Спасибо, что поймал.

Глава 4 Мысль была острая и ясная, как лезвие скальпеля в руках Аарона: он пересек все мыслимые границы. И теперь ему предстояло в них жить. Эндрю стоял на крытой террасе своего дома, курил и смотрел в ночь, не видя ничего. Дым, холодный воздух и привычная пустота на лице — вот его щит. Но внутри щит трещал по швам. Проблема была не в раненой Эллисон Рейнольдс, безмолвно занимавшей гостевую комнату под присмотром его брата. Это был тактически верный ход. Рейнольдс — рычаг, актив, гарантия послушания и мотивации Веснински. Увидев ее кровь, этот павлиний придурок наконец-то сбросил перья и показал сталь под ними. Истинную причину. Отца. Балтиморского мясника. Эндрю всегда знал, что у Веснински есть тайна, более темная, чем простое мошенничество. Он видел это в тот день на баскетбольной площадке, когда рыжий с вызовом скинул футболку. Не просто шрамы. Система. Карта жестокости, нанесенная на кожу с математической точностью: старые, тонкие линии от лезвий, круглые отметины от ожогов, глубокий шрам от пули на ребре. Это не было случайностью уличной драки. Это был учебник пыток, прочитанный от корки до корки. И его проклятая память, его личный ад, зафиксировала каждую деталь. Каждый изгиб шрама, каждый оттенок побледневшей кожи. Он мог закрыть глаза и воспроизвести эту карту с фотографической точностью. Он не спросил тогда. Зачем? Получил бы лишь очередную изящную ложь, обернутую в сарказм. Правда пришла позже от человека, чей голос срывался на шепот от ужаса. И все кусочки пазла — бегство, паранойя, гениальность, направленная исключительно на исчезновение, — встали на свои места, образуя уродливую, но логичную картину. Проблема была не в отце-психопате. С психопатами он умел работать.  Проблема была в нем самом. Он рассказал Веснински о своей памяти. Добровольно. Прежде чем услышал его историю полностью. Нарушил свой же главный принцип: никогда не раскрывать уязвимость первым. И сделал это не как тактический ход, а как… что? Жест? Плату за доверие, которое ему было абсолютно не нужно? Он получил правду взамен, да. Но он отдал что-то гораздо большее. Отдал доступ к самому себе, к своему тайному оружию, которое теперь было нацелено не только на врагов, но и на него самого. Он позволил Веснински приблизиться. Слишком близко. Разрешил тому лежать у него на коленях, впитывать тепло его тела, пока его собственные пальцы бессознательно вгрызались в жесткие рыжие кудри, пытаясь найти там якорь в этом море безумия. Он разрешал ему флиртовать, готовить ужины, заполнять тишину дома бесконечным потоком слов и остроумных колкостей. Он стал ждать этих моментов. И это было неприемлемо. Эндрю не чувствовал эмоций так, как это делали другие. Он их анализировал, классифицировал, понимал их механику, но не проживал. Улыбка была мышечным сокращением. Гнев — выбросом адреналина, требующим действия. То, что творилось у него внутри сейчас, не поддавалось четкой классификации. Это было назойливое, постоянное фоновое излучение, исходящее от источника по имени Натаниэль Веснински. Раздражение. Интерес. Желание.  Сильное, пульсирующее, физическое желание, которое он ненавидел всей душой. Он хотел. А Эндрю Миньярд не позволял себе хотеть. Хотеть — значит обнажать слабое место. Хотеть — значит давать рычаг воздействия. Он построил свою жизнь на железной дисциплине отсутствия желаний. Еда была топливом. Сон — необходимостью. Секс — механической разрядкой, которую он получал у Роланда, простого, немудрящего парня, который не задавал вопросов и не пытался задержаться на утро. И этот рыжий кретин своим существованием взрывал все схемы. Он был ошибкой. Живой, дышащей, язвительной ошибкой в безупречно выстроенной системе. И Эндрю не исправлял ее. Он наблюдал. Он давал ошибке права, пространство, время. Веснински был мастером лжи, генетическим беглецом. Его код был написан на языке предательства и исчезновения. И Эндрю, который всю жизнь презирал бегство, позволил этому беглецу занять его мысли, его дом, его личное пространство. Он смотрел на него, и его разум, обычно холодный и тихий, наполнялся белым шумом статического электричества. Он затушил сигарету, раздавив окурок с излишней силой. Нужно было позвонить Роланду. Прямо сейчас. Устроить себе шоковую терапию плоти, чтобы выжечь эту абсурдную тягу. Просто механический процесс. Освобождение от напряжения. Ничего более. Но когда он развернулся, чтобы войти в дом, его взгляд через стеклянную дверь упал на гостиную. Веснински сидел на диване, поджав ноги, уткнувшись в экран ноутбука. Прошло три дня с тех пор, как они скрестили пути с Ичиро Мориямой. Идиот, конечно, был гением. За двадцать четыре часа он набросал финансовую схему такой изощренной красоты, что у Эндрю, даже при всем его знании, на секунду перехватило дыхание. Но Морияма требовал готовый продукт, и на доработку ушло больше времени. И вот он сидел. В мягких спортивных штанах, сидящих низко на бедрах, и больше ничего. Голый торс, испещренный той самой картой, которую Эндрю знал наизусть. На носу — компьютерные очки в тонкой оправе. За ухом — карандаш. Все его внимание было поглощено экраном, лицо стало острым, сосредоточенным, все маски сброшены. Он был невероятен.  И Эндрю ненавидел его за это. Ненавидел за то, как просто тот отвлекал его от операции глобального масштаба. Ненавидел за то, что вместо того чтобы планировать зачистку порта, он думал о том, как тень от ресниц падает на скулы Веснински. Рыжая проблема оторвалась от экрана, потянулся так, что хрустнули позвонки, и его взгляд нашел Эндрю за стеклом. Идиот ухмыльнулся. Затем отложил ноутбук, встал на колени на диван и пополз к тому краю, где должен был сидеть Эндрю. Движение было хищным и в то же время нелепо игривым. Эндрю вошел внутрь, сохраняя на лице привычную маску безразличия подходя к своему месту. — Мне нужен срочный массаж головы. — заявил Веснински, как будто это была самая разумная просьба в мире. Внутри у Эндрю все сжалось в тугой, яростный комок.  С чего, черт возьми, этот выскочка решил, что может что-то требовать? Что у них такие отношения? Что Эндрю — его личный массажист? Он лишь слегка приподнял бровь, останавливаясь перед диваном. Но Веснински наклонился вперед. Его голубые глаза, обычно скрывающие за стальным блеском целые вселенные лжи, сейчас светились азартом и чем-то еще. Вызовом. — Боже, агент, расслабься — он произнес это низко, с мёдом в голосе. — Хочешь, я помогу тебе расслабиться? Я довольно умелый любовник. А ты явно напряжен.  Тишина повисла густая, как сироп. Эндрю слышал собственное сердцебиение в ушах. Громкое, предательское. Он хотел схватить его за горло. Придушить. Прекратить этот поток провокаций, который сводил его с ума. Свести на нет эту опасную, токсичную тягу одним жестоким, окончательным движением. Но его рот открылся сам, и голос прозвучал ровно, холодно, без единой дрожи: — А что, если я соглашусь? Не боишься такого исхода? Он увидел, как в глазах Веснински на долю секунды мелькнул настоящий, неприкрытый шок. Агент поймал его на собственной удочке. Мастер манипуляции не ожидал, что ловушка захлопнется вокруг него самого. Но Веснински оправился мгновенно. Маска скользнула на место — наглая, самоуверенная улыбка тронула его губы. Он медленно, как будто давая Эндрю время отступить, приподнялся на коленях, сокращая расстояние между ними до минимума. — Тогда — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Эндрю, — я предложу начать с массажа. А там посмотрим. Запах. Кофе, дорогой бумаги от его чертежей и что-то еще, чистое, острое, его. Эндрю помнил этот запах. Помнил все. Его рука поднялась сама собой. Не для того чтобы оттолкнуть. Он медленно, с ледяной преднамеренностью, снял с носа Веснински компьютерные очки, сложил дужки и отложил их на столик. Лицо перед ним стало еще более обнаженным, уязвимым. — Ты играешь не в ту игру, Веснински. — сказал Эндрю, и его голос был тихим, как скольжение ножа по шелку. — А ты уверен, что знаешь правила моей? — парировал рыжий, но в его голосе появилась хрипотца. Эндрю не ответил. Он действовал. Его пальцы вцепились в рыжие волосы на затылке Веснински — не для массажа. Для контроля. Для того чтобы удержать этот хаос, этот ураган в своих руках. Он потянул его голову назад, заставив обнажить горло. Наблюдал, как кадык совершил резкое движение при глотке. — Я знаю одно правило. — процедил Эндрю, наклоняясь так, что его губы почти касались уха того, кто сводил его с ума. — Не делай предложений, которые не готов выполнить. Он чувствовал, как дрожь пробежала по телу Веснински. Не от страха. От возбуждения. Проклятый мазохист. — Кто сказал, что я не готов? — выдохнул тот. Эндрю отпустил его волосы. Отступил на шаг, разрывая это невыносимое напряжение. Его лицо было пустой маской. Внутри бушевал ад. — Заканчивай свою схему для Мориямы. — приказал он ледяным тоном. — У нас есть сорок восемь часов. Не отвлекайся. Он развернулся и пошел к лестнице, чувствуя на спине жгучий вес его взгляда. Каждый шаг давался с усилием. Он не пошел звонить Роланду. Это уже ничего бы не решило. Это было бы жалкой пародией, оскорблением той яростной, опасной энергии, что висела в воздухе его гостиной. Он поднялся в кабинет, закрыл дверь и сел в кресло в полной темноте. Перед его внутренним взором, против его