Я тебя не знаю

***

      Август выдался прохладным. Можно сказать, до ужаса холодным, в отличие от того же июля, где солнце сжигало на своем пути даже отброшенные наземь тени, или июня с его спокойной и мерной погодой.       Август разошелся по-полной, устроив настоящие эмоциональные качели всем горожанам. Дожди, ветра, град и чуть ли не снег обрушил этот месяц на ни в чем неповинный город.       Синоптики прогнозировали небывалую жару. В какой-то степени они оказались правы. Жара действительно была небывалой. Небывалой настолько, что отметки на термометрах показывали не комфортные плюс двадцать пять, а уже далеко не летние плюс десять. Возникало ощущение, что бразды правления передали концу сентября, а все вокруг лишь забыли перевернуть лист календаря. Не весело. Нисколько.       Зарт, сидя на балконе, выглядывает что-то на улице. Что, он сам не знал, но очень хотел бы узнать.       День выдался мрачным, пасмурным и сырым с предвещанием бурных осадков в качестве долгого, проливного дождя. Ливня пока не было, но судя по многочисленным черным тучам в небе, он должен был начаться очень скоро.       Вообще Зейна поручила брату сходить за продуктами в ближайший гипермаркет, ибо без указанных в списке овощей и специй, намеченное на ужин блюдо не удастся ни в какую. А Зарт все откладывал и откладывал поход в магазин, пока не стало слишком поздно.       Судя по циферблату и тикающим стрелкам, Зейна с работы вернется меньше чем через два часа, и она явно убьет парня за его рассеянность и излишнюю лень, поэтому ему следует поторопиться, чтобы не получить по затылку довольно тяжелой, увесистой ладонью.       Соскакивая с насиженного места, он поднимает клубы давно залежавшейся на подоконниках пыли и быстро покидает балкон, подходя к своей тумбе с вещами.       Зарт всегда любит дотягивать все до последнего, чтобы под конец дня носиться, словно угорелый, в попытках выполнить все те порученные двести-пятьсот заданий.       Он был таким в школе — безалаберным, шибутным и веселым. Учился хорошо, на его оценки учителя никогда не жаловались, но вот за безобразное поведение на уроках он отхватывал по-полной. Порой не только от классного руководителя, но и от родителей с младшей сестрой. А это, между прочим, убийственное комбо, после которого он отходил еще добрую неделю.       В университете, когда Зарт официально сменил статус «школьник» на «студент», стал серьезнее. Вырос что ли. В нем появилась та самая зрелость — мальчишеский взгляд сменился юношеским блеском в глазах, вместе с учебой пришел опыт. Отныне парень зациклился на учебе и университетских мероприятиях, организовывал студенческие вечеринки, заимел полезные связи с деканатом, а позже и подружился с самим ректором. Он сменил жизненные принципы, стал мыслить на холодную голову и предпочитал в нужные моменты держать язык за зубами, чтобы не болтнуть ничего лишнего. Он повзрослел, хотя все также и оставался всеми любимым Зартом, которого друзья запомнили еще ребенком.       Окончив университет, парень за лето нашел презентабельную и довольно высокооплачиваемую работу в крупной компании. Правда, на уровне стажера, но за несколько месяцев работы начальство разглядело в нем потенциал и приняло окончательно. Работа принесла с собой самостоятельность. Зарт понял, что такое настоящая ответственность, когда все задачи лежат на тебе и подвести никак нельзя. Но даже с таким грузом неподъемных задач парень продолжал держать улыбку на лице и бесконечный, позитивный настрой.       А потом случилась авария. И все выстраиваемое по кусочкам прошлое развалилось, словно ветхий, карточный домик.       Сейчас он учится жить заново. Сейчас он принимает себя по-новому. Нет больше того старого Зарта. Нет, и не будет.       