Спасибо, что поймал.

Глава 5  Воздух в машине давно уже стал спертым, несмотря на приоткрытые окна. Балтимор дышал привычной сыростью, и эта сырость пробиралась под одежду, оседала на коже липким, не отвязным холодом. Натаниэль сидел, вжавшись в пассажирское кресло, и смотрел на дом. Он не видел этого дома с десяти лет. Четырнадцать лет, три месяца и, если быть точным — он сбился со счета где-то на второй неделе после побега, когда каждая секунда на свободе была драгоценнее предыдущей и считать их было просто глупо. Но сейчас, глядя на знакомый силуэт особняка, проступающий сквозь голые ветки старых дубов, он чувствовал, как цифры сами собой всплывают в памяти. Точные. Неумолимые. Как пули. Сорок восемь минут. Ровно столько они сидели здесь, в машине, припаркованной в тени разросшегося кустарника через дорогу от владений Натана Веснински. Тепловизор на коленях у Эндрю мерцал зеленоватым свечением, рисуя призрачные силуэты внутри дома. Дворецкий — старая развалина, который еще помнил Натаниэля мальчишкой и делал вид, что не замечает синяков на детских руках, — перемещался по первому этажу с механической размеренностью маятника. Охрана по периметру проступала на экране горячими точками, медленно пульсирующими в такт их собственным никчемным жизням. И больше никого. Подвал был пуст. Холоден. Мертв. Натаниэль смотрел на этот пустой подвал на экране тепловизора и чувствовал, как внутри него развязывается узел, который он затягивал всю дорогу от Нью—Йорка до Балтимора. Четыре часа в машине. Четыре часа, когда его трясло так, что пришлось прикусить щеку изнутри, чтобы не застучать зубами. Четыре часа, когда Эндрю молчал, но его рука — один раз, мельком, на каком-то особо крутом повороте — легла на затылок Натаниэля и сжала рыжие волосы у корней. Просто сжала. Подержала. Отпустила. Этого хватило, чтобы Натаниэль не рассыпался на атомные составляющие прямо на пассажирском сиденье. Теперь рука Эндрю лежала на руле, пальцы расслабленно сжимали кожаную оплетку. Он смотрел на экран тепловизора с тем же выражением, с каким смотрел на папки с делами, на допросы, на Натаниэля — пусто и ровно. Только желваки на скулах иногда вздрагивали, выдавая, что даже его ледяная машинерия не совсем равнодушна к многочасовому сидению в засаде. В рации, лежащей на приборной панели, зашипело. — Миньярд, прием. Голос принадлежал кому-то из балтиморского отдела по организованной преступности — Натаниэль не запоминал имен. Ему было плевать на имена. Ему было плевать на все, кроме пустого подвала на экране. Эндрю нажал кнопку. — На связи. — Мы проверили информацию по своим каналам. Подтверждено: борт Натана Веснински вылетел в Калифорнию сорок минут назад. Частный джет. Пункт назначения — Сакраменто. Похоже, ваш визит отменяется. Тишина в машине стала гуще. Натаниэль смотрел, как на экране дворецкий пересекает холл, поднимается по лестнице, исчезает в спальне для прислуги. Охрана продолжает мерно пульсировать по периметру, как стая механических псов, которым все равно, кого сторожить. Он выдохнул. Впервые за последние четыре часа, впервые с того момента, как они пересекли границу Балтимора, впервые с той секунды, когда Эндрю заглушил двигатель и они уставились на этот проклятый дом, — он выдохнул по-настоящему. Глубоко. Полной грудью. Воздух пах сыростью, застарелым табаком от куртки Эндрю и собственной его, Натаниэля, потом пополам с адреналином. И этот воздух был самым сладким, что он вдыхал за последние годы. — Что ж… — его собственный голос прозвучал хрипло, с непривычной, просевшей хрипотцой. Он даже не пытался придать ему обычную насмешливую легкость. — Он явно не убивает сегодня в подвале. Эндрю вздохнул. Это не было похоже на вздох обычного человека — скорее, легкое движение грудной клетки, почти незаметное. Он нажал кнопку рации. — Принято. Оставляем наблюдение на ночь. Если что — на связи. Рация пшикнула и замолкла. В машине снова стало тихо. Где-то вдалеке проехала машина, фары скользнули по лобовому стеклу, выхватив на секунду резкие черты Эндрю, его пустые глаза, смотрящие прямо перед собой. Потом свет погас, и они снова остались в полумраке, освещаемые лишь тусклым свечением приборной панели. — Ты помнишь приличные места для ужина в Балтиморе? — голос Эндрю прозвучал так, будто они не сидели в засаде у дома монстра. Натаниэль моргнул. Переключение было настолько резким, что он на секунду завис, не в силах