воли, снова и снова проигрывался тот момент: голые плечи, тень на скулах, шок в голубых глазах, когда он назвал его блеф. Это была война. И Эндрю только что пересек новую линию фронта. И хуже всего было то, что часть его, та самая, которую он так тщательно хоронил, не хотела отступать. Она хотела идти до конца. Даже зная, что в конце, вероятнее всего, его ждет нож в спину. Он достал еще одну сигарету. Зажег. Вспыхнувшая в темноте искра осветила на мгновение его каменное лицо. Идиот. Кретин. Рыжая проблема. Он был обречен. Сон не приходил. Он был миражом, рассеивающимся при любой попытке приблизиться. Эндрю провел остаток ночи в кабинете, перебирая в памяти каждый файл, каждую деталь, связанную с кланом Морияма и Натаном Веснински. Его разум, этот безжалостный, идеальный архив, работал без сбоев, выдавая информацию ровными, логичными блоками. Но фоном, назойливым гудением, стояла иная запись: тепло кожи под его пальцами, резкий вздох, запах кофе и волн в радиусе вытянутой руки. В три часа ночи тишину разбил резкий, наглый стук. Веснински. Все такой же босой, в тех же спортивных штанах, но уже в натянутой черной футболке. Глаза горели лихорадочным, триумфальным блеском, в котором не осталось и следа от той уязвимости, что мелькнула внизу. — Готово. — выпалил он, без предисловий. — Полный пакет. Чертежи, алгоритмы, точки входа и выхода, рекомендации по персоналу. Морияма может начинать строить свой цифровой Вавилон хоть завтра. И ему это понравится. Он будет пускать слюни. Эндрю лишь кивнул, принимая флешку, которую тот протянул. Их пальцы не соприкоснулись. Веснински тут же отдернул руку, будто обжегшись, и его взгляд на секунду скользнул по лицу Эндрю, выискивая… что? Раздражение? Одобрение? Следы той ночной стычки? Эндрю ничего не дал ему прочитать. — Спи. Через три часа начнется рабочий день. — произнес он ровно и закрыл дверь прямо перед носом у рыжей проблемы. Теперь, в шесть утра, он стоял на кухне своего же чертового особняка, чувствуя, как усталость впивается в кости холодными когтями. Он был растрепан, невыспавшийся, но собранный — его естественное состояние. Разум ясен, тело подчинено. Автоматические действия: кофемашина зашипела, изливая темную ароматную струю прямо в большую кружку. Первый глоток обжигал, принося болезненную, ясную концентрацию. Затем его взгляд упал на второй набор продуктов, отложенный в сторону. Не его спартанская овсянка, не то, что он обычно готовил Веснински (тот, как выяснилось, мог есть что угодно, лишь бы было вкусно и в большом количестве). Это было для нее. Для новой проблемы, поселившейся в его доме по воле старой проблемы. Эллисон Рейнольдс. Раненая тень Веснински. Пулевое ранение, грамотно обработанное Аароном, но все равно требующее покоя, антибиотиков и приличного питания. Его брат приедет позже, ближе к обеду, чтобы сменить повязки и проверить состояние. А до тех пор забота о ней, как и все остальное, ложилась на него. Потому что он был тем, кто впустил ее сюда. Из тактических соображений. Только тактических. Он ненавидел это. Ненавидел дополнительную ответственность, дополнительную переменную в уже перегруженном уравнении. Ненавидел мысль, что где-то в его доме, в комнате с видом на сад, лежит девушка, чья жизнь висела на волоске из-за отца Веснински, и чье присутствие было постоянным напоминанием о той кровоточащей правде, что он раскрыл. Но Эндрю Миньярд делал то, что должно было быть сделано. Всегда. Даже если это означало готовить нежный омлет с трюфельным маслом для параноидальной подельницы. Движения его были экономными и точными. Яйца, сливки, соль. Сковорода с идеальным антипригарным покрытием. Омлет получился воздушным, мягким, каким его мог бы оценить даже привередливый Аарон. Ломтики авокадо, слабосоленая форель, веточка петрушки. Свежевыжатый апельсиновый сок, несколько ягод малины для цвета. Пища как топливо, но и как сигнал: здесь тебе не угрожают. Здесь тебя содержат. Контролируют. Он поставил поднос и двинулся по длинному коридору к гостевой комнате. Постучал дважды, четко, и вошел без ожидания ответа. Она не спала. Эллисон Рейнольдс лежала, приподнявшись на подушках, и смотрела в окно, где ранний зимний свет только начинал размывать края ночи. Ее бледное лицо, обрамленное растрепанными белокурыми волосами, было сосредоточенным. На тумбочке рядом лежал ее телефон, а на экране замерла пауза какого-то документального фильма о рептилоидах. При его входе она медленно повернула голову. Серые дымчатые глаза, такие же проницательные, как и у ее рыжего друга, но с другим оттенком — с открытым, почти детским любопытством, смешанным с болью. — Принес завтрак? — ее голос был хрипловатым, но в нем звенела все та же язвительная нота. — Принес завтрак. — подтвердил он без интонации, ставя поднос на придвинутый к кровати столик. — Антибиотики через час. Аарон приедет позже. Он развернулся, чтобы уйти, но ее голос остановил его. — Не уходи. Поболтаем? Эндрю обернулся, встретив ее взгляд. — Я не самый многословный человек для бесед. — О, да, я в курсе. Натаниэль упоминал, — уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Что вы, цитата, «разговариваете так, будто слова стоят вам крови, а улыбка запрещена конвенцией ООН». Внутри что-то холодное и знакомое шевельнулось. Так. Значит, они обсуждали его. Веснински делился деталями. Эндрю не знал, как к этому относиться. Он лишь слегка выгнул бровь. — Он склонен к преувеличениям. — Редко, когда дело касается людей. — парировала Эллисон, пытаясь подвинуться и тут же скривившись от боли. Эндрю машинально сделал шаг вперед, но остановился. Она справилась сама, устроившись поудобнее. — Садитесь. Здесь кроме телефона и стен собеседников нет. А стены, как я погляжу, тоже не слишком разговорчивы. Он оценил ее. Параноидальная, верит в теории заговоров, ведет себя легкомысленно и флиртующе… и все же в ней была какая-то сталь. Та, что позволила ей выжить в тех же кругах, что и Веснински. Эндрю не понимал, что именно мог найти в ней его гениальный, сложный, поврежденный консультант. Она не излучала того же интеллектуального напряжения. Но, возможно, в этом и был ключ. Возможно, ей не нужно было его излучать. Молча, он опустился в глубокое кресло у кровати, приняв привычную, закрытую позу. — Вы хотите поговорить о чем-то конкретно? — Можем на «ты». Мы, вроде бы, ровесники. — она фыркнула, беря вилку и осторожно пробуя омлет. Ее глаза на мгновение расширились от удивления, затем она кивнула, одобрительно. — Неплохо. Ожидалa консервов и сухпайка. — Нет необходимости в дополнительных страданиях. — сухо заметил Эндрю, но формальности его, в самом деле, не волновали. «Ты» так «ты». Она начала говорить. Обо всем и ни о чем. О том, как странно видеть такие высокие потолки, когда привыкла к низким съемным квартирам. О качестве постельного белья («шелк? Серьезно?»). О документалке, которую смотрела, и о том, почему теория плоской Земли — это, конечно, чушь, но очень креативная чушь, достойная изучения как культурный феномен. Она болтала, а Эндрю слушал, анализируя поток слов. В нем не было скрытых угроз, манипуляций, попыток выведать информацию. Была лишь… потребность в человеческом контакте. В нормальности. В чем-то, что не было болью, страхом или необходимостью выживать. И он все еще не понимал, что связывало ее с Веснински. До тех пор, пока она, отодвинув тарелку и сделав глоток сока, не сказала совсем другим тоном — более тихим, более личным, с легкой, знакомой ему насмешкой где-то на дне: — Он рассказал, кстати, что его последняя попытка флирта снова закончилась твоим уходом. Ну, знаешь. Вчера. Точнее, сегодня ночью. Хотя, я думаю, для тебя это уже было сегодня утром. Воздух в комнате стал плотнее. Эндрю не двинулся, не изменил выражения лица. Но внутри все натянулось, как струна. Так. Значит, они говорили. И Веснински рассказал. Не все, конечно. Но достаточно. Достаточно для того, чтобы она сделала такой бросок. — Он болтлив, когда хочет произвести впечатление. — произнес Эндрю нейтрально. — О нет. — Эллисон покачала головой, и в ее глазах вспыхнул настоящий, живой интерес. — С посторонними — да. Со мной… он говорит то, что значит. Просто оборачивает это в шутку, чтобы было не так страшно. «Предложил себя в качестве массажиста с перспективой на большее, а агент, как ледник, выдавил из себя угрозу и ретировался в свою берлогу». Примерно так. Она изучала его, и Эндрю вдруг с абсолютной ясностью осознал: эта девушка не была простой. Ее болтовня, ее теории заговоров — это был щит. Такой же прочный, как его собственное отсутствие эмоций. И за этим щитом скрывался ум, достаточно острый, чтобы видеть суть. — И каков был твой вердикт? — спросил он, позволяя себе легчайшую искру вызова. Ему было интересно, что она скажет. Эллисон хмыкнула, прижимая ладонь к больному месту. — Мой вердикт… что ты напугал его. По-настоящему. Не так, как пугает его отец. Иначе. Он этого не ожидал. Натаниэль привык, что его провокации либо работают, либо отскакивают от брони равнодушия. А тут… ты ответил. Контратаковал. И теперь он не знает, что делать с этим знанием, что ты… ну. Можешь хотеть. Пусть даже в такой извращенной, Минъярдовской манере. Она произнесла это без осуждения, как констатацию факта. И Эндрю понял. Понял, что связывало их. Она была для Веснински не