Я тебя не знаю

***

      Просыпаться и в который день чувствовать себя опустошенным и слишком незначимым.       Просыпаться и с трудом открывать глаза, потому что желание вспоминать, думать и напрягаться с каждым новым днем становится все меньше.       Просыпаться и не узнавать ничего нового, проживая день сурка без работы, друзей и хобби.       Просыпаться и не чувствовать любви и искренности в словах и действиях от самого близкого человека, что у тебя есть. Единственного человека, которого ты помнишь и как-либо знаешь.       Осознать, что тебя обманывали грязной ложью, что теперь не отмыть.       Вся квартира пропитана смрадом. Зарту никогда не нравилась эта квартира: ни местоположение, ни само обустройство и планировка. Далеко от центра, постоянные проблемы с дорогами, отключение отопления, воды и света, огромные коммуналки и двинутые на всю голову соседи, что по ночам разговаривают со Сталиным и через стенку ссорятся с местным мажилисом. Из развлечений —­ свора дворовых собак и отбившийся от коммуны бомжей алкоголик, который раньше был подполковником. С балкона вид на вокзал, а в пяти минутах езды — кладбище.       Это не дом. Не его дом.       Зарт не помнит, в какой квартире жил до того, как потерял память. Есть все: адрес, фото, видео и словесные описания, но это никогда не заменит реальных ощущений.       Вырвано из контекста — вырвано из жизни.       Он скучает по дому. Настоящему дому, который в детстве действительно был тем самым местом, где можно было спрятаться от проблем за закрытой дверью и возле камина.       Где мама на кухне готовила их любимую лазанью, а папа в гараже подкачивал шины на новом, подаренном на Рождество велике.       Где постоянно гостили друзья, стабильно приходя с ночевкой раз в две недели, а на выходных они генералили все два этажа с утра до вечера.       Где они, будучи мелкими детсадовцами, убегали от папы, притворяющимся восставшим из могилы монстром.       Где он прыгал от счастья, потому что родители подарили ему первую гитару.       Где, где, где. Этого «где» уже давным-давно нет. Родители умерли пять лет назад, и дом по наследству перешел детям.       По словам Зейны они ничего не трогали, но и после похорон не посещали в принципе. Зарт примерно понимает, почему.       Потому что больно. Тогда было больно возвращаться в родное место, что в один момент вдруг стало чужим и безжизненным. Сейчас же хотелось вновь туда попасть. Просто чтобы… просто чтобы. Тут и причин особо не надо, он просто этого хочет и все.       Интересно, какая там царит обстановка сейчас? Сильно ли поменялись их комнаты, и лежит ли на диване все та же подушка с витиеватыми узорами, что мама связала на курсах по вышиванию.       Интерес, не более. Он не скучает, совсем нет. Может, чуть-чуть, но это так, вторичное. Зарт уже смирился с потерей родителей. Понял, что больше не сможет позвать ни маму, ни папу. Осознал, но до конца не принял. Все еще в глубине души надеется, что это всего лишь затянувшийся кошмар. Что вот-вот, какие-то жалкие пять минут — и он проснется все в той же светлой комнате. Увидит свою барабанную установку возле окна, две гитары, висящие над игровым компьютером, комод, что Зейна, будучи маленькой школьницей, обклеила единорогами и принцессами, громадный шкаф и любимый, маленький, синий ночник на прикроватной тумбе.       Он готов. Вот-вот. Уже. Пожалуйста…       Но, нет. Сколько бы попыток не было предпринято, итог один — он все там же. Все здесь же, но при этом слишком далеко. Далеко от реальности, далеко от родных.       Далеко от сестры.       Разлад был давно, но он не видел. Или предпочитал закрывать глаза на незначительные загоны Зейны, когда требовалось помочь.       Множество ссор, когда они были подростками, посеяли смуту и значительно подпортили их отношения, однако, Зарт убеждал себя, что все в порядке. Что это возрастное. Что со временем пройдет.       Распад пошел со школы, дав трещину их семейной близости. Он все прекрасно знал. Он все прекрасно замечал. Зарт не был хроническим идиотом, чтобы не видеть очевидного — ее любили в разы меньше. Если любили вообще. А его любили сильно. Он с детства был окружен заботой и лаской, и ему это нравилось. Все успехи, все достижения он выставлял напоказ, чтобы быть лучше.       Гонка между родными братом и сестрой, где ни один не знает, что соперник тоже борется.       Зарт не знал, что Зейна пытается угодить. Зейна не имела понятия, что Зарт старается сохранить свое положение любимчика в семье уже долгие годы.       Кто говорил, что все определяется по крови? Не будь они родственниками, стали бы врагами. Только девушка посеяла бы вражду из осознанных побуждений, Зарт же не видел бы в ней соперника вовсе.       Они не виноваты в этом. Виноваты те, кто изначально раздал такие роли.       