Я тебя не знаю

***

      Руки скользят по мятой простыни и утопают в слоях бесконечной, мягкой ткани.       Он дышит глубоко, хоть и с трудом открывает рот.       Дрожит весь. Глаза открыть не может и лишь чувствует.       Чувствует, чувствует, чувствует. Много чувствует. Кожей каждое касание на себе ощущает. Каждый вздох над собой слышит. Каждую мысль улавливает.       Чужие ладони медленно скользят по его лопаткам вверх — к шее. И плечи так по-собственнически сжимают, давая понять, что никуда ему не деться. Что даже если из головы своей попытается выкинуть, забыть, потеряться — не выйдет. Тело запомнит. Сердце все в себе оставит.       Над ним склоняется и шепчет что-то прямо на ухо, мочку прикусывая. И тут дыхание сбивается окончательно. Он заставить себя не может сделать хотя бы один, такой необходимый, жалкий вдох.       Замирает на месте, прислушивается к ощущениям.       Тело под чужим весом полностью вдавливается в матрас, и так приятно чувствовать эту тяжесть. Так приятно осознавать, что не один. Что никогда один не был и не будет.       Целовать начинает. Шею поцелуями, такими легкими и едва ощутимыми покрывать, но этого хватает, чтобы крышу снесло. Этого хватает, чтобы сердце запустилось по-новой. Чтобы легкие заработали, и поток кислорода в голову вдарил.       Пальцы сжимают простынь, а ладони накрывают чужие руки.       Неразборчивый шепот превращается в гул. Тепло чужого тела заменяет холод.       Отрезвляет.       Пробуждает.       Он распахивает глаза, все еще не понимая, что происходит.       Он открывает глаза, и до него доходит, что спал.       Сон. Не было этого наяву. По крайней мере, не сейчас.       Зарт переворачивается на спину, ладонью протирая лицо и еле-как передвигая из стороны в сторону закоченевшие, так и к тому же еще затекшие ноги.       Половина одеяла забилась где-то внизу, вторая — прикрывала живот. Расправить бы его, но ни сил, ни чувства необходимости в этом в голове у парня не наблюдалось, поэтому он благополучно проигнорировал все неудобства и закрыл глаза по-новой.       И если желание сходить в туалет, улечься покомфортнее или плотно позавтракать можно было заглушить еще большим желанием поспать, что грузом навалилось на плечи, то гул ветра и сквозняк, что холодными порывами гулял по комнате, — нет.       Зарт с недавнего времени выяснил, что является хроническим мерзляком, и неожиданный мороз, что явственно гулял мурашками по оголенному телу, лишь напомнил об этом интересном и очень увлекательном факте.       Поборов себя и потратив бесполезные десять минут лежания на диване, Плисецкий принимает сидячее положение, опуская ноги на пол, и тут же с шипением поднимает их наверх, отлепляя и до того холодные пятки от еще более холодного ламината.       Отыскав теплые носки, быстренько натягивает их на себя, заодно надевая штаны вместе с футболкой, и уже тогда тащится в спальню сестры.       На часах восемь двадцать, Зейны на месте нет, и Зарт делает соответствующие выводы — девушка благополучно слиняла на работу, оставив окно открытым. Для проветривания, так сказать. А о брате не подумала. Или забыла. Скорее, специально лишь прикрыла дверь, а не закрыла полностью.       В комнате дубак, что Зарт в несвойственной ему манере обнимает себя за плечи, пытаясь согреться. Но это лишь иллюзия присутствия тепла. Тепла, как не было, так и нет. Причем нет уже давно.       Казалось, что он оправился после аварии. Маленькими шагами начал узнавать себя по-новой и жить в этом неродном теле и ставшим чужим городе заново.       Все ведь в порядке. Зарт принял себя, осознал важность настоящего, ощутил жизненный поток и отпустил ситуацию. Отпустил. Навсегда.       Нет.       Нет, не смог. И не может до сих пор.       Страшно, но все пугающие мысли старается закопать, как можно глубже, чтобы даже через щели сомнений их слышно не было.       Ему хорошо, рядом близкие. Ему нормально, ведь он выжил. Ему тепло, потому что помогают. Ему тепло.       