подельницей. Она была зеркалом. Точнее, переводчиком. Той, кто мог разглядеть его истинные мотивы, обернуть их в слова и вернуть ему, чтобы он сам мог их увидеть. Она помогала ему понимать самого себя в мире, где он всегда должен был играть роль. — Я не заинтересован в том, чтобы он «делал» с этим что-либо. — сказал Эндрю, и его голос прозвучал холоднее, чем он планировал. — Он инструмент в операции. Сложный, нестабильный, но необходимый. Все остальное — помеха. Эллисон смотрела на него долго, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. Но не унизительную. Скорее, усталую. — Ох, агент — тихо вздохнула она. — Если бы ты в это верил, ты бы не готовил для меня омлет с трюфелями. И не сидел бы сейчас здесь, слушая болтовню раненой незнакомки, которая видит, как ты смотришь на него, когда думаешь, что никто не видит. Эндрю встал. Резко. Его движение было тихим, но в нем чувствовалась такая сила сдержанного напряжения, что Эллисон инстинктивно откинулась на подушки. — Отдыхай. — произнес он, подбирая поднос. Его лицо было непроницаемой маской. — Аарон будет здесь через несколько часов. Он вышел, мягко закрыв за собой дверь. В коридоре он замер, на секунду прижав ладонь к холодной стене. Его память, проклятая и верная, уже заносила этот разговор в архив. Каждое слово. Каждую интонацию. Выражение ее глаз. «…когда думаешь, что никто не видит». Он шел обратно на кухню, и тишина дома, обычно такая привычная и комфортная, теперь казалась полной призрачных голосов. Голос Веснински с вызовом в гостиной. Голос этой девушки с жалостью в спальне. И его собственный внутренний голос, который больше не спрашивал «почему», а констатировал факт, простой и невыносимый: Он попал в ловушку. И худшее было то, что часть его уже не искала выхода. Две чашки. Две простые, разные чашки на гранитной столешнице. Его — керамическая, матовая, темно-серая. Веснински — из тонкого, почти прозрачного фарфора, которую идиот сам выбрал в магазине со словами «это не сосуд для жидкости, агент, это намёк на хрупкость бытия». Эндрю наполнил свою черным кофе, затем добавил три ложки сахара и молоко, пока напиток не приобрел цвет карамели. Сладкий, обжигающий, ясный. Глюкоза для мозга, тепло для рук. Ритуал. Вторая чашка ждала, пустая. Как и девять следующих лет его жизни. Мысль врезалась в сознание с леденящей четкостью. Девять лет. Три тысячи двести восемьдесят пять дней минимального срока, если все пойдет по плану. Если идиот не сорвется, не сбежит, не взорвет все к чертям. Если Эндрю не задушит его раньше, не сорвавшись сам. Он сам это подписал. Собственноручно. Вместе с Ваймаком и представителями прокуратуры. Консультант ФБР Натаниэль Веснински, прикрепленный к агенту Эндрю Миньярду. Полная ответственность. Наблюдение, контроль, отчетность. Никакой передачи другому агенту, никаких изменений без его, Эндрю, согласия. Он выстроил эти условия сам, железной рукой, отсекая любые попытки системы разлучить его с его добычей. Потому что система была тупой и неуклюжей, а Веснински — хрупким, токсичным механизмом, который мог разобрать и собрать заново только он. Тогда это казалось логичным. Тактическим превосходством. Теперь это походило на самоубийственный приговор, вынесенный самому себе. Он поставил свою сладкую отраву на стол, взял вторую чашку и наполнил ее черным кофе до краев. Без сахара. Без молока. Горьким, как правда, которую тот вынужден был проглотить о своем отце. Эндрю поставил чашку на противоположный край стола, где обычно садился Веснински. Символический барьер. Расстояние в метр гранита, которое не могло защитить его от того, что происходило у него внутри. Его пальцы сжали край столешницы так, что костяшки побелели. Общество. Проклятое, слепое, жующее попкорн общество. Оно видело красивую картинку: Натан Веснински — уважаемый бизнесмен, филантроп, пострадавший отец. Сумасшедшая бывшая жена похитила сына, втянула в преступный мир, а теперь несчастный отец вынужден наблюдать, как его наследник позорит фамилию. Идиотская газетная сказка для идиотов. А правда сидела в комнате наверху, зализывая раны, и варилась в его гостиной, прикрывая шрамы остроумием. Правда была в том, как Веснински-младший вздрагивал от неожиданных прикосновений, как его глаза стекленели, если разговор скатывался к отцам, как его гениальный мозг был заточен не на созидание, а на бегство и разрушение, потому что другого выхода ему не оставили. Ярость поднималась по пищеводу, горькая и знакомая. Он ненавидел эту несправедливость. Ненавидел систему, которая защищала монстра в костюме от дорогущего бренда. Ненавидел себя за то, что эта ненависть была такой… личной. Это было не профессиональное возмущение агента. Это было что-то примитивное, охранительное. Желание найти Натана Веснински и стереть его с лица земли не по протоколу, а так, чтобы от него осталась лишь мокрая кровавая тень на стене. Ради того рыжего придурка, который сейчас, скорее всего, спит, растрепанный и беззащитный. Этот импульс был опасен. Эндрю загнал его глубоко внутрь, запер на все замки. Сначала — дело. План. Сегодняшний «отпуск». Он достал телефон, нашел номер. Набрал. Два гудка. — Ваймак. Голос начальника звучал уставше, чем обычно. Шесть утра, он уже в офисе. — У меня отпуск. С сегодняшнего дня. Неделя. — сказал Эндрю без предисловий. На том конце повисла тишина. Затем — долгий, глубокий вдох, полный всей усталости мира. — Планируешь развлекаться со своим консультантом? Эндрю замер. Словно мир на секунду споткнулся и пошел вкривь. Дэвид Ваймак не шутил. Не так. Не на такие темы. Это был начальник, который покрывал его, ругался на него, относился к нему как к сложному, но ценному оружию. Не как к… кому-то, у кого может быть личная жизнь. — Вы не смешной — отрезал Эндрю, и его голос прозвучал чуть резче, чем он планировал. — И не пытаюсь — парировал Ваймак. Слышно было, как он отхлебывает кофе. — Это первый отпуск за последние… сколько, три года? В который тебя не отправляют вынужденно по приказу сверху. И который совпадает по времени с моей… санкцией на временную слепоту в отношении портового наблюдения. И с появлением у тебя дома раненой гражданской, о которой мне любезно сообщил твой брат, пока ты занимался бог знает чем с твоим личным кошмаром в виде Веснински. Собирай пазл, Миньярд. Эндрю молчал. Он собирал. Ваймак видел больше, чем показывал. Всегда видел. Он позволял ему нарушать протоколы, потому что доверял результату. Но теперь он видел и то, что лежало за пределами протоколов. — Отпуск нужен для работы. — сухо сказал Эндрю. — Частной. — Я так и понял. — Ваймак тяжело вздохнул. — Эндрю… просто будь осторожен. Эта твоя рыжая проблема… она с зубами. И когтями. И я не про него одного. — Я знаю. — Ладно. Отпуск согласован. Неделя. Я прикрою. Но если вы взорвете полгорода… — Мы ограничимся точечным удалением мусора. — Надеюсь. — пауза. — И, Эндрю? — Да? — Отдохни. Черт побери. Хотя бы попробуй. Связь прервалась. Эндрю опустил телефон, уставившись в черный экран. «Развлекаться со своим консультантом». Слова жгли изнутри, как кислота. Ваймак не знал, насколько близко к правде он задел. Или знал? Нет. Невозможно. Он услышал шаги на лестнице. Неспешные, босые. Знакомые. Каждый нерв в его теле натянулся, как струна. Он не обернулся. Закончил готовить простой завтрак: тосты, яйца-пашот, авокадо. Автоматические движения, за которыми скрывалась буря. — Кофе пахнет божественно. — голос был низким, хрипловатым от сна. — Ты мой личный бариста, агент. Я должен добавить это в твое досье. «Умеет ловить преступников и варить кофе, доводящий до экстаза». Эндрю обернулся. И застыл. Солнечный свет, робко пробивавшийся через высокие окна, падал на Натаниэля Веснински, превращая его в живое воплощение хаоса и красоты. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, в тех же спортивных штатах, что и ночью, спущенных на бедрах, подчеркивая остроту кости. Верхняя часть тела была обнажена. Рыжие волосы взъерошены в художественном беспорядке, словно над ними потрудился целый ураган. Глаза, еще мутные от сна, полуприкрыты длинными ресницами, отбрасывающими тени на скулы. Он был… восхитителен. Проклято, невыносимо восхитителен. Каждый шрам на его торсе, каждая линия пресса, каждый изгиб ключицы казались сейчас не уликами прошлого, а деталями безупречной, опасной скульптуры. Эндрю почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Туго, болезненно. Желание. Острое, животное, всепоглощающее желание. Переступить этот метр гранита. Прижать его к стене. Вкусить этот рот, который сейчас растянулся в сонной, наглой улыбке. Или придушить его. Прямо сейчас. Чтобы прекратить это. Чтобы вернуть себе контроль, покой, ледяную пустоту. Он не сделал ни того, ни другого. Его лицо осталось бесстрастной маской. Он лишь медленно перевел взгляд с торса Веснински на его лицо. — Твой кофе на столе. Одевайся. Натаниэль проигнорировал приказ. Он подошел к столу, движением полным изящной, кошачьей грации, и обхватил ладонями фарфоровую чашку, вдыхая аромат. Его глаза закрылись от удовольствия. — Идеальная температура. Ты снял с огня за тридцать секунд до закипания, да? Чувствуется. — он открыл глаза, и в них играли солнечные зайчики. — Ты всегда так идеален в мелочах? Это сводит с ума. — Это называется базовые навыки. — бросил