Солнечный зайчик и его Тень.       Не брат и сестра, а чужие друг другу люди.       Сейчас они с трудом выстраивают нормальные отношения, делая вид, что получается. Они же, вроде-как, взрослые и здравомыслящие люди. Они же, вроде-как, проработали все свои травмы.       Ага, сразу двести.       Зарт все тот же подросток, что стремиться сохранить всеобщее обожание, не замечая, как сам же катится в бездну лютого эгоизма.       Зейна все та же маленькая девочка, желающая получить одобрения хотя бы от кого-нибудь.       Они травмированы, но не знают об этом. Возможно, догадываются о собственных проблемах, но никак не о проблемах друг друга. Считают, что у второго все идеально.       Этого идеала никогда не было. Может, и хорошо, что родители отошли в мир иной, иначе бы они никогда больше не заговорили друг с другом.       Да они и сейчас с трудом общаются. Зарт не хочет. Подростковое бунтарство, отрицание и никакого принятия, черт его знает, что им влечет, но они не были в ладах ни в школе, ни после. Сейчас же парень старается себе внушить, что семейные узы важнее всяких прихотей и его нелюдимости рядом с сестрой. Это необходимость. Это надо без всяких каприз.       Зейна стала ощущать значимость. Теперь в ней нуждаются. Теперь хоть какую-то роль играет, но все по-прежнему трижды обдумывает и перебирает воспоминания, прошлое и все истории из его жизни, чтобы вновь не возвратиться к «всего лишь младшей».       Она помогает, он не отвергает эту помощь.       Но это ничего не меняет. Абсолютно.       Желания как не было, так оно и не появилось. Если бы действительно захотели, не отторгали бы.       Диван твердый и неудобный. Не то, чтобы он жалуется, но игнорировать забитую спину и тянущие в лопатках и пояснице мышцы становится все труднее. Баррикадироваться подушками и многочисленными одеялами перед сном, чтобы ночью все равно столкнуть их вниз и сложить в неудобный комок у себя в ногах… Ну-у, м-да. Так себе. Уже далеко не так удобно, как он пытался себе внушить год тому назад, когда только переехал к Зейне из больницы.       Сидя на краю, смотрит в никуда. Он уже давно не спит, сам же проснулся от будильника Зейны, а заснуть обратно не смог. Все эти копошения, мелкие сборы, открытые дверцы и холодный сквозняк из чужой спальни мешали. Он бы мог встать и позавтракать вместе с ней, но что-то намертво притянуло к этому бетонному дивану и не дало сдвинуться с места.       Не обида, нет. Обида — это уже остаточное. Зарт редко обижался на Зейну, сам в детстве постоянно подначивал и испытывал на стрессоустойчивость. Да, возможно, братом он был никаким, но и она не блистала в роли младшей сестры. Даже сейчас, когда они, вроде-как, маленько перекинулись ролями. Парню просто непонятен сам факт обмана.       К чему скрывать его, его, мать вашу, отношения? Ошибка? Ей же всегда было плевать, почему сейчас поступает так, как поступать не должна? Хочет насолить? Тогда почему оплачивает курсы гитары и рассказывает о студенческой жизни?       Да, они совершенно не знают друг друга. И, наверное, это больше вина родителей, что не научили детей семейной любви, а поделили собственную ячейку общества на нечто расколотое и фальшивое.       По залу снова гуляет сквозняк, но уже не от спальни сестры, в которую желание заглянуть, в связи с недавними обстоятельствами, стало только больше.       По крайней мере, свою тетрадку он заберет из этих картонных коробок в ближайшее время. Да и фотографии с жесткими дисками тоже утащит.       Это ведь его. Все его.       На ноги поднимается с трудом и то, потому что отлежал себе все бедра, икры и левую руку в придачу.       Парень подходит к балкону, постояв с пару секунд и поразмышляв, стоит ли запереть окно или достаточно будет закрыть дверь.       Лишние телодвижения совершены не были. Пластиковая ручка крутанулась вниз — раздался характерный щелчок, что вполне устроило и так продрогшего до костей Зарта.       Быстро глянув на настенные часы в виде совы, что висели в край к телевизору, парень неспешно направился на кухню, дабы сварить себе кофе и что-нибудь перекусить.       На часах чуть больше десяти, а в половине двенадцатого у него занятие в студии. Выданную на дом партию он заучил на зубок, что не могло не радовать. Туда стоит пойти хотя бы просто, чтобы похвастаться и показать, что умеет. Умел и начинает уметь заново.       Смешно и иронично.       Глупо.       Чайник все еще теплый, полный наполовину, но парень все равно сливает остатки воды в раковину, что полностью забита грязными кружками, и включает по-новой, лишь когда убеждается, что набрал достаточное количество.       Можно купить кофемашину, что было бы в разы удобнее, но трогать Зейну, которая и так еле-как сводила концы с концами, он не хотел.       