркий оттенок чем-то напоминал ему цвет, который ассоциировался с его даром. Откинув чёлку, которая полностью закрывала его глаза, Дрим глубоко вздохнул. Нет, почему-то именно глаза меньше всего его пугали. Он провёл рукой по лицу и прислонился к двери. Холодное дерево пропиталось влагой через его зелёный свитер. Было ли это какой-то странной кармой, что у незнакомца, чьё тело он только что занял, тоже была зелёная цветовая гамма? Похоже, это было единственное, что у них было общего. Клэй был бледным там, где Дрим был загорелым, и со светлыми волосами там, где Дрим был темноволосым. О, и он был примерно на 30 сантиметров выше Дрима. Он сполз по двери, не обращая внимания на то, что его ноги оказались в луже под раковиной и он обо что-то ударился. Его штаны уже промокли от того, что он сидел в этой луже. Или это были штаны Клея? Так кто же он теперь — Дрим или Клей? Конечно, Дрим — это всего лишь прозвище, которое дала ему Комиссия Героев, но они не дали ему настоящего имени. Просто «Дрим», или «Герой», или иногда «Проект питомец», что бы это ни значило. Но Клэй был буквально именем мёртвого парня. Он ведь должен был умереть, верно? Не в теле Дрима? О чём он говорит, тело Дрима — это пепел, сажа и всё, во что превращалось тело, когда Танатос прикасался к нему своим даром. Клэй, наверное, тусуется в загробном мире, или в пустоте, или где там ещё бывают люди после смерти. Вот только он не мог воспользоваться ничем другим, разве что подделать удостоверение личности государственного образца. Но разве Дрим на это пойдёт? Это незаконно и аморально, и… кого он обманывает? Он и похуже делал «под прикрытием» для Комиссии Героев, даже если это было ради всеобщего блага. Возможно, это просто ради… выживания. Комиссия Героев заботилась о его выживании, так что и он должен. В основном ради публики. Дрим проигнорировал эту мысль с той же лёгкостью, с какой игнорировал всё остальное. Он снова достал удостоверение. Найти пластик было не так уж сложно, а его Дар должен был справиться с имитацией подписи, учитывая, сколько Дрим практиковался. Он перевернул удостоверение и… тут же отказался от этой идеи. Дрим мог подделать остальную часть идентификатора, но он не мог справиться с QR-кодом. Тем более что у него не было возможности проверить, куда тот ведёт. Так что это было либо имя умершего парня, либо…либо ничего. Стать беглецом? Об этом не могло быть и речи. Натянув повязку на голову, Дрим позволил идентификатору упасть ему на грудь. Это было странно, неправильно, но в то же время привычно. Как и все остальные глупости, которые случались с ним с тех пор, как он очнулся. Всё было окутано лёгким туманом, а тело сковывал холод. Снова наклонившись вперёд, Дрим начал вставать, но тут заметил то, во что попал его ботинок. Предмет покатился и застрял между мусорным ведром и стеной. Цилиндрическая пластиковая банка была холодной на ощупь, как и всё остальное. На флаконе мелким шрифтом были написаны медицинские термины, которые он не до конца понимал. Что бы это ни было, оно было пустым и, к сожалению, давало представление о том, что случилось с Клэем. Может, и не почему, но точно как. Банка с грохотом упала на дно мусорного бака, и звук эхом разнёсся по комнате. Передозировка, которая, возможно, объясняет, почему Дриму трудно дышать и почему у него двоится в глазах. Он сомневался, что это из-за того, что у него стало больше глаз, ведь наличие большего количества рук его не слишком тяготит. Что-то… пустое и мрачное зашевелилось у него в груди, когда он посмотрел на банку. Дрим не привык к таким чувствам, по крайней мере, не в такой степени. Это не было тяжёлым чувством, как горе, скорее оно разливалось и… висело в воздухе, как туман. Неужели это и есть горе? Раньше ему никогда не позволяли горевать. Дрим неохотно отступил назад, ударившись о стену. Идти было странно и неустойчиво, но он всё равно это сделал: открыл дверь и вышел из маленькой, слишком маленькой комнаты удушающей ванной. Его Дар ожил, чтобы поддержать его. Он уже не в первый раз радовался тому, что его Дар работает на основе мышечной памяти, потому