Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Такси до Склифа летело по ночным улицам, будто за мной гнались фурии. Я смотрел в запотевшее стекло, но не видел ни огней, ни снега. Перед глазами стояло одно: заплаканное лицо Ксюши и её срывающийся от рыданий голос. «Разводятся». Словно кто-то вышиб из-под ног опору, на которой стоял весь мой мир. Родители. Мои нерушимые титаны, две колонны, поддерживающие небосвод моего детства, юности, всей жизни. Олег Брагин и Марина Брагина. Они были константой, аксиомой, не требующей доказательств. Они спорили до хрипоты о работе, о политике, о том, как правильно жарить картошку, могли неделю дуться друг на друга, хлопая дверьми, но они были единым целым. Как Северный и Южный полюс. Как закон всемирного тяготения. Они были силой притяжения, которая удерживала на своих орбитах меня, Ксюшу, наш дом, нашу историю. И вот эта ось сместилась. Вселенная потеряла опору и с треском летела в тартарары. Машина с визгом тормозов, вырвавшим меня из оцепенения, резко остановилась у знакомого парадного входа, того самого, что я в детстве называл «пастью больницы». Я судорожно нащупал в кармане купюру, швырнул её водителю, даже не удостоив взглядом, и выпрыгнул на улицу.Морозный воздух обжёг лёгкие, но внутри горело. Горело от беспомощности и нарастающей злости. Автоматические двери, шипя, распахнулись, и на меня пахнуло тем самым, до тошноты знакомым коктейлем запахов, который был визитной карточкой этого места: едкая нота антисептика, сладковатый дух лекарств и острый, невидимый, но ощутимый запах стресса. Я ринулся к стойке регистратуры, на ходу срывая с себя шапку. В голове стучало: «Найти маму. Найти отца. Выяснить, что за пиздец тут творится». И тут я увидел её. Тётю Нину. Она была подобна маяку в этом бурлящем море больничной суеты, одинокому и уставшему. Стоя за стойкой, она уткнулась в мерцающий монитор, и её пальцы механически, с отточенной годами практики скоростью, стучали по клавиатуре. Но её взгляд был пустым и отрешённым, будто она смотрела не на экран, а сквозь него, в какую-то иную, безрадостную реальность. Я подошёл ближе, и скрип подошв по линолеуму, казалось, не долетел до неё. — Тётя Нина, — голос мой прозвучал сипло от мороза и сдавленных эмоций. Она вздрогнула, будто её коснулись током, и медленно, преодолевая невидимую тяжесть, подняла на меня глаза. И произошло чудо: её усталые, потухшие глаза вдруг наполнились живым, тёплым светом. Вся её утомлённая осанка, вся серая пелена усталости мгновенно испарились, уступив место искреннему, почти материнскому изумлению. — Максимка? Господи, сынок! Ты как здесь оказался? — Она стремительно вышла из-за стойки и схватила меня за плечи, пристально вглядываясь в лицо, будто проверяя, не мираж ли. — Мы же не ждали! Ты же в Америке! — Сюрприз, — я криво усмехнулся, чувствуя, как от её родного, тёплого прикосновения что-то сжимается в горле, подступает комом. Она была как вторая мама, всегда, с самого моего детства. И вид её родного, озабоченного, такого живого лица добивал мои и так расшатанные в клочья нервы. — Да как ты? — она не отпускала мои плечи, гладила по руке. — Совсем взрослый стал! Загорелый! В Америке кормят, что ли, лучше? Рассказывай! Её искренняя радость была таким резким контрастом на фоне того ада, что творился у меня внутри, что я едва не сорвался. Но нужно было держаться. — Да ничего, нормально, — буркнул я, отводя взгляд. — Школа, учёба... Всё окей. А тут... — я сделал паузу, подбирая слова. — А тут что происходит, тёть Нин? Ксюша дома ревёт. Говорит, родители... разводятся. Это правда? Её лицо мгновенно помрачнело, будто на него упала тень от огромной, чёрной тучи. Взгляд снова стал потухшим, грустным и безмерно усталым. Она отпустила мои руки, тяжело вздохнула, так, что её плечи слегка сгорбились, и принялась тереть виски костяшками пальцев, будто пытаясь вправить на место раскалывающуюся голову. — Правда, Максим. К сожалению. Всё рухнуло в один момент. Как карточный