Из квартиры вылетает, словно гончая собака, которую решили снять с поводка на первую охоту. За первой жертвой. Хотя, в данном случае, жертвой назвать будет уместнее самого Зарта, ибо уже стоя на пороге и обувая свои старые кроссовки, он заслышал первые раскаты грома. Где-то далеко, но ливень приближался в очень ускоренном темпе.       Поэтому, схватив с хлипкого, висящего, разве что на последнем слове, крючка зонт, парень, заперев входную дверь и натянув на голову капюшон, помчался вниз по лестнице, в надежде добежать до магазина до начала грозы.       Спускаясь по грязным, потрескавшимся ступенькам, чуть ли не катится вниз головой, не заметив перед собой живую преграду — соседскую кошку, что с диким визгом подскакивает метра на два, встречаясь с Зартом лицом к лицу буквально на долю секунды.       Спасибо, что не расцарапала, а просто убежала наверх, не забыв перед этим возмущенно пошипеть. Но радоваться рано, ибо до последних трех ступенек ему не дают дойти, останавливая и припечатывая к периллам. Взглядом.       — Плисецкий, а Плисецкий. Чего это вы с сестрой мне вчера полночи спать не давали? Скакали, как неугомонные. Чем это вы вчера занимались, а?       А вот и новая преграда — соседка баба Глаша, которой поскандалить нужно со всеми и каждым, иначе день можно будет считать прожитым зря. По каким принципам живет эта старуха — неизвестно, но то, что от ее выходок бесится уже не только их подъезд — понятно всем. Спорить с ней бесполезно. Шанс того, что ты выйдешь из этой схватки победителем, приравнивается к нулю, но иногда каждый хочет почувствовать себя героем и приструнить свою головную боль. Вот и Зарт посчитал, что сейчас самое время выебнуться и показать, на что он горазд.       — Баб Глаш… — начинает было парень, но не начатую тираду обрывает очередной крик со стороны шибанутой всеми богами соседки.       — Какая я тебе баба Глаша? Я — Глафира Семеновна! Ты как со старшими разговариваешь? Не дорос еще, чтобы так меня оскорблять.       — Да кто вас оскорблял? — дивится Зарт, расставляя руки в стороны. И, по воле судьбы, левая рука, в которой он держал зонтик, направляется прямо в сторону этой самой соседки, что принимает абсолютно безобидный жест за угрозу.       — Ты чего это тычешь в меня? — взрывается старуха, отскакивая назад, к порогу своей квартиры, откуда несло тухлятиной и кошачьим кормом. Эти движения будоражат и так пропитанный всем, чем только можно, подъездный воздух, что вокруг начинают витать неизвестные, но далеко неприятные ароматы. Зарт, как очень чувствительный к различным запахам, задерживает дыхание и даже на пару секунд зажмуривает глаза, чтобы не поплыть окончательно.       — Глафира Семеновна, — наконец произносит парень, отмерев и сменив позу за эти бесконечные пять минут бессмысленного диалога, — Вам, что, заняться нечем? Чего вы людям настроение портите?       — Это я еще и виноватой остаюсь, по-твоему, да? — возмущается старуха, готовая вмазать Зарту за милую душу, лишь бы не видеть того вконец, — То есть вы вдвоем, со своей, прости Господи, сестрой мешаете мне ночью спать, а я еще и крайней остаюсь?       — Мы живем на четвертом этаже по другую от вас сторону. В каком месте мы вам мешаем? Нас даже не слышно! — не сдается Зарт, продолжая настаивать на своем.       — Конечно, конечно, — театрально улыбается баб Глаша, сцепляя ладони в замок, — Это же я, дура старая, придумываю все, да?!       — Не нужно перекладывать все проблемы на меня и Зину. Ваша квартира сто первая, мы живем в сто шестнадцатой. Мы вам помешаем только тогда, когда весь четвертый этаж обвалится на первый!       — Вот только не надо сейчас оправдываться, Плисецкий. Я каждый день слышу, как у вас там, наверху посудомоечная машина работает.       — У нас нет посудомоечной машины, — уже в натуральную злится Зарт, забегав глазами по капризной соседке.       — А кто с балкона постоянно бычки от сигарет выбрасывает? Они все ко мне в горшки падают.       — Во-первых, мы не курим. Во­-вторых, наш балкон выходит на вокзал, а ваш — на главную улицу.       — А чего это собака ваша лает беспрерывно?       Только было Зарт собирается прокричать: «У нас собаки нет!», как по всему подъезду раздается громкий, писклявый и максимально отвратительный лай этой самой несуществующей псины.       Два враждующих фронта временно объявляют перемирие, синхронно поворачивая головы в сторону лестницы, откуда вместе с вытьем и лаем слышались еще и кряхтения, вопли и слезы. Спустя пару секунд напротив предстает многодетная семья Пономаренко.       — Ой, здравствуйте, баб Глаша, — улыбается мать Рита, волоча за собой коляску и перекидывая через плечо внушительную и по виду довольно тяжелую сумку-шоппер, наполненную всякой детской дребеденью. За женщиной топает противная чихуа-хуа и целая толпа пузатых малышей: старшенький и орущий громче всех сынок — Аркаша, которому на днях исполнилось четыре года, средняя, истерящая на весь подъезд трехлетка — Леночка, и младшенький, пытающийся перекричать старших брата и сестру, двухлетний Сева.       Пример благополучной и счастливой семьи, с учетом того, что отец месяцами пропадает на вахтах, а Рита каким-то волшебным образом забеременела в четвертый раз.       — Здравствуй, Риточка, — в такой же дружелюбной манере отвечает Глафира Семеновна, с некой материнской привязанностью наблюдая за мелкими, снующимися кругами возле матери отпрысками, — А куда это вы пошли? Гулять?       — Конечно, баб Глаша. Вы же знаете, детская прогулка днем превыше всего. Не погуляем — ночью балаган будет, — устало выдыхает женщина, ставя коляску на бетонный пол и поправляя свое легкое, практически ничего не прикрывающее платье. А живот-то большой. Месяц седьмой — не иначе.       — Ну, да. Сейчас-то самое время, — бубнит себе под нос Зарт, заслышав очередные раскаты грома.       — Мама-а-а-а, — ноет Леночка, дергая маму за подол короткого платья. Да так сильно, что парень нехотя взглядом цепляется за открытое декольте, откуда виднеется красный, кружевной бюстгальтер.       — Что, Лена, что? — раздраженно цедит Рита, в попытках успокоить Аркашу и Севу, которые уже затеяли драку.       — Я кушать хочу!       — А я мультики хочу!       — Ма-а-ама-а-а!       Детские крики и собачий лай начинают давить на черепушку, вызывая головные боли и тошнотворные позывы.       Зарт буквально на секунду задерживается в подъезде, который за пару минут успел превратиться в давящее метро в час пик, и, не дожидаясь продолжения — ни то ссоры, ни то развернувшегося спектакля, — пулей вылетает наружу.       Зонтик раскрывается вместе с открытой дверью.       Стоя под козырьком, парень вслушивается в бушующую погоду, сам готовый взорваться в любой момент.       По козырьку начинают мерно стучать капли дождя.       С козырька уже стекает вода, а дождь постепенно превращается в сущий ливень.       Вдох-выдох. И так три раза.       Проверяет ключи в кармане штанов, кошелек — в кармане ветровки. Все на месте, но плохое предчувствие разума не дает сдвинуться с места. Что-то мешает, останавливает, всеми способами намекая никуда не идти.       Голова по-прежнему молчит, а вот сердце бунтует.       И здесь, наверное, Зарт продолжит оставаться тем самым старым Зартом, коим был с самого начала.       Даже если разум будет кричать, он всегда выберет сердцем. Всегда.       Сейчас.       Глуша невнятные, не успевшие стать чем-то единым мысли, ступает вниз на уже влажную землю и быстрым шагом топает в сторону самого ближнего гипермаркета.       Ставит совесть и внутренний голос на беззвучный режим и послушно топает по намеченному, единственно верному заученному маршруту. В магазин.

