dark dark blood.

Он не понимал, сон это или нет. Он вообще мало что понимал — особенно, когда между реальностью и выдуманным миром не оставалось ничего общего. Когда грань протиралась, обжигая кожу, подобно стягивающим запястья верёвкам, Сандерленд забывал, жив он или нет. Забывал настолько, что больше не реагировал ни на какую боль. Она ощущалась так, будто уже ему принадлежала. Давно. Она впитывалась в него полностью, она его любила. Боль была ему соратником, так что в какой-то мере он её ждал. Джеймс ждал свою боль, старательно молился о ней, чтобы она пришла — и наконец-то даровала покой. Но вместо того, чтобы от неё бежать, он выжидал всякий момент, чтобы вновь быть её пленником. И сон это — или же гнусная реальность, его больше не волновало. Пирамидоголовый был огромной тенью над его существованием — именно «существованием», ведь в жизнь Джеймс более не верил. Он поднимал голову медленно, устало, с полными слёз глазами. Слёзы не требовалось выдавливать, они жарким потоком обжигали уже давно израненное лицо. — Сломай уже, — сказал он, громко зарыдав следом, — Просто сломай меня — и всё. Это был его голос — жалкий, надломившийся, похожий на скулёж, а не на требование. Джеймс был похож на шлюху, жаждущую быть наказанной, готовую сделать всё что угодно, лишь бы закончить эту линию — уже навсегда. Это была та же самая комната, чьи-то богом забытые апартаменты, это была его кровь, размазанная на подбородке после грубого удара в нос — оттуда до сих пор стекала беглая дорожка, пачкая губы и заставляя морщиться. Это было то, чего он так долго хотел — разрыв петли, в которой он так долго заперт. Это был его персональный ад, от которого хотелось блевать. Это… — Бедный сукин сын, — из-за этой нечеловеческой конструкции голос мучителя/спасителя звучал сталью и резонировал, проникая прямо в мозг и причиняя нечеловеческие мучения, — Вставай… Огромная рука подняла Сандерленда за шиворот, встряхнула, как тряпичную куклу; он захлебнулся слюной, голова упала на плечо, будто шея была сломана и держалась лишь на коже. Джеймс представил, что его разрывают пополам, а потом нарезают на куски. Представил, как Пирамидоголовый вгрызается в его бока, — а у него точно есть рот, и зубы острые и крепкие, — и оставляют кровавые следы, прокусывают кожу так, что она трещит. Он представил, как оглушительно заорёт, сорвёт голос, и огромная рука, измазанная в крови и земле, толкнётся в его рот сразу тремя пальцами… — Особые пожелания? — с той лёгкостью, с которой Джеймса держат за горло, можно подумать, будто он весит гораздо меньше, — Джеймс Сандерленд? Джеймс только выдыхает, начиная чувствовать, как его сдавливают сильнее и сильнее. В глазах размывается картинка, становится нечёткой, заплывает красным, и комната меркнет, загораясь вновь только через время. — Сними, — он хрипит, глотая воздух, — Сними это… Он хочет видеть его лицо. Обезображенное нечто, похожее на кровавое месиво. Он представляет, что Пирамидоголовый стаскивает с себя эту конструкцию, остаётся в первозданном виде, а затем насилует его. Грубо, болезненно, разрезая кожу ржавым армейским ножом — он внизу, хотя Джеймс сразу не видел этого. Может, у него вышло бы вытащить его — и убиться сам? Нет. Он так не сможет. Он слаб настолько, что не в силах даже продышаться без боли в груди. Пирамидоголовый смеётся — Джеймс не может ошибаться. Он делает это так же хрипло, как дышит сам Сандерленд, но сил на продолжение жизни тоже нет. Он закрывает глаза и пропадает из этой вымышленной реальности. А когда просыпается, то слышит рёв сирены, затекающий в сознание с плавностью и проворностью змеи; он чувствует, как кровь стекает со лба и затекает в раскрытый глаз. Это больно. Опять больно, но уже легче — он ждал эту боль так давно, что поверить в неё тоже не