домик от дуновения. — Из-за кого-то? Из-за... Лены? — это имя с трудом вырвалось у меня. — Из-за бывшей жены отца? Тётя Нина покачала головой, и в её глазах читалось не просто знание, а полное, оглушающее недоумение, смешанное с отчаянием. — Да, из-за неё. Она появилась тут, как чёрт из табакерки, пару недель назад. И не одна. С парнем. Лет четырнадцати, не больше. Подросток. Они сделали тест ДНК… — она понизила голос до интимного, доверительного шёпота, в котором слышалось неподдельное страдание. — Олег — отец. У него есть сын. Меня снова, уже в который раз за этот бесконечный, проклятый вечер, будто ударили обухом под дых. Воздух с шумом вырвался из лёгких, и я инстинктивно прислонился к холодной пластиковой стойке регистратуры, чтобы не пошатнуться, не рухнуть на этот блестящий, бездушный линолеум. — Но... как? Это же бред! Папа... папа же её бросил, потому что любил маму! Они же из-за этого сошлись! Как он мог... с ней? — Я не знаю, Максим, — тётя Нина смотрела на меня с такой вселенской болью и сочувствием, будто эта катастрофа происходила с её собственной кровью, с её собственной семьёй. — Я не верю. Не верю, что Олег мог изменить Марине. Да ещё и с ней. Он её, ту, Лену, никогда по-настоящему не любил, это он сам мне говорил. А потом встретил твою маму... и всё, пропал. Он дышал ею. До сих пор дышит, я вижу! — Но факты? — прошипел я, сжимая кулаки. — А факты? Этот... сын. Тест. — Факты — вещь упрямая, — вздохнула она. — Но есть какая-то тайна, Максимка. Я чувствую. Олег не говорит ничего. Только ходит сам не свой. А Марина... — она махнула рукой, и по её лицу пробежала судорога жалости. — Марина просто сгорает заживо. Она не ест, не спит. Работает, как лошадь, только бы не думать. От этих слов, от этого страшного портрета, по моей спине пробежали ледяные, колкие мурашки. Мама. Моя несгибаемая, железная мама. Марина Брагина, женщина, которая могла сутками стоять у операционного стола, принимая решения, от которых зависели жизни, и не падать духом, которая смеялась над трудностями и учила меня никогда не сдаваться… она сгорала. — Она здесь? На работе? — спросил я, уже отталкиваясь от стойки. — Да, в своём кабинете. Дописывает отчёты, наверное. Сидит там уже часов шесть, не выходит. Только, Максим, умоляю тебя, будь осторожен… Она очень… очень хрупкая сейчас. — Понял, — коротко кивнул я, делая первый шаг в сторону длинного, бесконечного коридора. — Спасибо, тёть Нин. — Держись, сынок, — она дотронулась до моей руки в последний раз, и в её усталых глазах снова блеснула та самая, неумирающая, упрямая надежда, которая, наверное, и держала на плаву всех работников этого царства скорби. — Всё наладится. Не может не наладиться. Вы же семья. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и повернулся, уходя. Ноги стали ватными, непослушными, а в груди клокотала и бушевала настоящая буря, ураган из слепого гнева, щемящей жалости и животного страха. Но нужно было идти. Неумолимо, как по тоннелю, ведущему к эпицентру взрыва. Нужно было увидеть её. Увидеть и попробовать… а что я мог попробовать? Успокоить? Обнять? Найти слова, которых, я знал, не существовало? Или просто быть рядом, молча, как страж, как свидетель её падения, которого она так старалась избегать все эти годы? Каждый шаг по знакомому до последней трещинки в плитке, пропахшему болью, страхом и тщетной надеждой коридору, отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком. Каждая тень, каждое пятно на стене казалось символом надвигающегося конца. Впереди, в самом конце этого пути, была дверь. Обычная дверь, за которой был кабинет моей матери. И за ней — она. Та самая женщина, которую я, кажется, никогда по-настоящему не видел сломленной, плачущей, отчаявшейся. Мне было страшно. До чёртиков, до тошноты, до дрожи в коленях страшно переступить этот порог и увидеть то, что я видеть не был готов. Но отступать было некуда. Позади оставался лишь обвал рухнувшего мира, а впереди — его эпицентр. И я пошёл навстречу.