Эндрю, отворачиваясь к плите, чтобы скрыть тот факт, что да, он снял кофе за тридцать секунд до закипания. Его память знала точное время для идеального эспрессо. — Для тебя — навыки. Для остального человечества — магия. — Натаниэль сделал большой глоток, его лицо исказила гримаса сладкой боли от жара. — Ах, да. Это оно. Нектар богов, сваренный руками холодного демона в облике агента ФБР. Я мог бы писать об этом сонеты. — Не делай этого. — Боишься, что твоя репутация пострадает? — Боюсь, что мой завтрак остынет. Натаниэль рассмеялся — низко, искренне, и этот звук заполнил кухню, сделав ее чужой, но странно живой. Он подошел ближе, облокотившись о столешницу рядом с Эндрю. Их плечи почти соприкасались. Эндрю чувствовал исходящее от него тепло. — Спасибо. — сказал Веснински неожиданно тихо, без привычной театральности. Эндрю на секунду замер с лопаткой для яиц в руке. — За кофе? — За все. За Эллисон. За то, что не сдал ее. За то, что… — он запнулся, ища слова. — За то, что остаешься. Несмотря ни на что. Эндрю посмотрел на него. На солнечные блики в рыжих волосах. На серьезность в обычно насмешливых глазах. На тонкую, едва заметную дрожь в углу рта. Этот человек был парадоксом: непробиваемая броня и хрупкое стекло в одном лице. — Мы заключили сделку. — произнес Эндрю, и его собственный голос прозвучал приглушенно. — Я выполняю свою часть. — И это все? — в голосе Натаниэля снова зазвенел вызов, но в нем уже не было прежней уверенности. Была надежда. Страх. Жажда. Эндрю повернулся к нему. Полностью. Они стояли так близко, что Эндрю видел мельчайшие веснушки на его носу, биение пульса на шее. Девять лет. Три тысячи двести восемьдесят пять дней этого. — Нет — сказал он с ледяной, беспощадной честностью. — Это не все. И ты это прекрасно знаешь. Он видел, как глоток застрял у того в горле. Как расширились зрачки. Как по телу пробежала та самая, предательская дрожь возбуждения. — Так что же еще? — прошептал Натаниэль, и это был почти выдох. Эндрю поднял руку. Медленно. Дал тому время отпрянуть. Но Веснински не двинулся с места. Он замер, как птица перед змеей. Кончики пальцев Эндрю едва коснулись его щеки, провели по линии скулы, задели нижнюю губу. Кожа была горячей, мягкой. Живой. — Это — проблема. — тихо произнес Эндрю, и в его голосе впервые зазвучало что-то помимо льда. Усталость. Признание. Обреченность. — Моя проблема. На девять лет. Он убрал руку, словно обжегшись, и развернулся к плите. Готовить завтрак. Есть. Планировать операцию. Делать то, что должно. Потому что эта проблема, эта восхитительная, невыносимая рыжая проблема, была теперь его. Только его. Запах. Не просто кофе, кожи и сна приблизился к нему. Запах Веснински. Концентрированный, наглый, врывающийся в личное пространство с тихим упорством прилива. Эндрю замер у плиты, яичница шипела на сковороде, но звук словно ушел в вакуум. Каждый волосок на затылке, каждый нерв вдоль позвоночника взвыл тревогой. Слишком близко. Слишком. Он не оборачивался. Его взгляд был прикован к пузырькам белка, твердеющим на раскаленном масле. Автоматизм движений — вот его крепость. Но крепость осаждали. Он чувствовал тепло от его тела, расходящееся в холодном утреннем воздухе кухни. Чувствовал, как тот не дышит ему в спину, а просто стоит, нарушая гравитационное поле. Сердце, предательский насос, глухо ударило один раз, пропустив такт. Адреналин, горький и знакомый, затопил подкорку. Действуй. Оттолкни. Нейтрализуй угрозу. Но угроза стояла смирно. И в этой смирности была своя, новая форма провокации. — Так, — голос Натаниэля прозвучал прямо у него за спиной, тихо, без привычных театральных завитушек. Он был ровным, почти деловым. — Раз уж я твоя проблема... Может, ее стоит решить? Слова повисли в воздухе, острые и недвусмысленные. Эндрю медленно, с преувеличенной, почти звериной осторожностью, развернулся. Пространство между ними испарилось. Веснински стоял так, что до него оставался сантиметр. Не касаясь. Но Эндрю чувствовал каждую молекулу этого сантиметра, как раскаленную проволоку. Его взгляд упал на губы. Они были слегка приоткрыты, влажные от кофе. На глаза — голубые, бездонные, в которых читался не страх, а лихорадочный, азартный расчет. Проверяет границы. Свои. Мои. Внутри все закипело. Бешенство, холодное и ясное, смешалось с тем самым желанием, которое он так ненавидел. Инстинкт кричал: заткни его. Останови этот поток, эту игру, это невыносимое напряжение. Сделай это просто, примитивно, эффективно. Его рука поднялась сама — не для удара. Она двинулась к тому проклятому, самоуверенному лицу, чтобы зафиксировать его, остановить, присвоить. Его тело наклонилось вперед, сокращая последние миллиметры. Дыхание Веснински стало учащенным, теплым на его губах. Он видел, как дрогнули длинные ресницы, как зрачки расширились, поглощая радужку. Молчаливое согласие. Вызов. Приглашение. И в этот миг, за долю секунды до того, как расстояние стало нулевым, мир взорвался не взрывом, а звуком. — Апчхи! Звук был громким, нелепым, чисто человеческим. Он врезался в натянутую тишину кухни, как ножницы в шелк. Эндрю замер. Его тело, уже отдавшееся импульсу, окаменело в неестественной позе. Губы были в миллиметрах от других губ. Тепло смешивалось, дыхание сплеталось. Но магия, вернее, проклятие, было разорвано. Он медленно, с трудом разжимая мышцы, отвел голову назад. Его взгляд, ледяной и яростный, скользнул с растерянного лица Веснински к источнику помехи. В дверном проеме кухни, прислонившись к косяку, стояла Айприл. Его сестра. Блондинка, высокая, точная копия его и Аарона в женском обличье, но с мягкими, живыми чертами, которые им не достались. На ее лице расцветала огромная, лукавая улыбка. В руках она держала ключ от дома, который Эндрю дал ей год назад на случай «если умрешь, чтобы я могла полить цветы». Цветов не было. Зато был он, стоящий в сантиметре от своего подопечного, с выражением, которое он даже не пытался скрыть — чистое, немое бешенство. Она смотрела. И, черт побери, она явно смотрела уже какое-то время. — Ты сказал, у тебя никого нет — голос Натаниэля прозвучал глупо, сдавленно. Он оторвал взгляд от Эндрю, уставился на Айприл, затем снова на Эндрю. В его глазах метались вопросы, замешательство и дикое, неуместное любопытство. Эндрю отступил на шаг. Разорвал это поле. Воздух снова стал просто воздухом, а не электролитом. — Это моя сестра. — сказал он, и его голос был низким, опасным. Он смотрел прямо на Айприл, впиваясь в нее взглядом. — А подглядывать — ужасно, Айприл. Айприл не смутилась. Ни капли. Ее улыбка стала еще шире, глаза блестели от восторга. Она сделала несколько шагов внутрь, бросила ключ на стойку с таким звонким стуком, что Эндрю хотелось  вздрогнуть. — Ох, прости, прости! — защебетала она, но в ее тоне не было ни капли раскаяния. — Я просто зашла проверить, не умер ли ты от скуки в своем бункере. Вижу, нет. Скуке явно неоткуда взяться. — Ее взгляд, теплый и пронзительный, перешел на Натаниэля, изучая его с ног до головы с неприкрытым интересом. — Так что... познакомишь меня со своим безумно горячим парнем? Или как? Эндрю почувствовал, как по его спине пробежала волна адского жара. Не стыда. Гнева. На себя. На нее. На всю эту нелепую, сюрреалистическую ситуацию. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть с него следы той дикой, животной ярости, что бушевала секунду назад. Бесполезно. — Этот «горячий парень», — произнес он ледяными слогами, — мой подопечный. Консультант ФБР. Натаниэль Веснински. Натаниэль, кажется, наконец пришел в себя. Маска легкомысленного очарования скользнула на его лицо, но Эндрю видел, как дрожат его пальцы, когда он поправил несуществующую складку на спортивных штанах. Он сделал шаг вперед, прочь от Эндрю, к Айприл, и его губы растянулись в ту самую, ослепительную улыбку, которую он использовал для оболванивания жертв. — Восхитительно — сказал он, и его голос снова зазвучал как струнный инструмент. — Сестра-близнец? Тройня? Я вижу сходство, но в гораздо более приятном оформлении. Натаниэль. Очень приятно. Он протянул руку. Айприл, хихикая, пожала ее. — Айприл. Единственная и неповторимая сестра этого придурка. Ты, я смотрю, уже успел его хорошенько встряхнуть. Он аж цвет лица поменял. На что-то очень злое и очень заинтересованное. — Айприл — предупредительно сказал Эндрю. Его голос был тише, но в нем зазвенела сталь. — Что? Я же просто констатирую факты! — она подняла руки в сдающемся жесте, но глаза ее продолжали весело прыгать от одного к другому. — Ладно, ладно. Я не буду мешать вашему... завтраку. Хотя, по мне, так аппетиты у вас явно не пищевые. Натаниэль выдавливал улыбку, но его взгляд постоянно возвращался к Эндрю, выискивая подсказку, инструкции, что-либо в этой абсурдной ситуации. Эндрю же смотрел только на Айприл. Он видел не просто сестру, которая зашла на огонек. Он видел свидетеля. Свидетеля его слабости. Его потери контроля. — Зачем пришла? — спросил он прямо, отсекая дальнейшие комментарии. Айприл надула губы, но веселье в ее глазах поутихло, сменившись на обычную для нее теплую, но настойчивую заботу. — Хотела проверить. Ты не отвечал на сообщения неделю. Аарон проболтался, что у тебя тут... ситуация. — она кивнула в сторону коридора, где была комната Эллисон. — И я подумала, вдруг тебе нужна помощь. Или, знаешь, просто