Падать ниц

Барбатос скучающе озирается на стены собора. Сквозь витражи из разноцветного стекла проходят редкие лучи заходящего солнца, откидывая на стены яркие пятна. Его тело, облачённое в лёгкую ткань и лелеянное мягкими перьями крыльев, похоже на акварельную палитру. Он восседает на аналой, за которой уже утром будут читать молитвы для прихожан, ставит пятку на самый край. Обнимает ногу руками, скучающе упирается подбородком, переплетает тонкие пальцы. Шаги, гулко отскакивающие от стен, не пугают. Они тяжёлые, переплетаемые с позвякиванием меча в ножнах. Сквозняк, гуляющий по большому залу, шепчет Барбатосу о старом знакомом, почти год назад отчалившим в дальние страны. Он доносит до тонких архонтских рецепторов запах мускуса, дерева, смолы, металла в конце концов. Барбатос, не поворачивая головы к дверям собора и продолжая наблюдать за яркими бликами стеклянной композиции, слегка вздрагивает крыльями, вздыбливая перья и мягкий пух, ухмыляется. — Неужто мой дорогой друг пришёл на поклон? — в голосе его сквозит усмешка и нескрываемая радость. Губы расплываются в улыбке, глаза искрятся светом, будто в его голове прячется само солнце. Он наконец поворачивает голову в сторону мужчины, застывшего по середине зала. Варка возмужал — насколько это вообще возможно для такого мужчины, как он? Казалось, он всегда будто был слажен из самых стойких скал, нерушимых даже столетними сильными ветрами; он всегда был скульптурой, выточенной из крепких камней; он всегда напоминал Барбатосу нефритовых войнов, стоящих на стороже храма в Лиюэ — непоколебимых, только лишь накренившихся с течением времени, но нерушимых. Такой был Варка — олицетворение принципов, исполнительности, контроля и стойкости. Его волосы отросли с тех пор, как Барбатос видел его в последний раз. Грубая щетина очерчивает подбородок, у глаз залегает несколько новых морщин, и, кажется, Барбатос может рассмотреть новые шрамы — мелкие полосы после несерьёзных ран на скулах и щеках, и уже более рваные, спускающиеся по шее к груди. Жизнь Варку потягала за время отсутствия, и Барбатосу становится немного горестно с того, как время скоротечно для людей. Но сейчас здесь он не для того, чтобы горевать о том, что, по его меркам, сбудется совсем скоро, но по человеческим — лет десять-двадцать — уже как значимая часть жизни. Сейчас он здесь не за этим. — Пади ниц перед своим Богом, — говорит он сквозь улыбку, а на дне зрачков пляшет раздражение. Он не может сказать, что злится — но он раздосадован. Где это видано, чтобы один из самых верных его приспешников ходил по чужой земле так долго? Божественные ревностные чувства берут верх, и Барбатос чувствует себя так, будто его немного предали. И Варка исполняет приказ. Тяжёлой поступью подходит к кафедре и опускается на одно колено. Что-то внутри Барбатоса переворачивается. Он чувствует, как мягкий пух его крыльев ерошится, словно от ветра. Самодовольная улыбка кривит губы, глаза щурятся почти что в удовольствии. А Варка неподвижен, как статуя. Лишь смотрит впереди себя на лакированное дерево, блестящее в свете заходящего солнца. Рядом с его лицом тонкие икры, фарфоровая кожа, и, как помнят его руки — гладкая и нежная, словно лепестки полевых цветов. Но он не прикасается, потому что разрешения на это ему не давали. Барбатос смотрит на него сверху-вниз, щурит глаза так, будто пытается что-то разглядеть — будто лезет в чужую душу, ища там неповиновение. И ему хватает нескольких секунд, чтобы расслабиться, откинуться назад, упираясь рукой в скользкое дерево. Он ведёт ногой, и нежной кожей прикасается к чужой щеке. Рядом с загорелым под палящим солнцем лицом его нога кажется смертельно белой, будто светится изнутри. И Барбатос ухмыляется. Слегка ёрзает на месте, и тут же касается напряженного тела второй ногой. Ведёт пальчиками по колючему подбородку, сильной волевой шее, захватывает между большим и вторым пальцем воротник чёрной рубахи, слегка оттягивает его, обнажая новые шрамы. Еле слышно хмыкает, и ползёт дальше по груди без особо напора — только еле прикасаясь. — Ты стал ещё больше, — говорит он, ощущая себя совсем маленьким даже когда Варка стоит перед ним на одном колене, — Как тебе это удаётся? Он снова возвращается стопой к его подбородку и поднимает его лёгким движением большого пальца, наконец рассматривая чужое лицо вблизи. Варка спокойный и, что удивительно, смотрит на него без тени смущения, словно не он преклоняется сейчас, не его лицо прижимается к чужим фарфоровым ногам, будто он собачка на коротком поводке. — Я разрешаю тебе говорить. — Я делю тяжелую работу поровну между мной и моими подопечными, — коротко отвечает Варка, и Барбатоса пробирают лёгкие мурашки от макушки до самых пёрышек на крыльях от этого грубого голоса и вкрадчивого тона, чужой холодности, но при этом полюбовной искры в глазах. Барбатос чуть ли не мурлычет, снова ведёт большим пальцем вниз, прямо по выпирающему адамову яблоку. — Чем