Ему холодно. До ужаса холодно. Температура та же, и Зарт уверен, найди он в бездонной на кухне аптечке градусник, он бы показал классические тридцать шесть и шесть. Однако, почему-то пусто. Внутри пусто, оттого и не греет. Ничего уже не греет.       До аварии. Эта пустота и этот холод были еще до аварии. Он не помнит, но сердце подсказывает так. Что-то произошло в этом промежутке восьми забытых лет, что спроецировать в голове невозможно.       Восемь лет. Почти три тысячи дней. Потерянных, черт возьми, дней.       Выпускной в школе, университет, вечеринки, драки, коллеги, отношения. А они ведь были. Зарт уверен, что любил. Любил сильно и искренне. Как никогда раньше. Как никого другого. А, может, любит до сих пор. Этого он не знает, но знает, что пустота из-за любви. Из-за чувств и эмоций.       Холодно. Уже по-настоящему, а не внутри. Он ведь за этим и пришел. Окно закрыть. Да, закрыть окно.       Медленно ступает по скрипящему полу и подходит к подоконнику. К форточке и полуприкрытым занавескам, что плавно развивают потоки уличного ветра.       Снаружи светит солнце, по тротуарам снуют пешеходы, на дорогах типичная пробка гудящих машин и автобусов. Даже смех слышен, только не снизу, а сверху. Женский, заливистый, молодой и счастливый смех. Зарт невольно вслушивается и улыбаться начинает, когда к этому озорному хохоту присоединяется мужской. Такой же веселый, наполненный теплом и радостями будущей, совместной жизни.       Над ними уже как полгода живут студенты. Яркие, творческие и бесконечно влюбленные друг в друга личности. Плисецкие пару раз сталкивались с ними на лестничной площадке, возле подъезда и в большом гипермаркете неподалеку. Те всегда здоровались и улыбались. Позитивом день наполняли, и плохое настроение как-то само собой хорошим становилось.       Волшебники.       Зейне они не нравятся. Почему-то. А вот Зарт от них без ума. Зарт уже их любит, как родных.       Потому что похожи. Он себя прошлого в них видит. Такого же позитивно-настроенного и смеющегося на всю улицу.       Солнечный зайчик.       Его так в школе называли. Прозвище приклеилось еще в начальных классах — кто-то из одноклассников умудрился провести параллель солнечных зайчиков с поведением Зарта. Неугомонный, неожиданный, теплый и приносящий улыбки. Даже учителя вместо привычного Захара к доске вызывали именно Солнечного зайчика.       А потом кличали так и в университете. Наравне с псевдонимом «Зарт».       Сейчас же так никто не зовет. Иногда хочется услышать. Может, тогда и удастся вернуться в прошлое и вспомнить хоть что-то.       Но ветер проел уже все. Зарт закоченел до мозга костей.       Парень тянется к форточке и в одно движение, схватившись за ручку, припечатывает ее в оконную раму, и в комнате снова становится тихо.       Мало того, что тихо, так еще и по-прежнему холодно.       Его передергивает пару раз, и он быстро покидает спальню сестры, надежно заперев дверь, топает на кухню. По привычке в первую очередь заглядывает в холодильник, выискивая что-то съестное и более-менее походящее на здоровый завтрак. Ну, или хотя бы просто завтрак.       Помнится, вчера в семь утра он умял тарелку лапши, а за пару дней до этого заточил остатки лазаньи, что мирно покоилась на плите еще с ужина.       М-да, все лекции от Зейны о правильности здоровой пищи, фруктов, овощей, двух литров воды и классического пережевывания одной ложки йогурта тридцать три раза пролетели мимо ушей, благополучно отправившись в открытую форточку, но уж никак не в голову.       Зарту вообще всегда было плевать на эти нудные, выдуманные идеалистами правила, которые следовало соблюдать изо дня в день, иначе место в Раю можно было считать просранным и подаренным другому мазохисту.       