компания. Чтобы ты не взорвался от того, что все контролируешь в одиночку. «Слишком поздно» — подумал Эндрю с горькой иронией. Он уже взорвался. Или почти. И она это видела. — Все под контролем — произнес он автоматически. — О, да. — фыркнула Айприл, кивая в сторону Натаниэля, который стоял, словно на раскаленном полу, пытаясь сохранить невинный вид. — Это очень заметно. Идиот. Придурок. Безнадежный, невыносимый идиот. И его сестра, которая сейчас смотрела на них обоих с лицом, сияющим от неподдельного восторга, была ничуть не лучше. Мысль пронеслась, острая и ядовитая, пытаясь заглушить тот факт, что его собственная рука буквально секунду назад тянулась к коже Веснински, а все его тело горело низким, предательским пламенем. Он стоял посреди своей идеальной, стерильной кухни, чувствуя, как трещины расходятся по фасаду его контроля. И эти трещины имели рыжие волосы и голос, способный сводить с ума. — «Под контролем»… — повторила Айприл, и ее брови поползли к волосам. — Эндрю, милый, на тебе лица нет. Вернее, есть. То самое, которое бывает, когда ты на грани того, чтобы или кого-то придушить, или страстно поцеловать. И учитывая, как ты смотрел на него, а он на тебя… — Она сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Ну, я надеюсь, это был вариант номер два. Натаниэль издал странный звук, нечто среднее между смешком и удушьем. Он сглотнул, и его взгляд, полный паники и дикого любопытства, снова впился в Эндрю, словно ища спасения или, наоборот, подтверждения. Эндрю ничего не дал. Он был статуей. Статуей, внутри которой бушевал вулкан. — Айприл, хватит. — сказал он, и в его голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее усталость. Не эмоция, а констатация перегрева системы. — Это не то, о чем ты думаешь. — О, а я еще ничего не подумала! Я просто наблюдаю. — Она сложила руки на груди, облокотившись о стойку. — И наблюдение говорит мне, что мой брат, который обычно относится к людям как к мебели или, в лучшем случае, к досадным помехам, стоит в своей кухне на рассвете, почти прижавшись к очень красивому, очень голому по пояс парню, который, судя по всему, живет здесь. Объясни это. Это был не вопрос. Это был ультиматум, обернутый в оболочку сестринской заботы. Айприл была единственным человеком в мире, кто мог позволить себе такое. И единственным, перед кем у Эндрю не было готового, отточенного ответа. Потому что она смотрела не на агента Миньярда. Она смотрела на брата. И видела слишком много. Эндрю медленно перевел взгляд на Веснински. Тот замер, понимая, что мяч на его стороне. Что сейчас его слова — или молчание — могут все изменить. Идиот на секунду выглядел потерянным, его маска треснула, обнажив того самого напуганного мальчика, который прятался за гениальностью и сарказмом. Но затем что-то щелкнуло. Его поза изменилась, стала более уверенной, почти вызывающей. Он повернулся к Айприл, и его улыбка приобрела тот самый, ослепительно-ядовитый оттенок, который он использовал для особо важных мишеней. — Ваш брат. — начал он, растягивая слова, — проявил неожиданное милосердие. Я, как вы, наверное, знаете, преступник. Гениальный, но все же. Он поймал меня. И теперь я работаю на ФБР, искупая свою вину. А поскольку доверия к моей персоне ноль, я живу под его неусыпным надзором. Вот и все. А атмосфера… — он легким жестом обвел пространство между собой и Эндрю, — это просто следствие утренней сонливости и моей врожденной неспособности соблюдать личные границы. Я всех так раздражаю. Он солгал. Искусно, смешав правду с ложью, выставив себя безопасным шутом. И, черт возьми, это сработало. Интерес в глазах Айприл немного потускнел, сменившись легким разочарованием и сочувствием. — Оу. То есть ты типа… под домашним арестом? У Эндрю? Бедняга. — Не «типа». Именно так, — парировал Эндрю, хватая спасательный круг, который ему, нехотя, бросил этот чертов лгун. Он почувствовал, как напряжение немного спало, но горечь на языке осталась. Горечь оттого, что ему пришлось принять эту ложь. Оттого, что правда была слишком опасной, чтобы делиться ей даже с Айприл. — И его присутствие — часть условий. О которых тебе не нужно знать. Айприл надула губы, но кивнула. Она могла быть навязчивой, но не глупой. Она чувствовала ту линию, за которую не стоило переступать. — Ладно, ладно. Государственные секреты. Поняла. — Она вздохнула, а затем ее лицо снова озарилось идеей. — Но раз уж я здесь, и раз уж у тебя тут целый пансион… я могу помочь! Я прекрасно готовлю. Могу составить компанию твоей… гостье? Я видела, в гостевой кто-то есть. Эндрю почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эллисон. Еще одна переменная, которую он не хотел сейчас вводить в уравнение. Но отказывать Айприл было бесполезно. Она вцеплялась, как бульдог, если чувствовала, что может быть полезной. — Раненая подруга консультанта — коротко объяснил он, видя, как у Веснински напряглись плечи. — Ей нужен покой. Аарон уже занимается ее лечением. — Подруга? — Айприл перевела взгляд на Натаниэля, и в ее глазах снова мелькнуло понимание, но уже другого рода. Более теплое, более сострадательное. — О, ясно. Ну, тогда тем более. Девушке наверняка скучно и страшно одной. Я посижу с ней, поболтаю. У меня как раз сегодня выходной. Прежде чем Эндрю успел что-то возразить — а что он мог возразить? — она уже маршировала к холодильнику.  — О, у тебя есть свежие ягоды! И греческий йогурт. Идеально для выздоравливающей. Натаниэль, милый, принесешь, пожалуйста, тот красивый поднос со второго этажа? Тот, стеклянный? Я не знаю, где он. Она говорила с ним так, будто они старые друзья. Будто он не был мошенником мирового уровня, а просто младшим братом, который зачем-то ходит по дому без рубашки. И, к изумлению Эндрю, Веснински повиновался. Молча, кивнув, он скользнул мимо него, осторожно избегая прикосновений, и направился к лестнице. Его спина была прямой, но Эндрю видел, как напряжены его мышцы. Кухня наполнилась тишиной, нарушаемой лишь звуками, которые издавала Айприл, роясь в холодильнике. Эндрю стоял, ощущая, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя пустоту и раздражение. Он подошел к плите и выключил огонь под яичницей, которая превратилась в несъедобную резину. — Он тебе нравится. — заявила Айприл, не оборачиваясь, голосом, полным непоколебимой уверенности. Эндрю не ответил. Он взял сковороду и поставил ее в раковину. Вода, шипя, ударила в раскаленный металл. — Я серьезно, Эндрю. Я тебя знаю. Я видела, как ты смотришь на него. Это не взгляд надзирателя. И даже не взгляд на… ну, на случайный прицеп. — Ты ничего не понимаешь — отрезал он, но в его голосе не было прежней силы. Была только усталость. Айприл обернулась, держа в руках банку с йогуртом. Ее выражение стало мягким, почти печальным. — Может, и нет. Но я понимаю, когда ты пытаешься все контролировать. И когда контроль ускользает. Будь осторожен, ладно? Он… он выглядит как тот, кто может сильно ранить. «Он уже ранил» — подумал Эндрю, но не сказал вслух. Он лишь кивнул, коротко, резко. На лестнице послышались шаги. Натаниэль вернулся с большим стеклянным подносом в руках. Он уже был в футболке — простой, черной, обтягивающей. Как будто пытался восстановить хоть какие-то барьеры. Он поставил поднос на стойку, его взгляд скользнул по Эндрю, быстрый, оценивающий, а затем уставился в пол. — Вот. — произнес он глухо. — Спасибо, милый! — Айприл тут же захватила инициативу, начала раскладывать на подносе йогурт, ягоды, мед. — Эндрю, а где у тебя листья мяты? В саду еще есть? — В теплице — машинально ответил он. Его разум уже переключался. С Айприл здесь, ситуация стабилизировалась. На время. Она займется Эллисон, обеспечит ей человеческое общение, которое не будет связано с болью, страхом и его собственным ледяным присутствием. Это было… хорошо. Тактически правильно. Он наблюдал, как его сестра и его консультант — два хаоса разной природы — взаимодействуют на его кухне. Айприл что-то болтала, Натаниэль односложно отвечал, временами пытаясь ввернуть колкость, но без прежнего огня. Он был настороже. Как и Эндрю. Когда поднос был готов, Айприл взяла его и направилась к выходу, бросив на прощание: — Не делайте ничего, за что мне будет стыдно перед будущими племянниками! Шучу. Вроде бы. Она скрылась в коридоре, оставив за собой шлейф легких духов и неразрешенных вопросов. Тишина, которая воцарилась, была уже иной. Напряженной, но не заряженной тем безумным электричеством, что было до ее прихода. Теперь в ней висело осознание того, что их почти-поцелуй увидели. Что их танец на лезвии ножа вышел из тени. И что продолжать его будет еще сложнее. Натаниэль первый нарушил молчание. Он не смотрел на Эндрю. — Мне… стоит пойти одеться. Полностью. — произнес он, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Была лишь усталая констатация. — И… спасибо. За то, что не выдал. Все. Эндрю не ответил. Он просто стоял, глядя в ту точку, где секунду назад находилась Айприл. Слушая, как шаги Веснински затихают на лестнице. Ему нужен никотин. Воздух на улице был холодным, острым, как пощечина. Именно то, что ему было нужно. Эндрю прислонился к стене дома, достал пачку сигарет. Его пальцы, обычно такие точные и устойчивые, предательски дрогнули, прежде чем зажечь зажигалку. Первая затяжка обожгла легкие, вытеснив призрачный