обработать вопрос. Из засады, из почти-охоты на собственного отца — к ужину. К выбору ресторана. К нормальности. — Я… — он запнулся. Попытался вызвать в памяти карту Балтимора, но вместо нее всплывали совсем другие образы. Темные коридоры. Запертые двери. Запах крови и полироли для мебели. — Я ничего не помню, агент. Я старался забыть этот город всеми доступными способами. Пауза. Эндрю повернул голову и посмотрел на него. В темноте его глаза казались черными, без зрачков, без дна. Тяжелыми, как свинец. — Значит, найдем что-то новое. — сказал он. — У нас есть номер в отеле. Час на душ. Потом прогуляемся по городу. Найдем место. — Прогуляемся.. — повторил Натаниэль, пробуя слово на вкус. Оно было странным, почти чужим. Прогулка. По Балтимору.. Что ж, если этот человек будет рядом, Натаниэль готов попробовать. — Звучит как плохой план для фильма ужасов. — Фильмы ужасов обычно снимают в других местах. — Эндрю завел двигатель. — Балтимор — скорее для нуара. Натаниэль фыркнул. Коротко. Почти неслышно. Но внутри что-то оттаяло еще на пару градусов. — Ты смотришь нуар, агент? Я думал, твой досуг ограничен чтением протоколов и подсчетом сахара в кофе. Эндрю не ответил. Он просто вырулил с их позиции, бросив последний взгляд на дом в зеркало заднего вида. Натаниэль поймал этот взгляд и отвернулся к окну, чтобы не видеть, как особняк отца исчезает за поворотом. Отель оказался сетевым, безликим, с одинаковыми номерами как и в любой точке страны. Натаниэль всегда ненавидел такие места — они пахли стерильностью и временностью, будто сама вселенная намекала, что тебе здесь не рады. Но сейчас, после многочасового напряжения, даже этот запах казался почти уютным. Пока они поднимались на лифте, Натаниэль краем глаза наблюдал за Эндрю. Тот стоял, прислонившись к стене кабины, и смотрел в одну точку. Усталость проступала в едва заметных тенях под глазами, в том, как расслабленно висели вдоль тела его руки - те, которые могли держать пистолет, наручники, его затылок на крутых поворотах. Лифт дрогнул и двери разъехались. Коридор был длинным, с одинаковыми дверьми и длинными ковровыми дорожками. Эндрю шел первым, его шаги были бесшумными, как у хищника, который даже в отеле не перестает сканировать пространство. Он открыл дверь номера. Вошел. Натаниэль за ним. И замер на пороге. В номере была одна кровать. Огромная, широкая, королевских размеров, с безликим покрывалом и горой подушек. Она занимала почти всю комнату, оставляя лишь узкий проход к окну и маленькому столику у стены. Натаниэль смотрел на эту кровать. Потом на Эндрю, который тоже смотрел на кровать с выражением, которое у любого другого человека можно было бы назвать легким замешательством. Потом снова на кровать. И тишина в номере стала звонкой. — О, боже — голос Натаниэля прозвучал на удивление ровно, хотя внутри все затрепетало каким-то странным, пугающим предвкушением. — Агент. Я не знал, что ты так хочешь спать со мной. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и позволил своим губам растянуться в ту самую улыбку — ядовитую, провокационную, абсолютно неуместную в данной ситуации. — Ладно, я взял подходящую пижаму. Правда, она скорее для романтических комедий, чем для нуара, но думаю, мы справимся. Эндрю перевел на него взгляд. В нем не было ни смущения, ни раздражения — только холодная констатация факта, что что-то пошло не по плану. — Заткнись — сказал он ровно и вышел из номера, оставив дверь открытой. Натаниэль остался один. Он прошелся по комнате, провел пальцем по столешнице, задернул штору на окне, за которой виднелась все та же ночь города. Потом сел на край кровати — единственной кровати — и уставился в стену. Сердце билось где-то в горле. Глупо. Идиотски. Он сидит на кровати в отеле Балтимора, в двух шагах от дома своего кошмара, и волнуется из-за того, что придется делить постель с агентом ФБР. С человеком, который ловил его четыре года. С человеком, который сжимал его затылок на поворотах. С человеком, который сказал «нет, это самоубийство» и не пустил его в тот дом, потому что — потому что. Он закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Не вышло. Через пару минут Эндрю вошел, и по его лицу Натаниэль понял все еще до того, как тот заговорил. — В городе конференция. — произнес Эндрю, останавливаясь посреди комнаты. — Они напутали с бронированием. Свободных номеров нет. Ни в этом отеле, ни в соседних. Пауза. — Я могу