Хотя раньше, в далеком детстве и будучи школьником, предпочитал не перечить и беспрекословно выполнять поручения. Что-то резко переклинило, и он, даже после потери памяти и страшного ДТП, продолжал отстаивать свои права и не поддакивать, если ему это не нравится. По какой конкретно причине парень так перестроился и поменял свои жизненные принципы, он, естественно, не помнил, но сам факт того, что эта черта осталась единственной уцелевшей, радовал. По крайней мере, его самого. Да и врачи говорили, что такими темпами удастся восстановиться быстрее. Зейне верилось с трудом, а вот Зарт загорелся.       Хренов бунтарь.       Холодильник закрывается, желание поесть притупляется, зато теперь хочется порыться в комнате сестры. Не с целью отыскать компроматы или спрятанные секс-игрушки, которые у нее наверняка есть. Нет, просто… Просто сон не дает покоя. Такой странный, будоражащий и при этом непонятный.       Было приятно. Было тепло. Было страшно.       Зарту не хотелось думать об этом, но в голове после пробуждения все всплывали и всплывали картинки его неоднозначного сновидения. Он знал, кто это был, но предпочитал так вглубь не уходить, ибо не нравилось. Сама мысль о том, что он мог спать с… Неважно, с кем, ему очень сильно не нравилась.       Да, ему бы хотелось поближе узнать и разобраться с тем самым парнем с той самой фотографии, но явно не такими способами.       Интерес и любопытство были, но не более. Не более. Конечно.       Постояв на месте пару минут и хорошенько поразмышляв над всеми предположительными вариантами действий, парень делает вполне себе весомое, но при этом не менее идиотское для себя умозаключение:       «Ничего ведь не будет».       Даже кивнув для убеждения несколько раз и сказав в абсолютную на кухне пустоту: «Не убьет же она меня после этого», Зарт, не пойми, в который за эти полчаса раз, идет в комнату сестры и так и застывает у порога. Рука висит над дверной ручкой, не решаясь схватиться за нее.       В первый раз незаконного проникновения в святую для Зейны обитель у него хоть была причина — закрыть форточку. Сейчас же…       Зарту, что в детстве, что сейчас, будучи взрослым и практически состоявшимся человеком, заходить в комнату сестры без спроса было страшно. Мало ли, что взбредет в голову этой женщине. Лучше не рисковать.       Лучше, но далеко не обязательно.       Зарт ведь бунтарь. Зарт ведь балбес.       Ладонь опускается на ручку, и дверь в то же мгновение издает характерный щелчок. Цель достигнута — проникновение совершено.       Парень улыбается и даже на месте прискакивать начинает, будто, наконец, проник в чулан, где родители прятали от него мешок с новогодними конфетами.       Комната серая, мрачная, с парой-тройкой цветастых узоров на обоях. Шторы темно-синие, занавески, которые Зейна уже как несколько месяцев хочет постирать, пыльные, мебель простенькая и максимально скучная: комод, две прикроватные тумбы, туалетный столик и огромный шкаф в потолок. Ковра нет. Линолеум. Серый. Как и вся фурнитура.       На кровати рядочком стоят диванные подушки, на трюмо расставлена вся ее немногочисленная, зато сложенная тетрисом косметика. К шкафу придвинута гладильная доска и коробка с пылесосом. А на стене над комодом висит рабочее расписание и график смен. Зарт было подумал, плакат или, может, рисунок, но нет. Скучное, взрослое оформление. Как у всех.       Зейна выросла. Переросла его. Она стала серьезной, зацикленной на работе и зарплате девушкой. Одевается в деловом стиле, ходит под линеечку, разговаривает строго. При Зарте старается такой не быть. Старается окунуть его в прошлое, вернуть былые воспоминания. Надеется на проблески памяти. Пытается.       Не получается.       Зарт всегда чувствовал и чувствовать продолжает. Он не любит лжецов, а Зейна врет постоянно. Навязывает и скрывается. Да, хочет помочь, но от этого делает только хуже. Постоянно недоговаривает, когда парень уточнить что-то хочет, о многих людях не рассказывает, игнорирует, архивы не показывает.       Уберечь хочет, но лишь только отталкивает.       А Зарт понять ее хочет, но пока только путается. Путается и забывает даже то, что она ему уже рассказывала. А рассказывала ли правду?       