Я тебя не знаю

***

      В студии прохладно. Прохладно настолько, что по коже мурашки начинают гулять, как и сквозняк по всему помещению. А он, как назло, забыл свою кофту в машине. Он вообще все забыл.       Память треснула напополам вместе с лобовым стеклом в ту роковую ночь полтора года назад. Когда мороз пробивает, кругом темно, и, открыв глаза, ничего кроме пелены не видно. Так и было. Было страшно. Страшно до ужаса. Его ведь могли не спасти. Еще бы пару часов, и вместо живого человека, на снегу нашли… Впрочем, неважно. Он ведь жив. Сейчас. Пускай и поплатился за свое спасение памятью. Памятью длинной в восемь лет.       Восемь лет непрерывной жизни вдруг резко исчезли. А это немаленький срок, за который произошло уж слишком много всего. Настолько много, что он и вспомнить-то не может. Не то, что вспомнить, запомнить хотя бы ту толику историй, которые каждый день уже на протяжении года ему рассказывает сестра.       Он будто заново себя узнавать начал.       Он, оказывается, школу вот уже как семь лет закончил. Да и высшее образование получил. Вместе с красным дипломом. Экономист, между прочим.       И группа у него своя была. Выступали даже на каком-то там фестивале юных талантов и гран-при заняли.       На гитаре играть умеет. Вернее, умел. Раньше. До всей этой автокатастрофы.       А еще он волонтером был. В университете в организациях разных состоял. Активист. Самый первый среди первых. Любимчик многих. Тогда. Не сейчас.       И родителей нет. Пять лет, как нет. Это, наверное, самый сильный удар и был, когда ему сообщили, что нет у него больше ни мамы, ни папы. Никого у него больше нет. Вот прям совсем. Кроме сестры. Но даже ее он не всю знает, как знал до этого.       И сердце почему-то болит. Не по-настоящему, он никогда не был сердечником. Так, лишь понарошку. Будто забрали что-то. Что-то очень важное и горячо любимое. Но он не помнит. Пытается вспомнить, но не может. Вот никак.       Провалы в памяти отныне часть его жизни.       К сожалению.       — Не замерз?       — А? Немного.       Вместе с мужчиной в студию проникает еще и запах сигарет и свежего кофе, который он принес с собой. И всего-то один стаканчик. А ведь мог и своему излюбленному ученику предложить, не обеднел бы от потраченной сотни.       Парень выходит из транса окончательно лишь тогда, когда на колено опускается чужая рука и начинает ее слегка потряхивать. Он поднимает глаза и по привычке натягивает на лицо обыденную, какую-то слишком жалкую улыбку, без слов говоря, что все в порядке. У него ведь действительно все в порядке. Вероятно.       — Как успехи? — мужчина откидывается спиной на спинку давным-давно скрипящего и потрепанного стула на колесиках, отставляя в сторону бумажный стаканчик, — Помнят пальцы эту партию али как?       — Али как, — закатывает глаза тот, вновь берясь за гриф шестиструнной гитары и укладывая ее себе на ноги, — Кузнечика сыграть могу.       — Кузнечика и я сыграть могу, — усмехается преподаватель, прихватывая с пола свой инструмент, — Неужели все твои разговоры про невероятную мышечную память — враки?       — Ну-у…       — Что «ну-у»?       — Сомневаюсь, что вообще умел когда-то играть на гитаре.       — Мозоли на пальцах имеются? Имеются. Значит, играл, — отвечает мужчина, почесывая бороду и заостряя взгляд на стоящих чуть поодаль барабанах, — Так, а кто у меня следующий?       — Мозоли могут быть от чего угодно, — противится парень, похлопывая ладонью по передней деке, и зачем-то начинает размышлять о возрасте своего учителя. На вид больше сорока не дашь, но всяко может быть. Он ведь теперь не уснет, пока не узнает.       — Такие только от струн, — на автомате проговаривает мужчина, глазами ища тетрадку с графиком работы.       — Коля, а сколько вам лет?       — А? — он отрывается от поисков, удивленно глядя парню в глаза, но после, как ни в чем не бывало, спокойно отвечает: — Сорок восемь.       — Сорок восемь? — громко вопрошает, становясь похожим на маленького ребенка.       — Сорок восемь, — повторяет мужчина, внимательно следя за реакцией.       