спать в кресле. Натаниэль посмотрел на кресло. Маленькое, жесткое, обитое дешевой тканью. В нем можно было сидеть, читать книгу, пить кофе. Спать в нем — только если ты йог.. ну или мазохист. — Ты с ума сошел? — спросил Натаниэль, и в его голосе прозвучало что-то, отдаленно напоминающее нежность. — Ты не влезешь в это кресло. — Влезу. — Твои ноги будут торчать наружу, и утром ты не сможешь ходить. А тебе еще завтра вести машину обратно. Эндрю молчал. Он просто стоял и смотрел на Натаниэля, ожидая, видимо, что тот предложит решение. Или сдастся. Или еще что-то. Натаниэль вздохнул. Он поднялся с кровати, подошел к ней. Взяв одну из подушек и демонстративно положив ее посередине, он создал нелепый, жалкий барьер. — Слушай — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, без той дрожи, что сотрясала его внутри . — Я сплю неподвижно. Как бревно. Как труп в морге, если тебе так понятнее. Я не ворочаюсь, не храплю, не разговариваю во сне и не пинаюсь. Мы можем провести одну ночь на одной кровати, разделенные этой дурацкой подушкой, и утром даже не вспомнить, что спали рядом. Он посмотрел на Эндрю. Тот смотрел на подушку. — Если тебе так некомфортно — добавил Натаниэль тише — я могу лечь на полу. Пол жесткий, но я спал и в худших местах. Он не шутил. Он действительно спал в худших местах. В подвалах, в заброшенных домах, в машинах на свалках. Пол этого отеля был бы почти роскошью по сравнению с некоторыми ночами его детства. Эндрю медленно перевел взгляд с подушки на него. В его карих глазах мелькнуло что-то — не эмоция, скорее быстрое движение мысли. Оценка. Анализ. Решение. — Остаемся. — сказал он наконец. — Подушка как граница. И ты первый в душ. Это был приказ. Натаниэль усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и направился в ванную, на ходу стягивая с себя куртку. Горячая вода делала с ним то, что не могли сделать никакие разговоры и уговоры. Она смывала не только грязь дороги, но и часть того липкого напряжения, что осело на коже за этот бесконечный день. Он стоял под тугими струями, закрыв глаза, и позволял воде стекать по лицу, по плечам, по шрамам. Интересно, что Эндрю думает, когда смотрит на эту карту страданий? Сочувствует ли он? Анализирует? Классифицирует? Заносит в свой архив? Или… Натаниэль запретил себе даже думать об этом. Что-то другое шевелится в этих прекрасных глазах. Он выключил воду, наскоро вытерся и натянул свежую футболку и спортивные штаны, которые захватил с собой. Влажные волосы темными прядями падали на лоб, и он откинул их назад привычным жестом. Когда он вышел, Эндрю сидел в том самом кресле, уткнувшись в телефон. Он поднял взгляд на Натаниэля, скользнул по мокрым волосам, по облепившей тело футболке и снова уставился в экран. — Твоя очередь — сказал Натаниэль, падая на свою половину кровати и натягивая одеяло до подбородка. Одеяло было одно. Огромное, широкое, но одно. Он старался не задумываться об этом. Эндрю молча поднялся с кресла, подошел к стене и выключил верхний свет, а после скрылся в ванной. Вскоре шум воды заполнил номер, создавая иллюзию нормальности. Натаниэль лежал, смотрел в потолок и слушал, как вода течет за стеной. Через несколько минут все стихло, погрузилось в тишину. Потом открылась дверь. Он не обернулся. Он смотрел в потолок и делал вид, что почти спит, хотя сердце колотилось где-то в ушах. Эндрю прошел мимо кровати, и Натаниэль уловил практически незаметный запах — от Эндрю пахло гелем для душа. Тем самым, что использовал сам Натаниэль недавно. Запах геля смешался с запахом Эндрю, что сделало его до одури притягательным. Матрас прогнулся под весом агента. Шорох одеяла. Тишина. Они лежали на расстоянии вытянутой руки, разделенные дурацкой подушкой. Сейчас она казалась Натаниэлю и смешной, и совершенно необходимой. — Мы все еще можем пойти поужинать — голос Эндрю прозвучал в темноте неожиданно, заставив Натаниэля вздрогнуть. — Ты серьезно? Сейчас? — Ты не ел с утра. Натаниэль задумался. Действительно. С утра он выпил только кофе, который Эндрю поставил перед ним на кухне. Потом была дорога, потом засада.. Потом это. — Я не голоден — соврал он. — Врешь. — Я всегда вру, агент. Это моя профессиональная деформация. Тишина. Эндрю сел на кровати, и даже в темноте Натаниэль увидел, как напряглись его плечи. — Одевайся. — сказал он. — Идем искать твой ужин. Стало понятно, что мнение самого Натаниэля тут никого не интересует. Натаниэль