запах рыжих волос и утреннего кофе. Он закрыл глаза, позволив никотину и холоду выжечь изнутри остатки того безумия, что едва не захлестнуло его в кухне. Противоположности притягиваются. Детская присказка. Глупая, наивная, не имеющая под собой никакой научной основы. Магнетизм, химия, психология совместимости — вот что двигало людьми. Не абстрактные «противоположности». Но они с Веснински и вправду были полюсами. Лед и пламя. Молчание и поток слов. Контроль и хаос. Порядок и искусство обмана. Эндрю посвятил жизнь тому, чтобы выстроить внутри себя непробиваемую крепость. Веснински же был живым воплощением того, как эта крепость могла быть взломана — не грубой силой, а изощренным, тихим саботажем. Он просачивался сквозь щели, которые Эндрю не знал, что у него есть. Он — взрослый. Рациональный, аналитический ум. Он умел договариваться с террористами, мафиози, коррумпированными политиками. Он мог взвесить риски, просчитать последствия, заключить сделку с дьяволом, если цель того стоила. Так почему с ним — нельзя? Потому что это не дьявол. Это Натаниэль Веснински. Потому что желание, которое тот вызывал, было не стратегическим. Оно было примитивным, животным, неконтролируемым. Оно пугало его своей силой. Пугало тем, как легко этот рыжий придурок заставил его сорваться. Всего месяц. Месяц совместных ужинов, молчаливого сидения на одном диване, взглядов, украдкой брошенных через комнату. Месяц — и его железная воля дала трещину настолько, что он едва не совершил профессиональное самоубийство, дав прижать себя к кухонной стойке. Контролировать это. Фраза звучала как насмешка. Контролировать ураган. Договориться с лесным пожаром. Принять это, а не отрицать. Он докурил первую сигарету, раздавил окурок о каменную плиту террасы и сразу зажег вторую. Глубокие, медленные затяжки. Дым смешивался с паром от дыхания в холодном воздухе. Отрицание было бесполезно. Он видел это сейчас с кристальной ясностью, как видит разложенную на столе улику. Он хотел его. Физически. Отчаянно. Это был факт. Агент Миньярд работал с фактами. Игнорирование факта делало его уязвимым. Знание — давало силу. Даже если это знание было о собственной слабости. Если это сила, то почему у него до сих пор трясутся руки? Он швырнул вторую, недокуренную сигарету. Решение созрело не как озарение, а как холодный, безрадостный приговор. Нужно говорить. Четко. Ясно. Обозначить границы. Взять этот хаос в рамки договора. Как он делал со всем в своей жизни. Он вошел внутрь, прошел через молчаливую кухню, поднялся по лестнице. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь приглушенными голосами из комнаты Эллисон — там хозяйничала Айприл. Он остановился перед дверью в спальню Веснински. Постучал. Прислушался. Ничего. Еще стук и вновь тишина. Он повернул ручку и вошел. Комната была такой же, какой он выделил ему месяц назад: минималистичная, светлая, почти безличная. Но теперь ее захватило вторжение. Повсюду — на полу, прислоненные к стенам, на письменном столе — стояли холсты и листы плотной бумаги. И на них — мир, увиденный глазами Натаниэля Веснински. Эндрю замер. Он не был ценителем искусства. Для него картины были либо уликами, либо инвестициями, либо способом отмывания денег. Но даже его, с его сугубо утилитарным взглядом, то, что он увидел, заставило дыхание остановиться. Здесь не было подделок старых мастеров. Здесь была жизнь, пропущенная через призму болезненной, сверхострой чувствительности. Набросок спящей Эллисон на кресле, укутанной в плед, ее лицо без привычной маски, юное и уставшее. Вид из окна на сад, где каждое дерево было наделено почти одушевленным характером. Быстрые, язвительные наброски на, как Эндрю догадался, Ваймака, Дэн и Кевина — удивительно точные, злые и почему-то очень теплые. И глаза. Боже, эти глаза. Целая серия этюдов, набросков, полноценных портретов. Карие глаза. Его глаза. Изображенные под разными углами, при разном освещении, с разным выражением. Холодные и пустые, как на официальной фотографии в файле. Прищуренные в момент концентрации над картой местности, которую Эндрю узнал — это был план порта. Усталые, с тенями под ними, какими он видел их сегодня утром в зеркале. На одном из листов были изображены только они — два глаза, занимающие весь лист, а в зрачках, если приглядеться, с фотографической точностью был отражен… рыжий силуэт, стоящий спиной. Его сердце сделало тяжелый, глухой удар где-то в районе горла. Он отвернулся, чувствуя, как жар поднимается к щекам. Это было вторжение. Более глубокое и интимное, чем любое физическое прикосновение. Веснински не просто смотрел на него. Он видел его. Изучал. Разбирал по частям и собирал заново на бумаге, пытаясь понять. Запечатлевал те моменты, когда Эндрю думал, что его никто не видит. Идиот. Талантливый, пронзительный, невыносимый идиот. Спальня пустовала. Из приоткрытой двери ванной доносился шум воды и звуки нестройного, тихого напевания. Он отступил назад, к центру комнаты, и ждал. Стоял, как на посту, руки за спиной, лицо — каменная маска, под которой бушевало море противоречий. Вода выключилась. Послышались шаги, шуршание полотенца. Дверь открылась. Натаниэль вышел, завернутый в большое банное полотенце, обернутое вокруг бедер. Второе, меньшее, было накинуто на голову. Пар окутывал его, делая кожу влажной и розовой от горячей воды. Капли стекали по шее, по ключицам, исчезали в складках полотенца на груди. Он был расслаблен, беззащитен, прекрасен. И от этого вида у Эндрю внутри что-то оборвалось, и ему захотелось выть — от желания, от бешенства, от невозможности этого всего. Натаниэль вздрогнул, увидев его. Его рука инстинктивно потянулась, чтобы поправить несуществующую одежду. — Агент? Что ты тут делаешь? Голос был тихим, без привычной бравады. В нем слышалось напряжение, но не страх. Скорее… ожидание. Эндрю не отвечал сразу. Его взгляд, против его воли, скользнул по мокрым рыжим прядям, выбившимся из-под полотенца, по капле, скатившейся с мочки уха на шею, по гладкой, загорелой коже плеч, испещренной знакомыми шрамами, которые сейчас казались не следами боли, а тайными письменами. Он хотел. Боже, как он хотел. Это было мучительно. — Нам надо поговорить — наконец выдавил он. Его собственный голос прозвучал хрипло, чужим. — Говори. — Натаниэль не сдвинулся с места, лишь вытер лицо уголком полотенца с головы. Его глаза, ярко-голубые после ванны, смотрели прямо, не отводя взгляда. Эндрю сделал шаг вперед, затем еще один, сокращая дистанцию, но не до опасной близости. Он должен был говорить. Объяснить. Взять контроль. — То, что происходит… это не игра. — Я никогда не думал, что это игра. — тихо отозвался Натаниэль. Его пальцы сжали край полотенца на бедре. — Ты ведешь себя так, будто это она. Ты лезешь ко мне. Провоцируешь. Каждый день. — Эндрю говорил ровно, вытаскивая слова, как осколки стекла из раны. — Для меня важны границы. «Нет» — это не начало торга. Это «нет». «Да» должно быть четким и осознанным. Не намеком. Не игрой. Я не могу позволить… я не вынесу, если ты будешь относиться к этому как к очередному своему мошенничеству. Он видел, как смешались эмоции на лице Натаниэля: растерянность, понимание, что-то похожее на боль. — А если мое желание окажется сильнее, чем ты можешь дать? — спросил Эндрю, озвучивая самый главный страх. — Если тебе нужно будет больше, чем я… способен предложить? Натаниэль глубоко вдохнул. Он сбросил полотенце с головы на пол, и мокрые волосы упали ему на лоб. Он выглядел очень молодым. — Я асексуален. — сказал он просто, без пафоса. — Вернее, демисексуален, если быть точным. Мне нужно глубокое эмоциональное подключение, чтобы… захотеть кого-то физически. Я… — он запнулся, искажая слова. — Я хочу только если хочет выбранный мной человек. И мне не нужно ничего сверх того, что он может дать. Мне не нужны клятвы, отношения, собственность. Мне нужно… разрешение. И честность. — Я не умею давать разрешение. — сказал Эндрю, и его голос прозвучал чужим, натянутым, как струна, готовая лопнуть. Он стоял превратившись в статую из льда и напряжения. Слова Веснински висели в воздухе, меняя всю геометрию комнаты. Асексуал. Демисексуал. Глубокое эмоциональное подключение. — Это не в моем наборе навыков. Натаниэль не отводил взгляда. В его глазах не было насмешки, только усталая, обнаженная серьезность. Он медленно провел рукой по мокрым волосам, откидывая их назад. Движение обнажило лоб, сделало его лицо еще более открытым и беззащитным. — Ты только что его дал — тихо ответил он. — Ты вошел сюда. Сказал, что нам нужно поговорить. Обозначил правила. Это и есть разрешение — признать, что проблема существует. Большинство просто делают вид, что ничего не происходит, пока все не взрывается. Эндрю почувствовал, как сжимаются его челюсти. Этот идиот превращал его попытку восстановить контроль в какой-то… прогресс. В акт коммуникации. Это было невыносимо. — Я признаю факты. — сквозь зубы произнес Эндрю. — Это не то же самое, что давать разрешение на что бы то ни было. — А я и не прошу разрешения на «что-то». — Натаниэль сделал шаг вперед. Полотенце на бедрах грозило ослабнуть, но он, казалось, не замечал этого. Все его внимание было приковано к Эндрю. — Я прошу разрешения на… это. На напряжение. На то, чтобы не убегать от него. На то, чтобы иногда… прикасаться. Если