Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Прошло пару дней с того момента, как моё дурацкое, пафосное признание на стадионе превратилось в местный мем. Аня отнеслась к этому со смехом, а вот я до сих пор порой просыпался в холодном поту от осознания собственного идиотизма. Но чёрт, оно того стоило. Видеть её глаза тогда, в свете прожекторов… Да я, кажется, готов был на ещё большее безумие. И вот я снова стоял на пороге одного из них. Пригласить её на свидание. Настоящее, а не просто прогулку от школы до дома. В моей голове, изрядно замусоренной образами из «Наследников» и прочей голливудской клюквы, вызрел план. Нужно было что-то… красивое. Не из пафосных ресторанов, где я бы чувствовал себя как клоун в смокинге, а что-то своё. Разведка, проведённая с помощью Томки и «Гугл-карт», показала, что в паре километров от дома есть заброшенный пирс на маленьком лесном озере. Место, по отзывам, «атмосферное». Что ж, именно то, что надо. За час до условленного времени я, как последний диверсант, совершил вылазку. Прицепил к старенькому скутеру, который удалось уговорить у дяди Джона за «символическую плату» в виде мытья его джипа, корзинку с пледом, бутербродами (моё скромное кулинарное достижение) и даже каким-то подозрительным лимонадом, который тётя Эмма с гордостью назвала «традиционным американским». Пирс оказался и правда ничё таким: старые, потрескавшиеся доски, уходящие в тёмную воду, а вокруг — сосны, тишина и стрекот каких-то невидимых насекомых. Я расстелил плед на самом его конце, поставил корзину. Выглядело… сносно. Не так вычурно, как боялся. Ровно в семь я подкатил к её дому. Аня уже ждала на крыльце, и у меня на секунду перехватило дыхание. Простые джинсы, футболка, ветровка нараспашку — ничего особенного. Но в этом и был её секрет. Она не старалась. Она просто была. И от этого снова захотелось петь, чёрт возьми. — Привет, — выдохнул я, заглушив тарахтящий моторчик. — Привет, — она улыбнулась, и у глаз собрались те самые смешные морщинки. — Садись, принцесса, карета подана. — Я протянул ей запасной шлем. Она покорно надела его, и в этот момент из окна первого этажа на нас упал тяжёлый, изучающий взгляд. Высокий мужчина с сединой на висках. Её отец. Я внутренне съёжился, но кивнул ему с максимально безобидной и, надеюсь, не идиотской улыбкой. Он в ответ медленно, как будто оценивая каждый мой нервный тик, поднял руку в знак приветствия. Испытание, кажется, был пройдено. — Мы далеко? — переспросила Аня, уже устроившись сзади и обняв меня за талию. От этого простого жеста по спине побежали мурашки. — Нет, — буркнул я, стараясь не сбиться с пути от внезапной волны… счастья? Нервов? Смеси всего сразу. Я остановил скутер в сотне метров от пирса, за деревьями. — А теперь — главный аттракцион, — объявил я, выключая двигатель. — Доверие. Закрывай глаза. — Серьёзно? — она скептически приподняла бровь. — Абсолютно. Руку даю. Она с недоверчивым хмыком закрыла глаза. Я взял её за руку и повёл по тропинке, петляющей между сосен. Она шла осторожно, доверчиво сжимая мои пальцы. — Ничего не подозреваешь? — спросил я, чтобы скрыть собственное напряжение. — Пахнет озером и твоим дешёвым одеколоном, — парировала она, не открывая глаз. — Это вам не одеколон, это аромат «Отчаянный бунтарь», — фыркнул я. Вот и пирс. Я вывел её на самые старые, поскрипывающие доски. — Можно смотреть. Она медленно открыла глаза. И на её лице расцвела та самая улыбка — не сдержанная, не насмешливая, а широкая, по-настоящему радостная. — Вау, Макс… — она обвела взглядом гладь воды, отражающую последние лучи заката, наш скромный пикник на краю пирса. — Это… так здорово. — Ну, знаешь, старался, — я смущённо потыкал носком ботинка в щель между досок, чувствуя, как уши наливаются жаром. — Думал, пора уже и культурную программу устраивать, а не только по паркам шляться. Мы устроились на пледе. Я разложил свои кулинарные эксперименты — бутерброды, которые чуть не развалились, тот самый лимонад. Есть это было немного стремно, но Аня уплетала за обе щёки, делая вид, что это шедевр. Мы болтали обо всём на свете. О дурацких учителях, о том, как Томка на днях пыталась научить меня печь печенье, и мы чуть не спалили кухню, о её картинах. С ней я мог говорить даже о музыке, о том самом пении, которое, казалось, навсегда осталось в том зале на выпускном. С ней это не было больно. Это было… просто. Где-то в середине разговора я не выдержал и, схватив её за руку, потащил к воде. — А ну-ка, проверку на проходимость! — заявил я, скидывая кроссовки. — Ты что, тут купаться? Вода же ледяная! — она отшатнулась. — Трус! — крикнул я и, разбежавшись, плюхнулся в озеро с пирса. Вода и правда оказалась адски холодной, пробрала до костей. Я вынырнул, отплёвываясь, и увидел, как она, смеясь, стоит на краю. — Ну и как, «Отчаянный бунтарь»? Не замёрз? — подколола она. — Ни капельки! Тепло, как в Карибском море! — соврал я, зубы стучали. — Врёшь как сивый мерин! — она рассмеялась и, к моему изумлению, скинула кеды и носки, опустила ноги в воду. — Ой! Да тут и правда… ай-ай-ай! Мы сидели так: я по грудь в ледяной воде, а она — на краю пирса, болтая босыми ногами. И снова смеялись. Как два дурачка. Я не помнил, когда последний раз смеялся вот так, по-настоящему, не цинично и не для галочки. Со Светой всё было иначе — на нервах, на грани. Здесь же была просто… лёгкость. Просидели мы там до тех пор, пока не стемнело окончательно и не стало зябко. Я вылез из воды, дрожащий и счастливый. Мы собрали наш скромный пикник, не оставив после себя ни соринки — это было моим личным правилом, въевшимся после всех походов с отцом. Обратно мы ехали медленнее. Она прижалась ко мне спиной, а я вёл скутер, объезжая кочки, и думал о том, что, возможно, это самое нормальное и правильное, что случалось со мной за последний год. Никаких драм, перестрелок, тюрем и горьких прощаний. Просто тихий вечер на озере с девушкой, с которой было легко и спокойно. Проводив её до дома, я стоял и смотрел, как она скрывается за дверью, помахав мне на прощание. Мокрые джинсы неприятно липли к ногам, с скутера капала вода, а на душе было так светло, что, кажется, я мог бы осветить собой всю эту тёмную, спящую улицу. Возвращаясь, я снова думал о Свете. Но теперь этот образ не вызывал ни боли, ни обиды. Лишь лёгкую, прощальную грусть. Как о чём-то важном, что осталось в прошлом и дало мне урок. А впереди… впереди была новая глава. И начиналась она куда лучше, чем я мог себе представить.