вздохнул, но послушно поднялся. Потому что, черт возьми, он действительно был голоден. Ну и потому что перспектива лежать в темноте рядом с Эндрю и притворяться, что он не чувствует его присутствия каждым нервом, каждой клеточкой тела, была хуже, чем прогулка по ночному Балтимору. Балтимор ночью казался другим. Менее враждебным, что ли. Улицы были освещены, люди спешили по своим делам, и никто не обращал внимания на двух мужчин, идущих по тротуару без всякой цели. Эндрю шагал чуть впереди, сканируя пространство, а Натаниэль плелся сзади, рассматривая витрины, вывески, лица прохожих. Он не был здесь четыре года. И сейчас, идя по этим улицам, он вдруг понял, что город больше не вызывает в нем того ледяного ужаса, который преследовал его все это время. Может, потому что он вырос. Может, потому что он был не один. Может, потому что в двух шагах от него шел самый надежный человек, который — абсурд, безумие, нонсенс — был готов заслонить его от всего мира. И от этого города тоже. — Вот — Эндрю остановился у неприметной двери с тусклой вывеской. Надпись гласила, что внутри есть еда, и, судя по запаху, это была итальянская кухня. — Ты хочешь есть здесь? — Натаниэль скептически оглядел фасад. — Мы хотели найти место, блуждая по городу. Мы нашли. Заходи. Эндрю толкнул дверь и исчез за ней. Натаниэль усмехнулся и последовал за ним. Внутри оказалось уютно. Маленькие столики, свечи в бутылках, на стенах — фотографии старого Балтимора. Пахло чесноком, травами и свежим хлебом. Натаниэль вдохнул этот запах и почувствовал, как голод просыпается с новой силой. Они сели за столик в углу — Эндрю, разумеется, спиной к стене, с видом на вход. Натаниэль плюхнулся напротив него и взял меню. — Я бы сказал, что это свидание, но боюсь, ты меня застрелишь — пробормотал он, изучая список блюд. — Не застрелю. — ровно ответил Эндрю. — Придушу подушкой в номере. Меньше шума. Натаниэль фыркнул, пряча улыбку в меню. Они заказали пасту, вино для Натаниэля и минералку для Эндрю. Когда официантка отошла, повисла тишина. Но это была не та тишина, что давила на уши. Это была комфортная тишина между двумя людьми, которым не обязательно было все время говорить. Натаниэль смотрел в окно: на фонари, на редких прохожих, на отражение Эндрю в темном стекле — резкий профиль, расслабленные плечи, на руку, лежащую на столе. Он думал о том, как странно устроен мир. Полтора месяца  назад он сидел в камере временного содержания и планировал, как использует Эндрю Миньярда, чтобы добраться до отца. А сейчас он сидел с ним в балтиморском ресторане, и тот же Эндрю Миньярд был рядом. Вино принесли быстро. Натаниэль сделал глоток, чувствуя, как терпкое тепло разливается по телу. — Знаешь, — сказал он, не глядя на Эндрю, — я думал, что все будет по-другому. — Что именно? — Все это. — он обвел рукой пространство между ними. — Я думал, что если когда-нибудь вернусь в Балтимор, то буду один. И буду охотиться. Или бежать. А не сидеть в ресторане с агентом ФБР и ждать пасту с морепродуктами. Эндрю промолчал. Когда же он заговорил, голос прозвучал тихо, ровно, без обычной ледяной отстраненности: — Но сейчас ты не один. Натаниэль поднял на него взгляд. Эндрю смотрел в окно, на улицу, на прохожих. Его взгляд бегал по стеклу в поисках чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Он смотрел на все, что угодно, только не на Натаниэля. Но слова уже были сказаны. Они висели в воздухе, и Натаниэль почувствовал, как что-то теплое и болезненное сжимается у него в груди. — Я знаю. — ответил он так же тихо. Вскоре принесли пасту, и следующие полчаса они провели в почти полном молчании, нарушаемом лишь звоном приборов о тарелки. Но это молчание было чем-то большим, чем просто отсутствие слов. Это было признание. Молчаливое, невысказанное, но от этого не менее реальное. Обратная дорога в отель заняла почти час. Натаниэль вёл их кругами, петлял по узким улочкам, нырял в переулки, выныривал на проспекты — и Эндрю молча следовал за ним, не задавая вопросов. Только один раз, когда Натаниэль остановился у витрины закрытого книжного, рассматривая пыльные корешки в свете уличного фонаря, рука Эндрю легла ему на поясницу. Легко. Почти невесомо. На пару секунд. — Ты тянешь время. Это был не вопрос. Констатация. Натаниэль усмехнулся в отражение витрины. — Я наслаждаюсь видами, агент. Балтимор ночью — это… специфическая эстетика. Эндрю не ответил. Просто