***

      А, может, следовало послать сердце и его дикие порывы предчувствий далеко и надолго, ибо за те жалкие пятнадцать минут, что Зарт шел до гипермаркета, промок до нитки.       И этот супер-пупер, просто капец какой неубиваемый зонт никак не помог. Ни-хре-на.       Хоть дошел, уже и за это благодарен.       Отряхивая зонтик и вешая его за петлю на запястье, вспоминает количество необходимых продуктов и, поколебавшись с секунд пятнадцать, все-таки выбирает корзинку. Ту самую, с обшарпанной краской и черным пластиком. Ага.       Глазами бегает по кассам и, вытащив телефон, заглядывает в переписку с сестрой, запоминая все по-новой.       В первую очередь решается пройтись по бакалее, потому что, как выяснилось, на прошлых выходных, когда была большая закупка, Зейна по глупости и невнимательности вместо белого тростникового сахара, купила коричневый. В чем разница, Зарт так и не понял, но решил сестре не перечить и просто купить.       В магазине не так много людей, как бывает обычно. Нет огромных толп: семей с детьми, по типу Пономаренков, компаний школьников с пачками чипсов в руках, обкуренных студентов и пьяниц, ищущих, чем опохмелиться. Можно сказать, никого и нет. Да, ходят, но не в таком количестве, как обычно. Скорее, такие же отбитые, как Зарт, или просто не уследившие за погодой и временем.       Впрочем, это не так важно. Парень резко перестраивает свой маршрут и вместо овощного отдела, зачем-то заворачивает в молочку, опомнившись лишь тогда, когда замечает у себя в руках брикет сливочного масла.       Ему, вроде-как, здесь ничего не нужно.       Но, вместо того, чтобы развернуться и пойти в овощной, Зарт продолжает стоять на месте, внимательно изучая составы питьевых йогуртов и сырных творожков, которые он в жизни не ел и есть не будет.       Сердце наращивает темп — мерный ритм перестукивания перерастает в бешеное клокотание.       Пульс учащается, в ушах появляется звон, перед глазами все плывет, а дышать с каждой секундой становится все тяжелее.       Сердце забивается уже где-то в глотке, перекрывая дыхательные пути.       Кислород перестает поступать в мозг, все мышцы разом атрофируются.       Левая ладонь, в которой он держал масло, разжимается, и брикет падает вниз.       Он дрожит, опускает голову, не в силах успокоиться и открыть глаза и… в какой-то момент все обрывается. Панику накатывает волна невозмутимого, пугающего спокойствия.       Зарт разлепляет отяжелевшие веки и поднимает взгляд. Все так же пялится на состав йогуртов, но уже как-то по-другому. Кто-то стоит рядом.       Совсем рядом, что он под всеми слоями одежды собственной кожей чувствует этого человека.       — Подайте молоко, пожалуйста.       Этот голос. Знакомый, до ужаса знакомый голос, однако, сколько бы Зарт ни напрягал свой мозг, память выдает сбой. Он его не знает. Не знает.       Плисецкий поворачивает голову вправо и видит перед собой парня. Того самого парня с фото. И он здесь. Вот так вот, близко. Очень близко. Два шага — и бездна.       А глаза у него красивые. Глубокие такие. Зеленые.       Да.       Красивые.       Зарт тупит с минуту, после чего послушно кивает и тянется к верхним полочкам холодильника, но тут стопорится снова.       — А, — запинается он, поворачиваясь к «незнакомцу», — Вам какое? — тот усмехается и улыбается так нежно, настолько по-доброму, что Зарта по-новой клинить начинает.       — «Коровку». Три и два.       Очередной кивок. Очередной поворот в сторону. Очередное поднятие руки — и цель достигнута. Пачка молока отправляется к тому, кто попросил. А этот парень с тележкой, между прочим.       Тетрапак удобно встает между оливками и пакетом мандаринов, что Зарт ненароком засматривается на этот идеальный, продуктовый тетрис.       Шоколад заметил. С орехами. И захотелось.       — Хочешь? — а тот, будто мысли читать умеет, спрашивает так обыденно и рутинно, что Плисецкий даже не замечает, как это они с «вы» на резкое «ты» перескочили.       — Нет, спасибо, — отнекивается он, активно замахав головой в разные стороны, — Сам себе куплю.       — А-а, ну, да. Ты же у нас самостоятельный мальчик. Все умеешь, все можешь.       — Что, прости? — искренне удивляется Зарт, во все глаза уставившись на парня, — Как ты меня назвал? Мальчик?       — Не девочка же, — ухмыляется платиновый блондин, предплечьями облокачиваясь о тележку и корпусом двигаясь вперед. На Зарта.       — Ты… — тормозит он и, вместо изучающего, заинтересованного взгляда, смотрит на того с отвращением и некой неприязнью. Да что он себе позволяет? Такое в наглую говорить абсолютно незнакомому человеку! Или… не совсем незнакомому.       — Или за четыре года ты умудрился пол сменить? Я чего-то не знаю? — а он продолжает гнуть свою линию и даже не думает отходить. Зарт же видит огромный список в руках. Пусть дует за своими помидорами и катится, куда подальше, иначе через пару минут такого увлекательного разговора Плисецкий себя с потрохами сожрет, теряясь в догадках. Друг он ему? Враг он ему?       — Не-ет, — с сомнением тянет парень, крепче хватаясь за свою скромную корзинку, и, не отводя взгляда от незнакомца, начинает назад отходить. Медленно так.       — А чего так неуверенно? — да Зарт сейчас вообще ни в чем не уве… — Могу проверить.       Чего, блять?!       — Что? — испуганно, чуть ли не с визгом, произносит он, в ускоренном темпе попятившись назад, — Не смешно!       — Твое поведение сейчас — вот, что не смешно, — противопоставляет парень, выпрямляя спину и становясь вровень. Хоть все еще держат расстояние. Расстояние продуктовой тележки гипермаркета, — Почему так реагируешь?       — А как мне надо реагировать? Какой-то парень в магазине предлагает мне показать ему свой член? Нет, спасибо!       — Какой-то парень? — с пару раз моргает тот, изучающе скользя по лицу Зарта.       Озадачен?       Разозлен?       Напуган.       — Не девушка же ты, — копирует Плисецкий, уже собираясь убежать. Ни черта ему неинтересно! Имя, возраст, кем они друг другу приходилось — ничего! Он вообще не понимает, как тогда терпения хватало с этим высокомерным циником общаться.       — Зарт, — вполголоса произносит парень, наклоняя голову влево. В душу заглядывает. Жалостливо так. Обижено, — Что с тобой, Зарт?       Ничего.       Вот именно, что с Зартом ничего!       Ничего у него. Никого у него! Он ничего не знает, ничего вспомнить не может. Сказать ничего не выходит.       — Ливень на улице — настроения нет, — говорит уже хоть что-то, потому что затянувшаяся пауза давить начинает.       — Не ври, — твердо отвечает парень, снова выпрямляя спину, — Мы нормально разошлись, почему сейчас разговариваешь со мной, словно с незнакомым тебе человеком?       — Потому что ты и есть незнакомый человек, — тараторит Зарт, а где-то на задворках памяти уже тлеет. Тлеет, но слабо. Подсказка нужна, чтобы пожар разжечь. Чтобы вспомнить.       — Что? — тяжело выдыхает тот, а в глазах надежды все меньше. Он — не дурак. Он видит, что с Зартом что-то не так. Серьезно не так. Без шуток и притворства.       — Я тебя не знаю, — отвечает Плисецкий, и на этот раз уверенности в его голосе, хоть отбавляй. В голосе — да, в голове — нет. Сердце вообще бушует и тянется к нему, в истерике бьется и обнять хочет. А Зарт не идет. Не может.       — Захар, у тебя, что, телефон на беззвучном? Почему трубку не берешь?       Да, на беззвучном. Теперь все на беззвучном. И сердце, и голова, и телефон. Он весь.       Рядом, невесть откуда, появляется Зейна — запыхавшаяся и мокрая. С работы приехала, что ли?       — Так и знала, что в магазине пересечемся, — обыденно проговаривает она, перекатывая свою тележку в сторону, — Ты же до последнего все дотягивать любишь. Так, клади продукты сюда, сейчас за овощами пойдем, — продолжает девушка и делает максимально непринужденный вид, будто бы не замечая парня, стоящего в метре от нее.       А тот все замечает. Все видит, но молчит. Слушает. Анализирует. Понять пытается.       А Зарт запутался окончательно.       — Пошли, — молчат.       Зарт следует указаниям сестры и идет следом за ней, пытаясь игнорировать внимательный взгляд зеленых глаз.       Плисецкий замечает, как Зейна посмотрела на этого парня.       Замечает, как парень посмотрел на нее.       Они не нравятся друг другу. Вот именно, что не нравятся. Не «не понравились», а не нравятся. Не нравятся давно. Из-за Зарта и не нравятся. Уверен. Знает. Но не помнит.       Их тележка двигается с места и с громким перекатыванием уже давно потертых и скрипящих колесиков, скрывается за стеллажом, оставляя после разговора неприятное, горькое послевкусие.