в силах. Он терпеть не может быть сильным. Он хочет умереть уже окончательно, в мучениях, но лицо убийцы видеть обязан. Когда дрожащая ладонь вытирает со лба засыхающую в холодном воздухе кровь, Джеймс поворачивает голову и приподнимается на пропахшем сигаретами диване чёрт знает чьей квартиры. Впереди — широкая шрамированная спина, напряжённые мышцы, плотная темнота, скрывающая физиономию. Голова Пирамидоголового опущена, Джеймс может видеть лишь слипшиеся пряди грязных волос, и они даже длиннее, чем у него самого; он протягивает ладонь, стремясь прикоснуться, но мучитель разворачивается. Его лицо… Точная копия более взрослого Сандерленда. Волосы там, где не покрыты грязью и кровью, почти белые, как у рано поседевшего мужчины средних лет. Огромный шрам пересекает глаз и делит губы — уже заживший, но кошмарный след. От страха у Джеймса сводит даже челюсть. Он вновь набирается слёз, обезображенная улыбка больного маньяка становится спасительной; его руку сжимают так, что почти ломают запястье. Ещё немного — и хрустнет. — Хочешь, я переломаю тебе пальцы? — ни единой эмоции нет в этом вопросе. Джеймс хочет ответить «да», но в итоге молчит. Он не может отвести взгляда от своего собственного лица — оно настолько изувечено, что выглядит маской. Будто его срезали, а затем пришили. И только глаза, заплывшие мутной розовой сеткой, кажутся живыми — блестят, пусть и источают непомерную угрозу. А что видит он сам? Бледное нечто, ранее бывшее мужем прекрасной женщины? Плаксивого и сломленного мальчишку, что не видел сна больше недели? Алкоголика, латентного гея, заблудшего в бесконечном тумане Сайлент Хилла? В квартире темно. В ней холодно. Джеймс не смотрит своей копии в глаза, он боится увидеть в её отражении то, что ощущает. Он боится, что ему понравится собственная агония. Средний палец хрустит. Боль велика настолько, что сначала он её даже не чувствует. Просто безмолвно раскрывается рот, жидкая слюна стекает на подбородок. Джеймс не смотрит и на левую руку, он близок к повторному обмороку — и Пирамидоголовый бесстрашно наблюдает за тем, как Джеймс задыхается ледяным воздухом. Тот момент, когда боли не было — милосердная завеса, не иначе. Сандерленд ощутил, как весь мир в один момент оказывается в этой секунде — «до» и «после», а затем услышал чужое дыхание прямо возле уха — оно было громче, чем всё остальное. Оно было настолько громким, что заполонило и вытеснило даже собственные мысли о смерти: — Ещё…? — Нет-нет-нет… Вся уверенность испарилась, став вдруг детским лепетом, бесполезной бравадой маленького мальчика, любившего хвалиться смелостью и бесконечной гордостью. Джеймс, измазанный в собственной крови и слезах, смотрел на изувеченную руку. Боль отодвинула всё, что только могла — и навалившееся сверху огромное тело стало очередным барьером, мешающим свету проникнуть в его маленький сломанный мир. Он не слышал своих криков и только выл, пока руки не скрестили над головой и не вбили в кисти огромный ржавый гвоздь; он вошёл с такой лёгкостью, будто обе ладони были пластиковыми, и в какой-то момент Сандерленду почудилось, что они раскололись. Теперь кроме агонии ничего нет — есть лишь смерть, которая с ним разбиралась медленно и медитативно. Она гладила его грубыми руками по голове, как котёнка, и потом била по лицу, заставляя кровь разлетаться брызгами. Пирамидоголовый был смертью, был палачом, был Джеймсом — был тем, кем сам Сандерленд не смог бы стать самостоятельно. И ему нравилось убивать его. Раз за разом, снова, снова и снова… Чужой рот, жадный и широкий, полон крови и на вкус как ржавчина: Джеймса заливают слёзы, он захлёбывается в рыданиях и страхе, но бежать уже некуда. Его прижимают одной рукой к старому дивану, позвоночник с ужасным звуком щёлкает. Кроме боли ничего не остаётся.