убрал руку и пошёл дальше, давая Натаниэлю пространство для маневра. Для его маленькой игры в прятки с реальностью. Парк возник неожиданно. Сначала просто чёрная стена деревьев, отделяющая жилые кварталы от чего-то большего, дикого, забытого. Потом старый чугунный забор с облупившейся краской. А потом появился проход. Узкий, почти незаметный в темноте, между прутьев, раздвинутых кем-то много лет назад. Натаниэль замер. Он не планировал сюда приходить. Он вообще не планировал ничего, кроме того, чтобы отсрочить момент возвращения в номер с одной кроватью, с дурацкой подушкой посередине. Но ноги привели его сами. Память тела оказалась сильнее разума. — Сюда нельзя. — автоматически сказал Эндрю, останавливаясь рядом. Его взгляд скользнул по пролому в заборе, оценивая, фиксируя, запоминая. — Закрытая территория. — Я знаю. Натаниэль шагнул в проход. Металл царапнул по куртке, но он не обратил на это внимания: он уже был внутри. Трава здесь была выше, чем запомнилась, — по колено, мокрая от ночной росы. Деревья разрослись, закрывая небо плотным шатром, сквозь который едва пробивался свет далеких фонарей. Он поднял взгляд, попытавшись сквозь листву посмотреть на небо, чтобы увидеть там звезды.  — Натаниэль. Голос Эндрю прозвучал за спиной — ровный, но с той самой ноткой, которая не оставляла выбора. «Я здесь. Я рядом. Но если ты переступишь черту — я пойду за тобой». Он не просил вернуться. Он просто обозначил своё присутствие. Натаниэль пошёл дальше. Тропинка, которую он помнил, почти заросла, но ноги находили её сами — обходили корни, ныряли под низкие ветки, выныривали на открытые пространства, где небо казалось чуть ближе. Пруд появился внезапно. Чёрная гладь, почти невидимая в темноте, угадывалась только по отражению одинокой звезды где-то далеко-далеко и по тому, как воздух здесь стал другим — сырым, тяжелым, пахнущим тиной и прохладой. Натаниэль остановился у самой кромки воды. Посмотрел на темную рябь, которую ветер гнал к берегу мелкими, едва заметными волнами. И без единого слова, без предисловий, без попытки объяснить этот безумный поступок —  опустился на траву. Она была мокрой. Холод пробирался сквозь ткань брюк почти сразу, лип к коже, заставляя мышцы напрягаться. Натаниэль сидел, обхватив колени руками, и смотрел на воду. Здесь когда-то плавали утки. Маленькие, серые, шумные. Мать покупала хлеб в соседнем киоске, отламывала кусочки и учила его кидать далеко-далеко, чтобы птицы ныряли за ними. Он помнил её руки — тонкие, в дорогих кольцах, всегда пахнущие его любимым кремом. Помнил её смех, редкий, почти забытый, но здесь, у этого пруда. Он звучал чаще и громче, чем где-либо. Сейчас здесь не было уток. Была только вода и трава. Тишина. Но вскоре послышались шаги Эндрю за спиной. Он не обернулся, когда трава зашуршала рядом. Просто продолжал смотреть на воду, чувствуя, как Эндрю замирает в паре метров, давая ему время. Потом трава зашуршала снова. Ближе. Совсем рядом. Эндрю опустился рядом с ним. Натаниэль не смотрел на него. Он смотрел на воду и чувствовал, как тепло чужого тела просачивается сквозь холод ночи, создавая невидимый, но ощутимый барьер между ним и этим проклятым городом. Они молчали долго. Минуту. Пять. Десять. Время здесь текло иначе, подчиняясь только ветру и ряби на воде. — Ты дрожишь. Голос Эндрю разрезал тишину ровно, без интонации. Констатация факта. Медицинский диагноз. Натаниэль усмехнулся, не оборачиваясь. — Я замёрз, агент. Трава мокрая, ночь холодная, а я, как ты мог заметить, без армейского термобелья. Враньё. Чистое, прозрачное, даже не прикрытое привычным слоем сарказма. Он дрожал не от холода. И Эндрю это знал. Эндрю смотрел на него долго. Тяжело. Натаниэль чувствовал этот взгляд каждой клеткой, каждой дрожащей мышцей, каждым замерзающим нервом. Взвешивал. Анализировал. Составлял заключение. А потом — движение. Шорох ткани. Тепло, накрывшее плечи. Натаниэль моргнул и только тогда понял, что произошло. Эндрю снял свою кофту — мягкий черный свитер, который он носил поверх футболки — и накинул ему на плечи. — Так ты мне поверил? — тихо спросил Натаниэль, быстро закутавшись в чужую одежду. Тепло растекалось по телу медленно, но верно, согревая не только кожу, но и какую-то часть глубже. — Ты всегда врешь. Голос Эндрю прозвучал где-то над ухом. Близко. Почти интимно. И в этом «всегда» не было осуждения — только принятие. Натаниэль улыбнулся в темноту. Позволил