Махнув пару раз головой, отгоняет все негативные мысли. Он ведь любит ее, а она любит его. Все хорошо. Но проверка лишней не будет. Узнает лишь парочку подробностей о том блондине, который приходил ему сегодня во сне, и успокоится. Хватит ему этого. Вероятно.       Парень бегло пробегает глазами по чужой спальне, одновременно с этим размышляя, где же Зейна хранит все фотоальбомы и диски. Взгляд тут же цепляется за кровать и мягкий, серый плед, волнами свисающий чуть ли не до самого пола.       Зарт медленно топает к постели, присаживается на корточки и тут же полностью опускается на колени, поднимая покрывало и всматриваясь в непроглядную тьму.       Подкроватных чудищ или домовых не было, зато были коробки. Большие, картонные и полностью забитые различным хламом коробки. Вытянуть нужную удалось лишь в третий раз.       Удобно усевшись подле кровати, Зарт укладывает коробку себе между ног и активно начинает в ней рыться. Что-то из его личных вещей, по типу старых медиаторов, маек и школьных плакатов. Но это не столь интересно. Это он уже тысячу раз видел. Более интересными являются фотоальбомы.       Какие-то он просмотрел от корки до корки: вытащил все фотографии, а потом засунул их вновь, и так кругов десять, наверное. Преимущественно, то были детские, семейные альбомы и пара штук еще со школьных времен. Снимки с университета Зейна практически не показывала, а если и показывала, то тщательно отбирала и давала исключительно из рук в руки под четким надзором.       Но сейчас Зейны нет, и поэтому о самом интересующем периоде его жизни он может разузнать и сам.       Подавляет желание высыпать все содержимое на пол — как он это делал, будучи маленьким мальчиком, — и начинает аккуратно доставать все вещи, запоминая их порядок, чтобы после «преступления» аккуратно уложить их точно так же.       Мельком заглядывает в родительский альбом, с детским восторгом и лишь маленькой скорбью рассматривая их свадебные фотографии.       Школьная форма, лента с выпускного, пробники экзаменов и исписанные черновики. О, даже карикатура на классную руководительницу есть. Смешно, но все равно не это.       Игрушки. Конструктор, наборы лего, где половина деталей растеряна, что собрать полноценный комплект не выйдет. Плюшевый медведь, фигурки и киндер-капсулы и уйма, просто невероятное количество спортивных машинок.       Фотографии. Фотографии, которые он уже видел. Серьезно, все те же лица, которые он запомнил, но вот вспомнить кого-то из этих людей у него не получилось.       Взгляд падает на жесткие диски, и Зарт понимает, что настало время тяжелой артиллерии. Он не любит брать чужие вещи, но фактически это принадлежит ему, так что…       Глуша в себе остатки здравого смысла и, какой-никакой, совести, изворачивается и хватает домашний ноутбук сестры с прикроватной тумбы, открывая крышку и тут же его включая. Наугад отбирает первый попавшийся и, на свое везение, осознает, что ноутбук незапаролен. В USB-проем вставляется жесткий диск, на экране всплывает новое окно.       Чудо! Папка датируется две тысячи девятнадцатым годом. Период его студенчества. Фотографий практически нет, а даже если и есть, то лишь смазанные снимки или городские виды. Но отсутствие фото с головой компенсирует папка с названием «Видео». Клацает по ней и попадает в цветастое месиво, состоящее из разных по времени записей. Кликает на первое попавшееся, ждет, пока прогрузится.       Пять минут, тридцать две секунды.       Выдыхает и нажимает плэй.       — Бонджорно, мои дорогие зрители! Сегодня для нас чертовски важный и волнующий день. «Князья» впервые выступят на большой сцене! — первым в кадре предстает молодой парень, в котором Зарт распознает басиста со старого снимка, который он увидел буквально на днях.       Юноша направляет камеру на себя, что на экране виднеется лишь его лицо: рыжие, растрепанные, короткие волосы, веснушки, сверкающие глаза и улыбка до ушей. Мочки проколоты. Черные плаги. На шее висит серебряная цепь, а когда кадр опускается чуть ниже, Зарт замечает, что одет тот в черную майку и такой яркий, малиновый пиджак.       — Вдумайтесь, друзья, — продолжает он, двигая головой в разные стороны и мельком показывая сцену за закрытым занавесом, — раньше мы пели в пабах и барах, что для наших-то перспектив довольно мелко, теперь же!       — Херли, мать твою, закрой свою балалайку, иначе ее заткну я, — кадр тут же перемещается, и, вместо рыжего парня, на экране теперь восседает пессимистично настроенный, перебивший Херли блондин.       Пианист. Выглядит до ужаса серьезным и уж слишком придирчивым: волосы идеально уложены вправо, белая футболка выглажена, классические синие джинсы-трубы и никаких украшений, кроме парочки серебряных колец.       — А это, мои любимые, наш Клавдий, — игнорирует негатив, источаемый от друга, и снова появляется в кадре, — Личность низкосортная и пресная, но нам нужен человек, умеющий играть на клавишных.       — Ага, а еще он замечательно играет на нервах. Третий раз за вечер подходит ко мне за сигаретой, а ведь сам не курит, — камера, в который раз, переключается с Херли и меняет угол обзора.       Барабанщик. Густые, каштановые волосы до плеч, уставший и тяжелый взгляд. Левое ухо проколото, в мочке стоит простая клипса. Одежда неброская и бесформенная: объемная кофта и брюки.       — Дубомир, сейчас и тебе прилетит, будешь вместе с Херли за компанию с фингалом на сцене отжигать.       — Я тебя сейчас отожгу, огнетушитель понадобится.       — Девочки, девочки, не ссорьтесь, — смеется Херли, начиная снимать друзей. Клавдий сидит на больших колонках, облокотившись спиной о стену, Дубомир стоит в метре от него, сложив руки на груди, — Лучше помашите нашим фанатам.       — Каким фанатам? — выгибает бровь Клавдий, удивленно глядя за камеру. На Херли, — Окстись, шут, наших фанатов по пальцам сосчитать можно.       — Вот им и махай!       — Нет, спасибо, с мамой с утра виделся.       — Ничего, сегодня выступим… — начинает было Дубомир, оглядываясь на красный занавес. За ним уже слышался гул людей.       — Ага, сразу же популярными станем. Как Элтон Джон, — перебивает Клавдий, опуская рассерженный взгляд вниз.       — Бери выше, — звучит голос Херли за кадром, — Как Майкл Джексон.       — Пха-ха, — Дубомир тут же разливается смехом, а некая злоба Клавдия отходит на второй план, и на его лице тоже расцветает улыбка.       — Шалом, кошерным! — а вот на сцену выходит и Зарт. Откуда-то из-за кулис, запыхавшийся, красный, зато счастливый и явно настроенный на захватывающий, взрывной концерт. Футболка в обтяг, красный бомбер и бусы из малахита на шее, — Готовы к сегодняшнему вечеру. О, ты где камеру достал? — смотрит прямо в объектив, улыбается и чуть наклоняет голову влево.       — А это наш неизменный лидер и фронтмен группы — Зарт! Главный гитарист, между прочим, — комментирует Херли, то и дело увеличивая и уменьшая кадр, — Поздоровайся с нашими фанатами.       — С фанатами? — выгибает бровь и смеется, — Привет-привет.       — Он хотел сказать с тараканами в его голове.       — Очень смешно, нудный Клавдий.       — Эй!       — Ладно, хватит спорить, — вступается Зарт, проверяя аппаратуру, — Наш выход через пять минут, готовы?       — Готовы, — кивает рядом Дубомир, смерив лидера неоднозначным взглядом, — Сам-то готов? Куда убегал?       — Целовался, поди, — хитро усмехается Херли за кадром.       — Ха-ха, — закатывает глаза Зарт, беря в руки свою гитару, — С кем это я целовался?       — С эльфом нашим.       — Да наверняка.       — Даже если и с ним, вам-то какая разница? — ухмыляется Плисецкий, пряча довольный взгляд.       — Ну, как же? — дивится Клавдий, спрыгивая с колонок, — Нам же надо знать, что мы нашего мальчика в надежные руки пристраиваем.       — Отвали, Клавдий, — смеется Плисецкий, уходя в другую сторону.       — А что? — вмешивается Херли, — Клавдий прав, между прочим. Не отдадим же мы тебя, невесть кому? Кстати, где твой любовничек ходит?       — Хорош, Херли.       — Не-не-не, он нам нужен. Пусть хоть сфотографирует на память. Я ведь не зря камеру сюда с собой притащил. О, вот он…       Видео прекращается и останавливается. Последним кадром видны лишь ноги басиста.       А Зарт выдыхает лишь только сейчас. Он же был там. Тот парень с фото.       Целовались. Целовались?       И сегодняшний сон не бред. Значит, было. Что-то между ними было. Что-то за гранью обычной дружбы. На грани сновидений.       Только он собирается включить следующее видео, как взгляд цепляется за потрепанную тетрадь, вжатую в стенку картонной коробки. Прижатую какой-то одеждой и игрушками.       Парень выуживает тетрадку, встряхнув пару раз от залежавшейся пыли. Из страниц что-то пластиковое выпадает прямо на пол.       Флэшка.       Плисецкий берет ее в руки и внимательно рассматривает. Белая, поцарапанная, с надписью. Черным маркером написано слово «Азарт». Тем же каллиграфическим почерком, что подписал ту самую фотографию.       Желание вставить флэшку в ноутбук и посмотреть на содержимое — нет. Почему-то нет. Есть лишь ненавязчивое чувство, что Зейне знать об этой флэшке необязательно. Что она вообще не должна ее видеть.       Быстро прячет ее в карман домашних штанов и решается открыть тетрадку.       Стихи. Вся исписана стихами, песнями, нотами и первыми черновиками песен.       Читает. Вчитывается. Утопает в словах, пытаясь вспомнить, как писал и чувствовал тогда.       Открывает на последней странице и так и замирает.       «Пройдена грань»       Пролетая над зыбью потерянных слов,       От которых нам нынче не деться,       В глубине мы отыщем ключ к сердцу       Средь разбитых кусочков обманчивых снов.       И скорбя над собой, неустанно твердим,       Что в порядке все будет у нас.       Уходя от забот, мы построим свой Рим       И исполним сей жизни наказ.       Ветхий домик оставим мы в бывших годах       И уверенно двинемся дальше.       Попрощаемся с бедами на берегах,       Не цепляясь за прошлого счастье.       Промолчим, не ответив на разума крик,       Ведь мы слышим сплетенных душ зов.       Бунт сердец в глубине неожиданно стих.       И бушующий глас заменила любовь.       Что-то личное, настолько интимное, что потребовалась куча исписанных листов, прежде чем решится написать этот стих.       Он уверен, это не песня. Уверен, что в песнях такого и быть не может. Это письмо. Посвященное конкретному человеку письмо. Глубокое и чувственное. И явно знающее, что ответят взаимностью. Что тоже любят.             Это было давно, но было любимо. Было тепло и никак не одиноко. Было…       Поворот ключа в замочной скважине вытягивает из внутренних мыслей и обсуждений, заставляя напрячься и замереть на долю секунды.       — Зарт, ты спишь? — слышится крик сестры с порога, и парень в ускоренном темпе начинает стирать улики, пряча все на свои места. Ноутбук выключается и отправляется на прикроватную тумбу, тетрадь летит в коробку, к стенке, жесткие диски кладутся на дно, прикрываемые сверху тонной старой одежды.       Зарт вылетает из чужой спальни, в коридоре сталкиваясь с Зейной.       — Привет, ты рано, — заикается он, пряча руки за спиной и сцепляя ладони в замок.       — Сегодня из дому работаю, — отвечает девушка, настороженно глядя на брата, — Ты чего там делал?       — Форточку закрывал, — почти не врет, — Ты ведь окно открытым оставила, здесь сквозняк гулял. Я замерз, между прочим.       — А, — распахивает глаза Зейна, виновато улыбнувшись, — Да, извини, закрыть забыла. Только встал?       — Практически, — кивает парень, двигаясь следом за сестрой на кухню, — Чай нальешь?       — Куда я денусь?       Зарт садится за стол, и тут начинается бесполезная, но классическая утренняя беседа. Почти не вслушивается, лишь поддакивает и скудно отвечает, все еще думая о сне и стихе из старой тетрадки.       Рука опускается в карман и нащупывает флэшку.       Надо спрятать.       Надо узнать.