что он был не в том состоянии, чтобы думать о ходьбе, когда его мозг, казалось, отставал. Эта память привела его к кровати. Двуспальная кровать с мятыми простынями и одеялами, сползающими на пол. Комната была в таком же плачевном состоянии, как и ванная. Квартира-студия с такими же ужасными обоями, на одной стене напротив кровати были пятна. На полу валялись осколки стекла и телефон, лежащий экраном вниз на деревянном полу. В студии были небольшая кухня, единственный стол с одиноким стулом и закрытым ноутбуком, а также унылый потрёпанный диван. Никаких личных вещей. Ну, кроме комода слева от кровати. В террариуме на кровати сидело существо, похожее на паука, и довольно пугающе смотрело на него. Сверху было нацарапано белым маркером, но Дрим не смог бы разобрать почерк, если бы не подошёл ближе. Рядом лежала стопка смятых бумаг — улики? Дрим встал и, шатаясь, направился к нему. Он привык к ощущению оторванности от тела, которое возникало, когда его Дар брал на себя большую часть контроля над моторикой. Его разум был сосредоточен на бумагах. Он не думал ни о ванной, ни о Танатосе, ни о самоубийственной миссии Комиссии Героев. Не думал. Что ещё хуже, когда он перевернул бумаги, оказалось, что это завещание. Держать их в руках было… мерзко, за неимением лучшего термина. Отвратительно и безлично, но… что-то в Дриме нуждалось в том, чтобы их прочитать. Нужно было узнать больше о том, что произошло. В завещании было всё как обычно, может быть, он не очень хорошо разбирался в чтении завещаний. На самом деле, он никогда раньше этим не занимался. Хотя Дрим был умным, он не был юристом. Но это было ему знакомо. Юридические термины могли бы стать его вторым языком. Судя по тому, что удалось выяснить Дриму, а он, очевидно, узнал много такого, чего никогда не понимал, это было завещание отца Клэя. В нём Клею отходила крупная сумма денег и всё имущество отца. В том числе кафе «Паутина» в «двенадцатом районе» — место, которое часто упоминалось в завещании. В основном речь шла о правах собственности. Другие бумаги в стопках подтверждали это: в документах «Паутина» была передана Клэю. Затем шло свидетельство о смерти этого человека. Имя ничего не значило для Дрима, совсем ничего, но оно всё равно давало о себе знать. Неужели Клэй… было ли это причиной, по которой Клэй покончил с собой? Дрим отложил бумаги. Неприятное чувство пробежало по его коже, он почувствовал себя мерзавцем, копающимся в чужих вещах подобным образом, чего раньше не делал. Может быть, потому, что он являлся этим человеком сейчас? Всё это было таким обезличенным и в то же время таким личным. Ему казалось, что его сейчас стошнит, но он сдержался. Затем он подошёл к телефону, настолько увлечённый происходящим, что решил заодно и покопаться в нём. Экран был разбит, и осколки порезали ему пальцы, когда он водил по нему, но телефон работал и по какой-то причине даже не требовал пароля. Это был обычный телефон, какие Дрим знал. Социальные сети, почта, список контактов и всевозможные игры, которые Дрим не узнавал. Ему никогда не разрешали играть на телефоне. Это был даже не его телефон, а рабочий. На самом деле у него не было ничего своего. Единственными письмами, которые действительно были в папке, были сообщения от юридических фирм о смерти отца Клэя. Всё остальное было спамом, за исключением одного или двух писем с отказом в поступлении в колледж. Список контактов был таким же скудным. Только контакты для экстренных случаев, пиццерия и отец. Мужчина, который едва ли видел, что Клэю было всего 20 лет, что у него не было ни друзей, ни жизни, а теперь ещё и семьи. И будущего тоже не было, если верить письмам с отказом, которые прочитал Дрим. Будущего, где ему не был нужен его Дар. Дар притянул его обратно к кровати, и Дрим сел, укутавшись в одеяло и прислушиваясь к тихому жужжанию в мышцах, которое слышал только он. Он безучастно смотрел на стену, на телефон, на руки, которые он не должен был резать и с которых медленно капала кровь. Его взгляд упал на дверь ванной. Впервые за долгое время Дрим заплакал. Ему никогда раньше не разрешали плакать.