себе эту маленькую, никем не замеченную слабость — улыбку, спрятанную от чужих глаз, обращенную только к воде, к ряби, к той единственной звезде, что всё ещё отражалась в ней. Он не знал, сколько они ещё просидели так. Молча. Рядом. Тепло свитера Эндрю на его плечах постепенно перестало быть чужим, стало почти родным, будто всегда здесь и было. А потом слова пришли сами. Не спланированные, не обдуманные, не прикрытые ни одной из его бесчисленных масок. — Эндрю. Имя прозвучало тихо, почти шёпотом. Натаниэль не смотрел на него — смотрел на воду, на рябь, на всё, что угодно, только не на человека рядом. Но рука, лежащая на колене, дрогнула. — М? — Можно я… — он запнулся. Слова застревали в горле, царапали, не хотели выходить. Слишком много за этим стояло. Слишком много значило. — Можно я лягу? К тебе на колени. Натаниэль слышал собственное сердце — гулкие, тяжелые удары, отдающие в виски. Он только что попросил разрешения. Как учил его Эндрю. Чётко. Ясно. Без игр. Он ждал отказа. Ждал, что Эндрю встанет, отряхнёт штаны и скажет «пора возвращаться». Ждал, что его просто проигнорируют. Ждал, что ледяная стена снова встанет между ними, непробиваемая и вечная. Вместо этого — движение. Эндрю чуть откинулся назад, опираясь на свободную руку, и его колени стали доступнее. — Да. Одно слово. Без колебаний. Натаниэль выдохнул — шумно, сдавленно, будто всё это время и не дышал вовсе. Он повернулся, медленно, давая Эндрю время отступить, передумать, сказать «нет». Сделать что угодно. Эндрю не двигался. Он лёг. Опустил голову на теплые, твердые бедра Эндрю, чувствуя, как ткань его брюк пахнет всё тем же — табаком, гелем, теплом. Устроился поудобнее, прикрыл глаза и позволил себе на секунду поверить, что это нормально. Что это можно. Что все это не разрушится завтра утром. Пальцы Эндрю коснулись его волос. Медленно. Осторожно. Как будто он приручал дикого зверя, который мог в любой момент оскалиться или сбежать, поджав хвост. Они вплелись в рыжие пряди, огладили висок, прошлись по затылку — и замерли, просто лежа, согревая кожу. Натаниэль закрыл глаза. Вода плескалась где-то рядом, ветер чуть обдувал их, трава шуршала где-то рядом, а тяжелая, теплая рука на его голове делала этот момент самым безопасным местом во вселенной. Казалось, что во всем мире остались только они. — Ты бывал здесь раньше? Голос Эндрю прозвучал тихо, почти задумчиво. В нём не было требования — только любопытство. Желание понять. Сложить еще один кусочек пазла. Натаниэль не открывал глаз. Он лежал, чувствуя тепло чужого тела под щекой, тяжесть чужой руки на затылке, и думал, стоит ли отвечать правдой. Стоит ли открывать ещё одну дверь в свой личный ад, подпускать другого человека еще ближе. Но Эндрю уже видел столько. Видел шрамы, видел слёзы, видел его на коленях в кухне, видел его дрожащим перед домом отца. И не отвернулся. Не сбежал. — Да — выдохнул Натаниэль в темноту. — С мамой. Когда мне было лет шесть. Она покупала хлеб в киоске, и мы кормили уток. Он говорил тихо, почти без интонаций, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду — расходясь кругами, меняя всё вокруг. — Это был единственный парк, куда она могла меня водить. Отец не любил, когда мы выходили из дома. Но иногда, когда он уезжал по делам… — он запнулся, сглотнул. — Иногда она рисковала. Пальцы Эндрю в его волосах чуть сжались. Короткое, едва уловимое движение — и снова расслабились, продолжая гладить. — Здесь хорошо — сказал Эндрю после паузы. Просто. Без попытки утешить или сделать вид, что он понимает. — Тихо. — Да — согласился Натаниэль. И улыбнулся снова — в темноту, в воду, в тепло чужих коленей под щекой. — Тихо. Они сидели так ещё долго. Вода плескалась, ветер шуршал травой, а рука Эндрю всё гладила и гладила рыжие волосы, словно пыталась вычесать из них все те кошмары, что накопились за двадцать четыре года. Подниматься с мокрой травы не хотелось, но пришлось. Они вставали медленно, будто нехотя расставаясь с тем странным, выпавшим из времени и пространства моментом у пруда.  