***

      Девять вечера. Солнце только зашло за горизонт. На улице потемнело. Фонари зажглись.       Дома тепло и уютно. Дома ужин в духовке стоит. Вернее, достоит свои оставшиеся пятнадцать минут. Так вкуснее.       Да, дома хорошо. Всегда хорошо. Но Зарт почему-то ощущает себя потерянным. И обманутым. Ну, вот прям всеми обманутым.       Что-то отняли. Что-то безвозвратно забрали, не дав попрощаться. И эту потерю он начал ощущать только сейчас.       Это уже не кусочек, это целая половина. Это душа, присутствие которой — острая необходимость, а не полоумный бред.       Тот парень был его необходимостью. Сейчас он — его необходимость. Иначе бы сердце не забивалось. Иначе бы сердце не требовало.       Иначе, сердце бы молчало, а не кричало, что есть сил.       — Замерзнешь ведь, — ласково произносит Зейна, неожиданно заглядывая на балкон, где был Зарт, — Ты уже сорок минут здесь сидишь, в одну точку пялишься. Пошли на кухню, рататуй почти готов.       — Нет, спасибо, я не голоден, — на автомате отвечает парень, будто все это время только одну эту фразу и заучивал.       — Зарт, тебе надо поесть, — настаивает сестра, зайдя на балкон уже полностью, — Чего опечаленный такой?       — Ты ведь знаешь его, да? — резко произносит Зарт, отчего-то становясь злее.       — Что? Кого знаю? — непонятливо спрашивает девушка, заворачиваясь в домашний халат покрепче.       Нет. Врать у нее никогда не получалось.       — Знаешь. Да, ты знаешь, — цедит сквозь зубы парень, резко поднимаясь с места и выходя в зал. Запах сырости перебивает запах запеченных овощей.       — Зарт, я тебя не понимаю, — отнекивается Зейна, покидая балкон следом за братом, — Объясни нормально.       — Знаешь его, — а у того, будто пластинку заело, — Он тебя знает. Меня знает. И я его знаю. Знал. Когда-то знал.       — Захар.       — А сейчас не знаю. Представляешь, какая незадача? Я память потерял, вот и не помню его, а ты рассказывать отказываешься! — наворачивает целый круг, тараторя, повторяя про себя одно и то же, словно сумасшедший.       — Захар, — и не слышит. Не слушает ее.       — И врешь, все врешь!       — Захар!       — Ты знаешь его!       — Да знаю!       Зарт сдавленно охает, сталкиваясь со злобой. Натуральной, неприкаянной, ядовитой злобой, что источала сейчас Зейна.       Нет, она была против.       Девушка, которая была самым близким человеком, которая всегда становилась на сторону брата, сейчас стояла не рядом. Сейчас стала чужой.       В один момент оборвала родственную связь, что за долгие годы переросла в настоящее душевное сплетение. И дело даже не в кровной близости, это что-то запредельное. Что-то, что ощущать могут только любимые.       Не стало. Связи не стало.       Поставили на беззвучный.       И слышать отказываются.       — Почему солгала? — разочарованно выдыхает парень, останавливаясь посреди комнаты и пустым взглядом смотря на сестру.       Его забрали. Она его забрала. Фотографии, видео, воспоминания о нем. Все забрала. А Зарт это понял только сейчас.       — Почему? — зло шипит Зейна, впритык подходя к нему, — Потому что он — твоя ошибка. Сплошное разочарование. И это хорошо, что ты его не помнишь. Считай, что в твоем прошлом он никакой роли не играл. Он был никем.       Зейна проходит мимо, направляясь в свою спальню, пока очередной вопрос не отскакивает от стен, рикошетом прилетая ей в спину.       — Как его зовут?       Звучит жалостливо. Обреченно и беспомощно.       Он хочет узнать. Сильно хочет. Вспомнить желает, но она не дает ему это сделать.       — Нет у него имени, — ядовито шепчет девушка и, даже не обернувшись, уходит к себе, оставив брата одного.       Зарт, чуть ли не со слезами на глазах, опускается на скрипящий и помотанный временем старый диван.       Сколько бы ни напрягал голову, память не дает никаких результатов. Сдвигов нет. За все то время, что Зейна рассказывала ему истории из прошлого, он не вспомнил ничего. Лишь запомнил. А здесь…       Здесь ему и шанса не дает. Отказывается, злится.       А Зарт уже в отчаянии. За те жалкие несколько часов, тот парень из его головы не выветрился. Не исчез, не потерялся, лишь сильнее засел. Уже силуэтом перед глазами появляется. И голос чудится.       А он даже его имени не знает.       Зарт ничего о нем не знает.       Зарт его не знает.