захочешь. И перестать притворяться, что мы не знаем, что происходит. Его голос дрогнул на последних словах. И в этой дрожи Эндрю услышал не манипуляцию, а искренний, оголенный нерв. Страх отвержения. Страх, что его, наконец, оттолкнут по-настоящему. Не за преступление, а за желание. Эндрю молчал. Его разум, этот сверхбыстрый процессор, анализировал данные. Вербальное подтверждение. Границы. Четкие правила. Это было… структурировано. Это можно было вписать в рамки. Это не был хаотичный, пожирающий все на своем пути пожар. Это была холодная, глубокая река с обозначенными берегами. И он, ненавидящий неопределенность, мог с этим работать. Но это требовало отдачи части себя. Той части, которую он держал под семью замками. — Ты не представляешь, чего просишь, — наконец выдохнул Эндрю. Он не смотрел на Натаниэля, его взгляд был прикован к акварельному этюду его собственных глаз на столе. — Я не… построен для этого. Для эмоциональных подключений. — Я тоже нет — почти сразу парировал Натаниэль. В его голосе послышалась знакомая, горьковатая усмешка. — Мы оба сломаны по-своему, агент. Ты — замороженный волевой акт. Я — набор убегающих рефлексов, прикрытых павлиньими перьями. Мы идеально подходим друг другу. Это было так цинично. Так откровенно. И так чертовски правдиво. Эндрю поднял на него взгляд. И в этот раз позволил себе смотреть. Не как агент на актив. Не как тюремщик на заключенного. А как один сломанный механизм на другой. Он видел бледные шрамы на его плечах. Видел тонкую сетку морщинок у глаз, появившихся не от смеха, а от постоянного напряжения. Видел ту же усталость, ту же внутреннюю трещину, что носил в себе. — Если я скажу «да»… — начал Эндрю, и каждое слово давалось ему с трудом, как будто он вытаскивал их из самой глубины, где ржавела его собственная, никогда не использованная честность. — Это будет означать, что ты прекращаешь игры. Никаких двусмысленностей. Никаких провокаций без цели. Если захочешь прикоснуться — спросишь. Если я скажу «нет» — это будет окончательно. Если… если я захочу… я дам понять. Ясным способом. Он видел, как по телу Натаниэля пробежала дрожь — не от холода. От облегчения. От чего-то еще, более глубокого. — Ясным способом? — переспросил он, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Ты? Миньярд? Ты дашь понять? Боже, это будет зрелище. Ты будешь моргать азбукой Морзе? — Веснински. — предупредительно произнес Эндрю, но в его голосе не было настоящей угрозы. Было лишь истощение от этой беспрецедентной уязвимости. — Ладно, ладно. — Натаниэль поднял руки в жесте мира. — Четкие правила. Вербальное подтверждение. Никаких игр. — Он замолчал, и его выражение стало серьезным. — А что насчет… этого всего? — Он жестом обвел комнату с рисунками, а затем указал на пространство между ними. — Напряжения? Ты даешь разрешение на его существование? Или мы должны его тоже игнорировать? Эндрю задумался. Он мог приказать забыть. Притвориться, что ничего не было. Восстановить статус-кво холодного нейтралитета. Это было бы безопасно. Рационально. И это была бы ложь. Которая рано или поздно взорвалась бы с еще большей силой. — Мы его признаем. — сказал он наконец, и это звучало как приговор самому себе. — Мы не игнорируем. Но и не подпитываем без необходимости. Оно есть. Как факт. Как… погода. Натаниэль тихо фыркнул. — Погода. Атмосферное давление, от которого закладывает уши и кружится голова. Ладно. Принимаю. Он стоял, все еще завернутый в полотенце, мокрый и уязвимый, но в его позе появилась какая-то новая, странная уверенность. Непоколебимая. Как будто только что заключил самую важную сделку в своей жизни. — Теперь оденься. — приказал Эндрю, отворачиваясь. Ему нужно было пространство. Воздух. Дистанция, чтобы переварить то, что только что произошло. — У нас есть работа. План порта. Твой отец. Морияма. Наша неделя «отпуска» начинается сегодня. — Да, агент — послышался сзади голос, неожиданно послушный, но с тем самым, знакомым огоньком глубоко внутри. Эндрю вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Он прислонился к стене в коридоре, сжав веки. Его сердце колотилось, но уже не в бешеном ритме паники. Оно билось тяжело, глухо, как будто пробивало дорогу через толщу льда. Он только что заключил сделку с дьяволом. Или, может быть, договор с самим собой. Он легализовал хаос. Впустил его внутрь крепости и дал ему право на существование по определенным правилам. Это было либо гениально. Либо катастрофически глупо. Внизу послышались голоса — Айприл что-то оживленно рассказывала Эллисон. Обыденный звук жизни. Мир не рухнул. Он просто… изменился. Стал сложнее. Опаснее. И, возможно, на какую-то ничтожную долю, менее одиноким. Он спустился вниз, чувствуя тяжесть нового знания в каждой клетке. Его проблема, его рыжая, невыносимая, гениальная проблема, теперь была не просто его обязанностью. Она была его. По договору. ***** Следующие несколько дней прошли в ритме метронома: холодного, точного, неумолимого. Воздух в доме, обычно насыщенный невысказанным напряжением или откровенной провокацией, сменился другим — концентрированным, почти осязаемым гулом совместной работы. Это было перемирие, заключенное не на словах, а на деле. И оно оказалось еще более интенсивным, чем прежняя вражда. Стол в кабинете Эндрю превратился в командный центр. С одной стороны лежали распечатанные схемы портовых терминалов, отчеты о движении грузов, психологические портреты ключевых сотрудников клана Морияма, составленные Эндрю. Его почерк был четким, без эмоций, как медицинская карта. С другой стороны царил хаос творческого гения: эскизы финансовых схем Натаниэля, напоминающие то ли карту звездного неба, то ли нейронные связи безумного разума. Линии, стрелки, формулы, написанные на полях от руки, загадочные пометки на японском, которые он делал, не задумываясь. И между этими двумя мирами — физическая линия из двух кофейных кружек, черной и фарфоровой светлой. Они работали. Без шуток, без двусмысленностей, без попыток сбить друг друга с толку. Эндрю давал запрос — конкретный, сухой: «Нужно обеспечить необнаружимый вывод средств через этот терминал в течение 72 часов после физического попадания груза». Натаниэль хмурился, его пальцы начинали барабанить по столу, а глаза теряли фокус, уходя в какую-то внутреннюю вселенную цифр и возможностей. Через час, иногда через три, он выкладывал перед Эндрю схему такой изящной сложности, что у того, знавшего цену каждому алгоритму, на мгновение перехватывало дыхание. — Здесь. — Натаниэль тыкал карандашом в витиеватый узел на бумаге, — мы используем слепой аукцион на блокчейне стартапа, который принадлежит дочери начальника таможни. Она не в курсе. Ее бойфренд-программист тоже. Но их сервера — идеальная чистая территория. Данные проходят, оставляя след, который ведет в никуда, потому что в момент передачи они шифруются ключом, который генерируется на основе колебаний энергосети этого терминала в момент разгрузки. Физический триггер. Не отследить, не предсказать. Эндрю слушал, его фотографическая память впитывала каждую деталь, тут же сопоставляя ее с тысячами других фактов в его архиве. Он видел слабые места. И указывал на них. Одним предложением. Без эмоций. — Бойфренд-программист имеет проблемы с азартными играми. Морияма это знает. Риск шантажа. Натаниэль замирал, его брови взлетали. Затем он хватался за голову с драматичным стоном, скомкивал лист и начинал заново. Но без раздражения. С азартом. Как шахматист, получивший неожиданный, гениальный ход противника. Эндрю наблюдал за ним в эти моменты. За тем, как преображалось его лицо, когда ум работал на пределе. Все маски спадали. Оставалась только чистая, пламенная интеллектуальная ярость. Это было… впечатляюще. Опасно. Притягательно. И Эндрю позволял себе это признать — про себя, в глубине холодного бункера своих мыслей. Это был факт. Как температура в комнате. По вечерам, когда глаза начинали болеть от экранов и бумаг, Натаниэль откидывался на спинку стула и смотрел в потолок. — Мне нужна музыка. Или мои мозги закипят и потекут ушами. — Нет. — отвечал Эндрю, не отрываясь от карты наблюдения за портом. — Ты даже не спросил, какую. — Любую. Нет. И тишина воцарялась вновь. Но это было не тяжелое, гнетущее молчание. Это была пауза, заполненная общим утомлением и странным, новым видом близости — близости двух пилотов, ведущих сложный корабль в шторм. Иногда Эндрю вставал, чтобы сделать очередную порцию кофе. И иногда, совсем редко, он ставил вторую кружку рядом с Натаниэлем, даже не глядя на него. Тот брал ее, и их пальцы не соприкасались. Но ритуал значил что-то. Что именно — Эндрю предпочитал не анализировать. Операция в порту прошла как сон. Точнее, как идеально отрепетированный балет, где каждый пируэт был просчитан до миллисекунды. Эндрю, действуя под легендой проверяющего из транспортной безопасности, обеспечил «технический сбой» в системе камер на нужном секторе. Его лицо было каменной маской бюрократа, его движения — неторопливы и полны скучающей уверенности. Внутри же он видел все: тень, мелькнувшую за контейнерами —Натаниэль, одетый в форму портового рабочего, бесшумное открытие замка, быструю замену ярлыков на грузе. Это заняло четыре минуты. Ровно столько, сколько они планировали. Позже, сидя в машине в двух кварталах от порта, они