Натаниэль все еще кутался в свитер Эндрю — тот был великоват, рукава закрывали ладони, и пахло от него Эндрю так, что хотелось вдыхать этот запах снова и снова. Эндрю шел рядом молча, в одной футболке, которая совсем не спасала его от ночного холода. Но его, кажется, это совсем не волновало. — Ты заболеешь — сказал Натаниэль, когда они вышли из парка через тот же пролом в заборе. — Не заболею. — Уверенность, достойная лучшего применения. Эндрю покосился на него. В свете редких фонарей его лицо казалось еще более резким, высеченным из камня. — Ты дрожишь в моем свитере. А переживаешь за меня. Натаниэль открыл рот, чтобы выдать очередную колкость, но в итоге закрыл. Потому что Эндрю был прав. Он действительно дрожал. И действительно переживал. — Это профессиональная деформация — снова сказал он  — Я слишком ценный актив, чтобы мой тюремщик слег с температурой. — Угу. Эндрю не стал спорить. Они пошли дальше по пустынной улице, и тишина между ними была уже другой — не той, что давит, а той, что укутывает. — Знаешь, — Натаниэль нарушил молчание первым, потому что не умел долго молчать, когда внутри кипело столько всего — я всегда думал, что Балтимор — это только дом отца. Тюрьма, обнесенная забором. А сегодня понял, что есть еще парк. И пруд. И даже какой-то сносный ресторан с пастой. — Город не равен одному человеку. — Философское замечание, агент. Запишу в дневник. Эндрю не ответил. Но когда они проходили мимо витрины все того же книжного, его рука снова легла Натаниэлю на поясницу, когда тот снова завис у витрин. На секунду. Легко. Подтолкнула вперед, к отелю. В номере было тепло и тихо. Кондиционер работал ровно, создавая иллюзию уюта. Натаниэль стянул с себя свитер Эндрю — с сожалением, которое постарался не показывать — и повесил на спинку стула. — Сходи в душ — сказал он. — Надо согреться. — Ты мокрый и грязный после травы. Это тебе надо греться. — Я прекрасен в любом состоянии. И ты тоже сидел на траве. Эндрю посмотрел на него. Долго. Потом перевел взгляд на ванную и обратно. — Иди первый. Я подожду. Натаниэль хотел поспорить, но вдруг понял. Эндрю давал ему время. Время побыть одному, смыть с себя не только грязь парка, но и ту уязвимость, которую он показал у пруда. Чтобы, когда Эндрю выйдет из душа, Натаниэль уже успел собрать себя обратно — или хотя бы притвориться, что собрал. — Ты невыносим — сказал Натаниэль тихо и скрылся в ванной. Горячая вода делала свое дело. Она смывала холод, сырость и весь этот долгий день. Натаниэль стоял под тугими струями, закрыв глаза, и позволял себе просто быть. Без масок. Без защиты. Без всего. А потом он вспомнил про пижаму. Чертову шелковую пижаму, которую купил пару недель назад в приступе идиотского желания побаловать себя.  Темно-синюю, глубокого оттенка полуночного неба, с тонкими светлыми полосками. Она была мягкой, приятной на ощупь и совершенно неуместной для командировки в Балтимор. Но он взял ее.  Почему-то взял. Может, потому что знал, что Эндрю увидит. Он выключил воду, насухо вытерся и надел пижаму. Штаны сидели идеально, чуть зауженные к низу. Верх был с длинным рукавом и глубоким вырезом — не откровенным, но достаточно глубоким, чтобы показать ключицы и верхнюю часть груди, ту, где начиналась карта шрамов. Натаниэль посмотрел на себя в запотевшее зеркало. Рыжие волосы темными прядями падали на лоб. Пижама сидела как вторая кожа, подчеркивая то, что стоило подчеркнуть. — Боже, я идиот — прошептал он своему отражению и вышел из ванной. Эндрю снова сидел в кресле и смотрел в телефон. Когда Натаниэль появился в дверях, он поднял взгляд. И замер. Совсем. Абсолютно. Даже палец, которым он листал что-то на экране, остановился. Натаниэль видел это. Видел, как взгляд Эндрю скользнул по нему — от мокрых волос вниз: по шелку, облепившему плечи, по вырезу, открывающему ключицы и бледные полосы шрамов, по тому, как мягко ткань обтекала тело. Взгляд задержался. На секунду. На две. Потом Эндрю моргнул и опустил глаза обратно в телефон. — Пижама — сказал он ровно, без интонации. Но Натаниэль успел заметить, как дрогнули его пальцы на экране. — Пижама — подтвердил Натаниэль, проходя к своей половине кровати и с преувеличенной небрежностью падая на нее. — Шелк. Дышит. Не сковывает движений. Идеальна для сна в отеле с одной кроватью. — Ты издеваешься. — Агент, это мой способ коммуникации. Эндрю молча поднялся и скрылся в ванной. Дверь закрылась, и Натаниэль позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле. Он видел этот взгляд. Он поймал этот взгляд. И теперь внутри все дрожало от предвкушения и страха одновременно. Через десять минут Эндрю вышел. В простых спортивных штанах и белой футболке, влажные пепельные волосы темнели, прилипая ко лбу. Он выглядел... почти обычным. Почти доступным. Почти. Натаниэль