Он знал о том, через что прошел его ученик, и в определенные моменты мирился с неоднозначными выходками, пытаясь понять этого человека полностью. Пока получалось плохо, но прогресс был.       — А тебе сколько?       — Се… Двадцать пять, — тихо отвечает парень, запнувшись и замолчав вовсе. Не верил он, что ему двадцать пять. Ну, вот ни в какую.       Очнувшись в больничной палате, ему было пятнадцать. Очнувшись в больничной палате, он всюду искал родителей, но наткнулся лишь на сестру, которая стала другой. Повзрослела, изменилась, переросла его. Он не ощущает себя старшим братом, коим всегда был. Папа говорил, что он — защитник. Стена, за которой все будут в безопасности.       Сейчас он — ребенок, которого учат жить заново. И это тяжко — пытаться доказать взрослому человеку, застрявшему в теле подростка, что он давным-давно взрослый. Нельзя вдолбить в голову то, чего не было. Чего он не помнит.       — Ты моложе, — улыбается Николай и, взглядом зацепившись за ту самую тетрадь, тянется к ней.       — Моложе? — подвисает парень, смотря на свои ладони. Действительно, мозоли.       — Что ж, наше занятие подходит к концу, — мелодично припевает учитель, вставая с насиженного места и вешая гитару на стену, — Увидимся в пятницу, да? Ага, да, в пятницу. И это, Зарт, передай сестре, что я со следующего месяца цены поднимаю.       Поднимает глаза, растерянно глядя в никуда.       Угукает что-то нецелесообразное, быстро запирая инструмент в кожаной клетке, и уходит прочь, как можно скорее.       Ноги быстро несут в нужном направлении, и он, огибая зазевавшихся незнакомцев, маневрируя средь открытых дверей и лавируя на многочисленных лестничных пролетах, вылетает из павильона, словно пробка из бутылки. К бутылке бы приложиться, но всякое желание отпадает, стоит вспомнить, что ему давно не пятнадцать, и пить пиво за гаражами, как он это делал, будучи школьником, — не комильфо.       Глубоко вдыхает, лишь оказавшись на улице. Кислород заполняет легкие, не давая панике пустить свои корни вглубь тела. Резкий страх отступает. Становится холодно.       Ветер, блуждающий по улицам города, дает о себе знать, и Зарт недовольно ежится, отчего-то прижимая футляр ближе к себе. Спускается по ступенькам вниз и выходит на парковку, глазами выискивая красную Киу сестры. Она должна быть здесь. Редко, когда парень после своих занятий добирается до квартиры самостоятельно. Все еще не может привыкнуть к тому, что отныне они с сестрой живут в многоэтажке, а не в частном доме. Бывает, путается и садится далеко не на тот автобус, который ему нужен. Поэтому Зейна и заезжает за ним. И отвозит, к слову, тоже.       Где-то слева от себя парень слышит знакомый гудок. Целых два. Длинных таких. И, повернув голову в сторону, он замечает ее машину, что на парковке была аляповатым, цветастым пятном среди всего черно-белого месива, состоящего из джипов и мерседесов.       Зарт быстро подбегает к ней и, распахнув дверь переднего пассажирского, ныряет внутрь, громко хлопнув дверью и закинув гитару на задние сидения. В машине тепло. В машине печка работает чуть ли не двадцать четыре на семь, потому что Зейна жуткая мерзлячка. Да и он, по всей видимости, тоже.       — Ты кофту забыл, — вместо привычного «привет», которое они говорили друг другу редко, берет в руки излюбленную темно-зеленую зипку и передает брату.       — Да, я заметил, — усмехается Зарт, натягивая на себя худи, — Куда ездила? — стежок молнии и прямо до самого горла. Капюшон остается лишь надеть, чтоб согреться окончательно.       — В офис, — отвечает девушка, поворачивая баранку и выезжая с парковки, — Отчет нужно было доделать.       — Устала? — спрашивает парень, расслабляясь и спиной откидываясь назад, все-таки решается натянуть наверх капюшон.       — Нет, я не устаю, — улыбается Зейна, внимательно следя за дорогой. Но Зарт ведь понимает, что та врет. Да, может, лгать у нее получается отменно, но такие трюки актерского мастерства на нем никогда не срабатывали. Он ее старший брат, он чувствует ее.       — Ну, да, конечно, — бубнит себе под нос парень, взглядом цепляясь за два стаканчика на центральной консоли, — Это что? — любопытство берет вверх, и он, сощурившись, опускается вниз, пытаясь разглядеть крышечки и принт, — Ты в «Лукоморье» заехала?       — Ага. И тебе повезло, сегодня в меню у них появился твой любимый облепиховый чай, — Зейна останавливается на светофоре и, перехватив стаканчик с красной крышечкой, протягивает его брату. Сама же берет с черной и немного отпивает. В нос сразу ударяет запах кофе.       — Но я не люблю облепиховый чай, — морщится Зарт, в попытке отставить стаканчик обратно и забрать из рук сестры ее напиток, но та не дает ему это сделать.       — Любишь, — кивает девушка, и машина начинает двигаться по-новой.       — Я ведь его даже не пробовал, — бурчит парень, вдруг резко чертыхнувшись на месте, — Или пробовал?       — В универе каждый божий день его пил. Я еще удивлялась, как ты сам в облепиху не превратился с таким-то рационом.       — Очень смешно, — закатывает глаза Зарт, пока Зейна, смеясь, обгоняет впереди едущую машину, — Вот прям настолько нравился, что ли? — неуверенно запинается он, принюхиваясь к стаканчику.       — Попробуй и узнаешь.       — Как загадочно, — парирует парень, с еще пару секунд пялясь на чай, — Заинтриговала, так заинтриговала.       — Пить-то будешь?       — Так уж и быть.       Он делает глоток, и язык тут же обжигает горячая, вяжущая жидкость, а по горлу растекается приятная, но слишком резкая теплота. Парень морщится и в то же мгновенье распахивает глаза, пытаясь сообразить, на что похож этот чай. Что-то до боли знакомое, но при этом такое далекое. Не сам вкус, вкус ему не особо зашел — терпкий, кислый, с непонятным послевкусием. Дело скорее в ощущениях, нежели, чем в насыщении и аппетите.       В голову снова ударяет этот запах облепихового чая и смешивается вместе с кофейным шлейфом, все еще витающим по салону невидимыми облаками. Обволакивает тело полностью, пытаясь погрузить в воспоминания, однако разум дает сбой.       Он знает это ощущение. Он знает, что эти запахи раньше часто кружили вокруг него и уже давным-давно впитались в его кожу. Он знает, что это «что-то» было неотъемлемой частью его жизни, но как бы он ни пытался, вспомнить не получается ни в какую.       Кто-то из прошлого. Кто-то из близкого, уж до боли интимного и скрытого ото всех прошлого. Из прошлого, которое заперто в его голове под семью замками, а ключи от них найти нереально. Он не знает. Он не помнит этого человека.       — Ну, как? — спрашивает Зейна, а в окне уже видна их улица и соседние пятиэтажки. Машина заехала в их двор.       — А? — Зарта вытягивают из омута собственных мыслей, и он опускает стаканчик вниз. К коленям, — Нормально. Сладко. С медом?       — И с имбирем, и с гвоздикой, и с чем-то там еще, состав прочитать не успела. Мне слишком быстро принесли заказ, — улыбается девушка, ставя машину на ручник. Транспорт глохнет, звучит щелчок ремня безопасности, — Пошли, я тебе кое-что покажу.       — Что покажешь? — парень следом выскакивает за сестрой, не забыв забрать свою гитару, и бежит к подъезду, — Ты что-то нашла?       — Скорее откопала в скрытых, кладовых закромах, — отвечает Зейна, ставя Киу на сигнализацию, — Тебе понравится.       — Неужели? — пускай, ему врать она и не умеет, зато наводить интригу у нее получается очень хорошо.       Домофон пиликает, входная дверь размагничивается, и семейство, состоящее всего из двух человек, заходит внутрь.       В подъезде сыро, грязно, темно и воняет плесенью. Зарт задерживает дыхание, стараясь даже рот не открывать, и послушно топает по лестнице следом за сестрой, прижимая стаканчик с чаем и кожаный футляр ближе к себе. Отчаянно старается не касаться мертвенно-черных, иссохших деревянных перилл. О стены не облокачивается да и перескакивает ступеньки, пытаясь в лишний раз не наступить в какую-нибудь гадость непонятного происхождения.       И вот, наконец-то, четвертый этаж, сто шестнадцатая квартира.       Ключ проворачивается в замочной скважине три раза, Зейна, надавив на дверь всем своим весом, отпирает ее, пропуская Зарта внутрь первым.       Вдохнуть нормально получается лишь, когда попадают в квартиру. Парень откашливается пару раз, ставя стаканчик уже не с таким горячим чаем на старое советское трюмо, а футляр с гитарой — на обшарпанный линолеум, и разувается, отставляя кроссовки на стойку для обуви. Проходит дальше, затем слышит повторный поворот ключа и шебуршания сестры за собой.       