молча смотрели на дождь, стекающий по стеклам. Адреналин еще гудел в крови, но ни один мускул на лице Эндрю не дрогнул. Он просто завел двигатель. — Схема запущена. — констатировал он. — Идет, как по маслу. — отозвался Натаниэль. Его голос был глуховатым от усталости и странного, непривычного удовлетворения. Он не улыбался. Он просто смотрел перед собой, и в его глазах светилось что-то вроде уважения. Не к Эндрю. К их совместной работе. Передача готового продукта Ичиро Морияме была похожа на обмен ядерными кодами. Встреча в нейтральном месте — частном клубе, где звучала живая фортепианная музыка. Ичиро был холоден, как скальпель. Его черные глаза скользили по Натаниэлю с едва уловимой примесью зависти и по Эндрю — с открытой настороженностью. Он взял флешку, не глядя, и отдал конверт. В нем был адрес и время. — Он будет там после полуночи. — сказал Ичиро, его голос был тихим, но резал слух, как шепот из могилы. — В своем доме в Балтиморе. Не как бизнесмен. Там будет… частная встреча. С партнером из Майами, который решил отойти от дел. Он собирается провести убедительную беседу. Натаниэль побледнел так, что веснушки на его носу стали похожи на брызги грязи. Но голос его не дрогнул. — Достаточно для задержания с поличным? — Более чем. Особенно если ваши люди войдут в подвал. Эндрю видел, как Натаниэль сглотнул, как напряглись мышцы его шеи. Он сам в тот момент ощутил что-то острое и холодное в районе солнечного сплетения. Это была не просто информация. Это была карта в ад. Обратный путь в машине прошел в молчании. Тяжелом, густом. Но как только дверь дома закрылась за ними, Натаниэль словно взорвался тихой, яростной энергией. Он схватил блокнот и начал рисовать, говорить, строить планы. Его глаза горели лихорадочным блеском, в котором смешались ужас и торжество. Именно тогда он изложил свой «гениальный» план. — Браслет. — говорил он, расхаживая по кабинету. — Это не ограничение, это инструмент. Я вхожу в дом. Я знаю каждую щель, каждый скрип половицы. Я должен лишь подтвердить, что он там и что происходит то, о чем сказал Ичиро. Я нажимаю кнопку тревоги. Сигнал идет не просто в контрольный центр, а по заранее прописанному маршруту — твоим проверенным людям в отделе по оргпреступности в Балтиморе. Они уже на подлете. Они врываются. Застают Балтиморского мясника за работой. А в подвале… — он сделал паузу, и его голос сорвался. — В подвале они найдут его коллекцию. Инструменты. Записи. Возможно, даже… образцы. Этого хватит, чтобы связать его с десятками исчезновений. Эндрю слушал, сидя в своем кресле. Слушал, пока холодная волна ярости нарастала внутри него, сковывая внутренности стальными тисками. Идиот. Безрассудный, ослепленный местью идиот. — Нет. — произнес он, когда Натаниэль закончил. Одно слово. Окончательное, как удар топора. Натаниэль замер, ошеломленный. — Что значит «нет»? Это идеально! Он даже не узнает, что это я! Я просто триггер, кнопка! — Это самоубийство. — холодно парировал Эндрю. Он поднялся, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты недооцениваешь его. Он почует тебя. Он почует западню. У него чутье крысы, которая выжила в канализации. Он убьет тебя раньше, чем твой палец коснется браслета. — Он не ожидает меня! Он думает, я прячусь, дрожу где-то! Он не знает про нашу сделку с Мориямой! — А его люди? Те, что следят за домом? Ты думаешь, он не выставил охрану на случай, если сын-предатель решит навестить родные края? — Эндрю шагнул вперед, его голос оставался ровным, но в нем зазвенела сталь. — Твой план построен на том, что ты — призрак, который может бесшумно проскользнуть в прошлое. Но прошлое уже не то. Оно охраняемо. — Тогда что? — в голосе Натаниэля прорвалось отчаяние. — Ждать, пока он найдет Эллисон здесь? Найдет тебя? Мы должны действовать! Это шанс! — Действовать — да. Идиотски лезть в пасть крокодила — нет. — У тебя есть лучше идея? — Да. — выдохнул Эндрю. Идея, которая сформировалась у него в голове в тот самый момент, как он услышал адрес. Идея, которая ему нравилась еще меньше, но в которой было меньше дыр. — Мы едем в Балтимор вместе. Официально. Командировка для консультанта и ответственного агента по координации с местным отделом. Мы подключаем проверенных людей. Но ты не идешь в дом. Никто не идет внутрь, пока мы не получим визуальное подтверждение его деятельности извне. — Как? Через окна? Он не дурак, шторы будут закрыты! И там гребаный особняк, Эндрю, там есть забор вдали от дома. — Тепловизоры, — отрезал Эндрю. — С дальнего расстояния. Если в доме после полуночи в подвале два человека, и один из них проявляет активность, характерную для… «убедительной беседы»… этого, вместе с показаниями информатора от Мориямы, может хватить для ордера на обыск. Мы врываемся легально, со всей силой. Ты остаешься в машине наблюдения. В бронежилете. С оружием в руках, которое я тебе выдам, и с прямым каналом на меня. Натаниэль смотрел на него, и его лицо искажала буря эмоций: гнев, разочарование, страх, понимание. — Это медленнее. Рискованнее. Он может уйти, если почует неладное. — Но ты будешь жив. — произнес Эндрю с ледяной, не допускающей возражений простотой. — И он не узнает о твоем участии. Ты останешься в тени, где и должен быть. — Я не боюсь его! — выкрикнул Натаниэль, и это была неправда. Он боялся. Эндрю видел этот страх в каждом его мускуле. — Это не имеет значения. — сказал Эндрю тихо, но так, что слова прозвучали громче крика. — Мой консультант — ценный актив. Я не намерен его терять из-за неконтролируемого выброса адреналина и детских обид. Он видел, как эти слова ранят. Видел, как в глазах Натаниэля вспыхивает обида и ярость. Но под ними — слабый, едва уловимый лучик чего-то другого. Непонимания? Изумления? Тот факт, что его, Натаниэля Веснински, кто-то считал достаточно ценным, чтобы охранять, а не бросать на амбразуру, казалось, повергал его в когнитивный диссонанс. — Ты… не доверяешь мне — заключил Натаниэль, и это прозвучало как обвинение. — Я не доверяю ситуации — поправил его Эндрю. — И твоей способности сохранять хладнокровие в стенах того дома. Это не упрек. Это диагноз. Он подошел к карте Балтимора, разложенной на столе, и ткнул пальцем в точку в нескольких сотнях метров от особняка Веснински. — Здесь будет наша точка. Ты — внутри. С прибором. Я — снаружи, на связи с штурмовой группой. Ты даешь команду «идти» только если увидишь на экране то, что нужно. Или если я дам команду. Никакой самодеятельности. Он повернулся, ожидая возражений, готовый давить дальше. Но Натаниэль просто смотрел на него. Дышал часто, неглубоко. Его кулаки были сжаты. — Почему? — спросил он наконец, и в этом слове была не детская обида, а настоящая, мучительная потребность понять. — Почему для тебя так важно, чтобы я не вошел туда? Ты же получишь своего мясника в любом случае. С моим планом — быстрее. Эндрю замолчал. Вопрос висел в воздухе, острый и неудобный. Потому что план идиота был тактически нестабилен. Потому что риск потери актива был неприемлем. Потому что задание должно быть выполнено с минимальными потерями. Все это были правдивые, профессиональные причины. Но была и другая. Та, которую он не мог озвучить. Та, что пряталась за холодными формулировками. Мысль о том, как Натаниэль шагнет в тот дом, и что-то в нем — хрупкое, едва начавшее выпрямляться — сломается навсегда. Мысль о том, что он, Эндрю, допустит, чтобы его рыжая проблема, его личный хаос, его… Натаниэль… столкнулся лицом к лицу с источником своего кошмара в его же логове. Это было больше, чем риск. Это было предательство. Не ФБР, а… чего-то другого. Того самого молчаливого договора, что висел между ними. — Потому что я так сказал. — ответил Эндрю в конце концов, и его голос не оставлял пространства для дискуссии. Это был голос агента Миньярда. Голос, который ставил точку. — Это мое условие. Без него — никакого Балтимора. Мы будем ждать другого шанса. Они стояли друг против друга, разделенные не только пространством кабинета, но и пропастью их опыта, их страхов, их способов выживать. Натаниэль выживал, нападая, убегая, провоцируя. Эндрю — контролируя, выстраивая периметр, минимизируя переменные. Натаниэль первым опустил взгляд. Он проиграл. И в его поражении не было смирения. Была ярость, запертая внутри, и странная, горькая благодарность, которую он сам бы никогда не признал. — Ладно. — прошептал он. — Твой план. Но если все пойдет к чертям… — Тогда мы импровизируем — закончил за него Эндрю пожимая плечами — Но вместе. И по моим правилам. Он видел, как тот кивает. Согласие было вымученным, но оно было. Эндрю почувствовал, как камень с души не катится, а лишь слегка сдвигается. Самое страшное было впереди. Балтимор. Дом. Прошлое, воплощенное в камне и страхе. Он повернулся к окну, глядя на темнеющее небо. Впереди была дорога. И он, Эндрю Миньярд, который всегда работал в одиночку, теперь вез с собой в самое пекло свое самое большое слабое место. И единственной мыслью, которая грела ледяную пустоту внутри, было железное обещание, данное самому себе: Он не позволит тому дому забрать его. Ни Натану Веснински. Ни призракам. Никому. Они ехали в Балтимор на рассвете. Тишина в машине была густой, насыщенной невысказанным. Но это уже была не враждебная тишина. Это было сосредоточенное молчание двух хищников перед охотой.