лежал на своей половине, подложив руку под голову, и смотрел, как Эндрю проходит мимо; как останавливается у кровати; как смотрит на подушку, все еще лежащую между ними ровной линией. — Убери — сказал Эндрю. Натаниэль моргнул. — Что? — Подушку. Убери. Сердце пропустило удар. Натаниэль сел, взял подушку и отбросил ее в сторону, к изголовью. Она упала без звука, погребенная в ворохе одеяла. Эндрю лег. Они оказались лицом друг к другу. Расстояние — вытянутая рука. Или даже меньше. Слишком мало для людей, которые еще вчера не могли нормально разговаривать. Свет в номере был приглушенным — только ночник у окна остался включен. Он рисовал длинные и причудливые тени на стенах. В этом полумраке глаза Эндрю казались черными, бездонными, пугающими и завораживающими одновременно. Натаниэль смотрел в них и не мог отвести взгляд. — Знаешь, — прошептал он, чтобы нарушить тишину, которая становилась слишком плотной — я думал, ты в итоге будешь спать в кресле. — Здесь удобней. — Вижу. Пауза. Тишина звенела, отбивая в ушах ритм собственного сердца. — Натаниэль. Собственное имя в устах Эндрю прозвучало иначе, чем всегда. Не как обращение к подозреваемому, не как «Веснински» сквозь зубы. А как... имя. Просто имя. — М? — Один вопрос. — Эндрю говорил тихо, слишком тихо, а оттого голос звучал непривычно интимно. — Любой. Я отвечу. Натаниэль замер. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова подпрыгнуло к горлу. Один вопрос. Любой. Эндрю Миньярд, человек, который не говорит ничего лишнего, который прячет каждую эмоцию за семью замками, предлагает ему вопрос. Без ограничений. Без протокола. В голове пронеслась тысяча вариантов. Спросить про память — он уже знает. Спросить про детство — Эндрю скажет «пас». Спросить про то, что он чувствует — страшно. Слишком страшно. Натаниэль смотрел в эти темные глаза и чувствовал, как тонет в них. — Почему ты стал агентом? — выдохнул он. — Не как в прошлый раз, когда мы играли. Не «порядок». Настоящее «почему». Что натолкнуло тебя на эту идею? Эндрю молчал долго. Так долго, что Натаниэль уже решил — не ответит. Спрячется за «пас». Но потом Эндрю заговорил. Голос его был ровным, тихим, лишенным эмоций. Но каждое слово ложилось в пространство между ними, как кирпич в стену. Стена росла, но это была не стена отчуждения. Это была новая стена, стена доверия. — В приемной семье, где я был в девять, был полицейский. Сосед. Он иногда заходил к нам. Видел синяки. Ничего не делал. Просто смотрел. А потом, когда я сбежал в первый раз, он меня поймал и вернул. Сказал приемным родителям, что я «проблемный». — Эндрю говорил, глядя в потолок, но Натаниэль видел, как напряглись его скулы. — Я поклялся, что если когда-нибудь получу значок, то буду не тем, кто смотрит. Буду тем, кто делает. Пауза. — И ты делаешь — тихо сказал Натаниэль. — Ловишь таких, как я. — Таких, как ты, не ловят. — Эндрю повернул голову и посмотрел на него. — С тобой договариваются. Пауза растянулась. Тишина между ними больше не была натянутой — она просто существовала. Натаниэль усмехнулся краем губ. Не язвительно. Почти честно. — Опасные слова, агент. — Констатация факта. Он сказал это так же сухо, как объявляют прогноз погоды. Натаниэль перевёл взгляд к потолку. Белая краска. Трещина в углу. Отельная стерильность. Он чувствовал чужое тепло сбоку — слишком близко, чтобы игнорировать, и слишком спокойно, чтобы отодвинуться. — Значит, мы договорились? — тихо спросил он. — Мы работаем. — Это не ответ. — Это всё, что ты получишь. Натаниэль медленно повернул голову. Их лица разделяли сантиметры. Он видел отражение лампы в карих глазах. Он не поцеловал его. Даже не приблизился. Просто позволил себе остаться так — слишком близко, слишком откровенно.  Этого хватило. Миньярд выдохнул через нос. — Мой лимит слов на сегодня исчерпан. Спи. — Приказ? — Рекомендация. Натаниэль хмыкнул. — Ты бы мог из меня сделать законопослушного гражданина, агент. — Нет. Я бы сделал из тебя полезного. — Разница тонкая. — Нет. И на этом всё закончилось. Натаниэль лежал неподвижно. Он не привык спать рядом с кем-то. Тело помнило слишком многое — шаги в коридоре, скрип половиц, оружие в руке в семь лет. Он знал, как не двигаться.  Знал, как притворяться мёртвым. Эндрю заснул быстрее. Или сделал вид, что заснул. Натаниэль слушал его дыхание. Ровное. Спокойное. И только когда ритм окончательно стабилизировался, он позволил себе закрыть глаза.