Своей комнаты у Зарта не было. Не здесь. Жили они в двушке, что была студией — гостиная, совмещенная с кухней. Плюсом шла дополнительная, довольно просторная спальня и, по классике, туалет с ванной. Спальню уже давным-давно оприходовала сестра, поэтому Зарту пришлось ютиться в небольшом зале.       Раньше, до аварии, парень жил один. Без Зейны. Снимал свою квартиру, был добропорядочным арендатором и ежемесячно платил положенные деньги владельцу. Работал, зарабатывал, выбирался на прогулки с друзьями, даже подумывал завести собаку. Но череду рутинных событий и жизни, к которой он так привык, оборвало страшное ДТП.       Была зима. Стемнело рано, а он возвращался домой. Сильно устал, его вырубало на каждом шагу. Тогда, тот молодой, перспективный юноша вернулся с командировки, назначенной начальством, обратно. В аэропорту заказал такси и, дождавшись машины, поехал домой.       Три часа езды всегда казались ему слишком долгими и тянущимися, что он еле-как выдерживал это монотонное скольжение по дороге. Тогда же все происходило слишком быстро, словно кто-то поставил тот вечер на ускоренную перемотку и тихо наблюдал за происходящим со стороны.       Водитель ехал с бешеной скоростью, стрелка на спидометре перевалила за сто пятьдесят. Радио, включенное чисто для фона, чтобы не заснуть, начало барахлить. Поднялась страшная вьюга. Крупные хлопья снега полностью облепили лобовое стекло, дворники практически не помогали — видимость была нулевой. Зарт вжался в кресло, двумя руками схватившись за ремень безопасности. Водитель кое-как маневрировал среди немногочисленных машин, постоянно обгоняя их на лету.       В какой момент эта гонка со смертью резко оборвалась, парень уже не помнил. Скольжение по трассе превратилось в бешенную погоню с препятствиями. Ветер поднялся, вьюгу заменил буран, дворники замерзли и вышли из строя.       Машина въехала на полном ходу в фуру.       Машина вылетела в кювет и, перевернувшись, замерла на месте. Как и время. Все вдруг остановилось, не было слышно ничего, кроме гулкого сердцебиения в грудной клетке. Череда убийственных событий завершилась — смерть одержала победу. Но не над Зартом. Непонятно, что помогло ему выжить в ту роковую ночь. То ли сила воли, то ли выносливость, но он продолжил жить. На тот свет забрали лишь одного, а он отделался кратковременной комой, тремя месяцами в больнице и потерей памяти.       Страшно до ужаса, но и этого он не помнит.       — Есть будешь? — Зейна подходит к холодильнику и открывает дверцу, заглядывая всей головой внутрь.       — А что? У нас есть, что поесть? — усмехается Зарт, припоминая, что только сегодня утром заточил последнюю порцию лазаньи, — Если хочешь предложить мне бутерброд с майонезом и кетчупом — я пас.       — Какой же ты бука, — вздыхает девушка, закрывая дверцу и поясницей облокачиваясь о столешницу, — У меня сегодня, между прочим, зарплатный день, — как бы к слову произносит она, допивая остывшее кофе из «Лукоморья».       — Предлагаешь сигануть в машину и мчаться за продуктами в ближайший гипермаркет? — парирует парень, устало ложась на так и не заправленный с ночи диван.       — Может, часа через два, я поспать хотела.       — Отличный план. Предлагаю приступить к его осуществлению, — и он переворачивается на бок, театрально засопев и даже прикрыв один глаз. Вторым все еще наблюдает за сестрой.       — Переоденься сначала, соня.       — Ты мне что-то хотела показать, — напоминает Зарт, принимая сидячее положение по-новой.       — Ишь, гляди, не забыл все-таки, — дразнится Зейна, не в силах сдержать улыбки.       — Умопомрачительный юмор, ха-ха. Показывай уже, что нашла.       — Так уж и быть, смилуюсь.       Стаканчик из-под кофе летит в мусорное ведро, а сама девушка отлипает от столешницы, босыми ногами ступая по полу, и идет в свою спальню. Спустя пару мгновений вновь встает перед Зартом с таинственной коробкой в руках. Причем коробка не абы какая, а из-под мартинсов. Большая такая.       — М-м-м, — загадочно протягивает парень, не решаясь взять в руки, — Котенок?       — Щенок, — язвит Зейна, всучив коробку насильно, — Открывай уже.       — Смотри, если там бомба…       — Зарт!       — Все-все, открываю, — крышка медленно поднимается вверх и так же медленно опускается вниз, а парень непонятливо глядит на содержимое, — Футболки?       — Футболки, — кивает девушка, на лице у которой, почему-то, расцветает радостная улыбка.       — Когда я тебе говорил, что мне нужны новые вещи на лето, я не имел в виду хлам десятилетней давности, — бормочет Зарт, беря в руки верхнюю футболку, — Тем более в таких кислотных оттенках. Ты уверенна, что это мой размер?       — Более чем, — отвечает Зейна, выхватывая из рук брата ярко-красную тенниску и расправляя прямо перед его лицом, — Эмблему белую видишь?       — Вижу, — соглашается парень, чуть отодвигаясь назад, — ДТП лишило меня памяти, а не зрения.       — А еще при тебе остались рот и уши, поэтому не ерничай, закрой первое и вникай вторым, — щелкает языком Зейна, кладя футболку себе на колени и двумя ладонями проходясь по белой эмблеме, — «ПМТ».       — Что такое «ПМТ»? — повторяет он за сестрой, внимательно вглядываясь в потрескавшиеся буквы на уже порядком выцветшей, но не ставшей блеклой одежде, — Покровители мужских тел?       — Первооткрыватели молодежных талантов, — игнорирует низкосортный юмор, прикладывая тенниску к себе, — Университетская организация, где ты состоял.       — И-и… Мне нравилось? — не знает, что следует спрашивать, потому что вся студенческая жизнь выпала из его головы. Вернее, воспоминания все еще есть, но где-то настолько глубоко, что мысль откопать приравнивается к идиотизму. Он бы хотел все это вспомнить, хотел бы прожить все веселые моменты заново, но прошлого не воротишь. Совсем.       — О-о-о да, — активно кивает головой Зейна, выуживая из коробки целлофановый пакет с фотографиями, — Нравилось настолько, что ты вступил в еще три. Вот, гляди.       — Ого, — искренне удивляется парень, выхватывая из рук сестры ценные «архивы», — А это кто? — дивится он, тыкая пальцем на одну из девушек на фотографии, рядом с которой он стоял.       — Это? Маша. Маша Цветкова, основатель студенческой группы волонтеров «Экологическое шествие». Вы вдвоем часто продумывали мероприятия по типу «Как спасти планету Земля?» и что-то в этом духе.       — Ухты, — выдыхает он, продолжая листать фотографии, — А это, что за блондинка?       — Какая из?       — Да обе.       — Боярская Любовь — мы называли ее Любава, — и Морозова Снежана. Девчонки вместе с тобой состояли в «Артифексе». Творческое объединение с творческими людьми. Вот, кстати, их футболка, — Зейна выуживает из дна коробки темно-синюю тенниску и протягивает ее брату, — Вон, подписи видишь? Их.       — То есть я в университете был бешенным активистом, да? — улыбается парень, продолжая рассматривать многочисленные фотографии. Одногруппники, друзья, преподаватели.       — Получается, что так, — смеется девушка, пока вдруг по квартире не разносится оглушительная трель, после которой следует заезженная мелодия старой песни нулевых.       — Кажется, тебе звонят, — шепчет Зарт, вжимаясь в диван.       — Я заметила, — устало выдыхает Зейна, вставая и идя прямиком к порогу, к трюмо, где стояла ее сумка, — О, черт, — бубнит девушка, выудив свой телефон.       — Что такое?       — Ничего, — тут же отзывается она, а сама резко меняет направление, заходя в спальню, и уже оттуда кричит: — Начальство. Опять мозги компосировать будет.       Щелчок — дверь запирается. Зарт остается в зале один. Становится слишком тихо, и чтобы заглушить поток собственных, съедающих по-новой мыслей, он продолжает просматривать фотографии.       Где-то стоит целая толпа в одинаковых желтых, неоновых футболках, что белая надпись практически сливается с этим кислотным цветом воедино.       На другой же он стоит с какой-то девчонкой совсем близко, закинув руку ей на плечи и прижав к себе. В руках красные стаканчики, кругом темно и многолюдно, а их освещает только вспышка камеры.       Корчит смешную рожу, высунув язык, и показывает оператору средний палец.       