бы ты хотел заняться? — спрашивает он мягко, с озорством, наблюдая, как чужой кадык дёргается из-за того, что Варка тяжело сглатывает. Барбатос присматривается к его квадратной челюсти, крупному носу с горбинкой, когда-то сломанному в битве и из-за этого слегка искривлённому чуть ниже переносицы, к узковатым глазам с длинными ресницами и мощным бровям с суровым изгибом. Варка смотрит ему в глаза, будто они не обжимаются тайно в соборе, а достойные друг друга противники дружеского спарринга — с уважением и лёгкой настороженностью. И всё это исчезает в момент, когда резко суровый взгляд меняется на слегка неуверенный — насколько это вообще возможно у Варки — с бровями домиком и лёгшей между ними морщинкой, и сжатыми тонкими губами. Варка прижимается щекой к нежной коже чужой ноги и кончиками пальцев ведёт по щиколотке. Смотрит исподлобья, словно действительно послушный щенок, боящийся отходить от ноги своего хозяйна. Ну что за прелесть, думает Барбатос, и хмыкает, когда Варка дарит ему прикосновение губами в районе торчащей косточки, ведёт носом вверх к тонкой аккуратной коленке, где снова запечатлеет лёгкий поцелуй, словно слуга своему господину. — Поднимись, — говорит Барбатос, а сам откидывается назад, упираясь в аналой уже локтями. И Варка встаёт, ведомый каждым его словом, и возрастает перед ним огромной горой мышц, точеных изнурительными тренировками, тяжёлой работой и постоянными битвами с хтонью. Его руки объёмные настолько, что несильно меньше бедра Барбатоса, покрытые шрамами, вытянуты по ширине плеч, словно Варка на военных сборах. Неужто ему неловко в присутствии своего Бога? И это после того, что у них происходило? Смехотворно. Совсем уж отбился от рук на чужой земле. И Барбатос задирает ногу, сгибая её в колене. Краем глаза замечает, как Варка дёргается, явно на рефлексе желая прикоснуться, но останавливает себя. И внутри что-то спыхивает. Барбатос недовольно поджимает губы, думая только о том, что хочет наказать. Варка слегка прогибается в пояснице, чуть ли не упираясь мощными руками в дерево кафедры, когда чужая нога ползёт по животу, но останавливается у тяжёлой бляшки ремня. Пальцы ноги очерчивают выточенный по холодному серебру узор, но не пытаются совладать и обнажить, а лишь медленно скользят дальше. Варка громко тянет воздух носом, когда стопа касается встопоршённой ширинки. А Барбатос лишь закусывает щёку изнутри и с наслаждением думает, что этот мужчина везде объёмный. Он сжимает пальцы, невесомо стимулирует, трёт. Кидает взгляд на лицо Варки, подёрнутое холодом в попытке скрыть свои истинные эмоции, и, недовольно прищурившись, делает поступательное движение, давит сильнее. Дыхание Варки только лишь сбивается, но это уже что-то. В идеале — вызвать громкий стон и поалевшие щёки, но ни Барбатос, ни Варка уже давно не подростки. Повидавшие многое в своей жизни и привыкшие к намного большему, чем смущающая дрочка в стенах собора, они довольствуются тем, что есть. Барбатосу, в принципе, хватает и того, что Варка у него вызывает интерес. Такого не было давно. — Как экспедиция? — буднично интересуется Барбатос, пока его стопа продолжает скользить в районе чужой ширинки. Варка лишь бросает на него любопытный взгляд. — Неплохо, — выдыхает он, — Но нигде не будет лучше, чем дома. Чёртов льстец. Барбатос довольно улыбается. Давит сильнее там, где поближе к основанию. Скользит вверх, уже к головке. Думает о том, что хочет припасть губами, но нет. Он не должен благодарить Варку за то, что тот вернулся. Он хочет наказать его за то, что того не было так долго. И пытка продолжается. Барбатос игнорирует большую ладонь, скользнувшую по мягкому бедру другой ноги, спокойно свисающей с кафедры и слегка подёргиваюшей от скуки. Игнорирует и то, как мозолистые огрубевшие пальцы стискивают его нежную кожу. Не хочет признаваться даже себе, что скучал по этим моментам. Ускоряет темп. И, чувствуя, как рука сильнее сжимает его бедро, и, видя то, как на дне чужих глаз скользит удовольствие, он останавливается до того, как на серых штанах расползётся пятно, подтверждающее завершение его маленькой игры. И Варка топчется на месте, смотрит с мольбой, а Барбатос лишь отвечает ему самодовольной усмешкой, которую вскоре прячет в изгибе крыла. Варка не успевает моргнуть, как поднимается свистящий ветер, и перед ним уже сидит не Архонт Мондштадта в своём истинном обличии, а юный бард. Венти смотрит на него с самым невинным выражением лица, игнорируя чужое недоумение и выпирающее в районе ширинки достоинство. Материализует в руках небольшую лиру, нежно ведёт по струнам, и вот они уже вдвоём за таверной. У Варки, кажется, начинает кружиться голова от неожиданных перемещений, но что ещё стоило ожидать от неуловимого повелителя всех ветров? — Пойдём, друг мой, — мягкий мелодичный голос Венти льётся в уши, как звон маленьких колокольчиков, — Испьём хорошего вина, как раньше, да поговорим о том, что ты повидал.