Сидит в аудитории, уложив подбородок на согнутых в локтях руках.       А вот он с гитарой на сцене за закрытым занавесом. Рядом трое парней. Все улыбаются и смотрят в камеру. А сзади подпись: «Аншлаг, друзья! «Князья» впервые выступили на большой сцене».       И таких фотографий много. Слишком много.       И, листая их у себя в руках, парень понимает, что это не просто цветные бумажки. Это целые воспоминания. Пускай, те дни выпали из его головы, но простого взгляда хватает, чтобы понять, что все эти восемь лет он прожил не впустую. Что его жизнь действительно была насыщенной и веселой, как он об этом всегда и мечтал. Студенчество, по крайней мере, точно.       Собираясь сложить все вещи обратно в коробку, Зарт резко замирает, взглядом цепляясь за упавший на пол снимок. Он почти был не виден, поскольку упал прямехонько под диван, так что его резкая пропажа осталась незамеченной.       На видимом уголке фотографии видна лишь часть лица и волосы незнакомого ему человека.       Платиновый блондин.       Любопытство — да и желание не отхватить от сестры за то, что разбрасывается ценными восстановителями памяти, — берет вверх, и парень нагибается вниз, двумя пальцами подхватывая упавшее фото.       Сердце пропускает удар, сменяя обыденный ритм на ускоренное клокотание. Он знает его. Уверен, что знает, но вспомнить не может.       На фотографии они оба сидят на диване, лишь Зарт, расслабившись, спиной лежит на груди у этого парня. Длинноволосый блондин с пронзительными зелеными глазами, чей взгляд можно воспринять, как холодный и отверженный, но в камеру он смотрит с теплотой. Его волосы сцеплены сзади низким хвостом и утопают в безформенной рубашке, в которую он одет. Зарт же, по привычке, нацепил капюшон на самую макушку, и глядел в камеру слегка исподлобья, абсолютно расслабленный и, видно, что довольный.       От снимка веет добротой, душевной теплотой и таким знакомым уютом, что утонуть в том дне хочется до бесконечности. Этот парень был ему дорог, он это знает. Чувствует, хоть голова и молчит, не в силах выдать ни единого воспоминания вместе с ним, зато сердце на фото отзывается.       Зарт переворачивает фотографию, в надежде увидеть имя этого парня, но с удивлением вчитывается в надпись, выведенную аккуратным, каллиграфическим почерком.       «Финал любой игры — наш старт. И теперь не уйти, нами правит Азарт».                                                                                                                                                 16.10       — Что за бред? — бормочет он, раз за разом перечитывая непонятный ему стих, — Какой азарт? Кто ты такой?       — Нет, ну, ты представляешь, — Зейна появляется из ниоткуда, падая на диван подле брата, — Баб Глаша мне пишет: «Захар и Зинаида, будьте добры, прекратите скакать, словно слоны. У меня от ваших ежедневных свистоплясок, потолок ходуном ходит». Вот же карга старая.       — Она разве не на первом живет? — отвлекается Зарт, опуская снимок вниз и поднимая взгляд на сестру.       — Вот именно! — восклицает девушка, вскинув руками, — А мы на четвертом. Тем более наша квартира не с ее стороны. Над ней там Пономаренки живут, с тремя погодками. Вот на кого грешить надо.       — Ага, — кивает парень, вновь заостряя внимание на фото, — Слушай, Зейна, — окликает он сестру, поднимая снимок выше, — Ты знаешь, кто это? — девушка пробегается глазами по бумажке и безразлично хмыкает, пожимая плечами.       — Понятия не имею, — с чувством отвечает она, вставая с дивана, — Наверное, кто-то из активистов. Не помню его. Собирайся, в магазин поедем. За продуктами.       Девушка вновь уходит в свою спальню, а Зарт остается в неведении. Чувствует, что ему что-то недоговаривают, но, взглянув на снимок снова, сердце продолжает мерно стучать, а голова остается холодной. Кратковременный всплеск заменяет здравый рассудок. Он смотрит на парня, но не видит в нем никого, кроме незнакомца.       Может, сердце ошиблось?       Фотография падает вниз, к старым футболкам и теннискам. Крышка коробки опускается, запирая все воспоминания во тьме. Непонятной остается лишь строчка, выведенная сзади.       Нами правит Азарт. Что бы это могло значить?