Живет у нее бесплатно, нигде не работает, да еще и деньги транжирит на свои курсы и мелкие прихоти. Жаловаться на отсутствие какой-то там новомодной кофемашины, которая стоит просто космических денег с ценами-то в их городе, или посудомоечной машины, что есть уже у всех, но никак не у них — низко.       Аморально даже, но эти слова Зарт предпочитал применять в своих песнях, а не во внутренних диалогах и спорах с собственной совестью.       Единственное, чего ему действительно не хватает в этой маленькой квартире этого захудалого района, — кровати. Удобной, большой кровати с ортопедическим матрасом и мягкими подушками. Но год ведь проспал на твердом диване, проспит и еще.       Чайник с секунды на секунду щелкнет, и можно будет заливать в кружку кипяток.       Зарт тянется к верхним полочкам, где у них по привычке, выработанной мамой, хранились чаи, кофе и сахар.       Зарт тянется к верхним полочкам и замирает на полпути, вспоминая, что только вчера на дичайшем стрессе и внезапно нагрянувшей бессоннице он всю ночь пил растворимый кофе и только ближе к трем часам ночи выкинул эту стеклянную банку в мусорку.       Это объясняет такое количество грязных кружек в раковине и его полупьяное и никакущее состояние.       Адреналин зашкаливал, а нервяк был такой, что он уже было пошел на порог и сунул руку в ветровку в поисках сигарет. Опомнился лишь тогда, когда в голову пришла внезапная мысль: «А почему я вообще ищу сигареты?».       Так и не понял. Предпочел проигнорировать ненавязчивое желание травануться никотином, что взялось из ниоткуда, и решил лечь спать. Просто лечь хотя бы. Лечь и закрыть глаза, стараясь не думать ни о чем.       Не думать и не копаться в собственных, тянущихся, словно пружина, что вот-вот выскочит, мыслях.       Ага, а потом вырубился. Просто в моменте.       А может, и не спал вовсе. Может, всего лишь дремал, просыпаясь каждые полчаса.       Он не помнит. Да и не особо стремиться вспоминать эту порванную и частично потерянную ночь.       Выдыхает с натяжкой, впиваясь пальцами в столешницу и опуская голову вниз. Смотрит на пол, на плиту, на тапочки, стараясь взять фокус на что-то одно.       Не получается.       Снова выравнивает взгляд, но никак не прерывистое дыхание. Глаза цепляются за стену. За грязные, что некогда были ядерно-розовыми, плитки. Все в нагаре, неизвестной копоти, пыли и, кажется, что скотче или клее от одноразовых, пластиковых крючков, где раньше висели кухонные полотенца.       И, на свое несчастье, вместе со всем этим мусором и неведомыми кляксами он сталкивается со своим отражением.       Прямо напротив.       Мутное, нечеткое, темное.       Тонет.       Гаснет.       В реальность возвращает пар, что резко обдает эту замену зеркала и скрывает его отражение за испариной и конденсатом.       Дальше действия быстрые, собранные и, будто бы, спланированные за несколько дней: не глядя, достает с верхних полок бокал, ибо чистых кружек не осталось, заливает его кипятком и разбавляет холодной водой из фильтра. Выпивает в три глотка, толкает в сторону сломанного тостера и обходит стулья, шагая к комоду с вещами.       На улице погода, как обычно, мерзопакостная, холодная и ветреная.       Привычные джинсы и излюбленная, уже потертая местами футболка в стирке, приходится выбирать из того, что есть.       Даже не думает особо, хотя Зейна ему говорила, что стиль он любил и в студенчестве одевался так, словно сошел с обложек новомодных журналов и только появившихся на свет брендов. Постоянно что-то яркое, выраженное и показное. Чтобы красиво. Чтобы заметно.       Сейчас же сам не знает, чего хочет. Не знает, хочет ли вообще одеваться так, чтобы заметно.       Но то ли по привычке, то ли из-за своей мышечной памяти, что по какой-то причине сохранилась в разы лучше, чем в голове, выбранные наугад вещи оказываются подходящими и сочетающимися между собой: темные, широкие джинсы, белая в обтяг майка и ярко-красный бомбер с еще доисторических времен.       Где-то всплывают воспоминания, что это, вроде-как, подарок от кого-то близкого то ли на Новый год, то ли на любой другой праздник. Но вдумываться сейчас и пытаться выудить эту мелкую деталь из зыбучих песков своего разума не то, что не хочется. Скорее, в этом нет необходимости. Сердце не болит, значит, не так уж и важно. Наверное.       Наспех хватает свою гитару, закидывает лямку на плечо и тянется к порогу.       Ключ с трудом проворачивается в замочной скважине, приходится приложить некоторые усилия, чтобы открыть входную дверь. Не навалиться всем весом, а наоборот — потянуть на себя и, конкретно так, дернуть ручку вниз, дабы открылась.       До занятия сорок минут, но, судя по пробкам и неведомой хрени на улице, он может и опоздать на добрые десять, а то и двадцать минут.       Дверь запирается, а Зарт параллельно со звоном ключей, проверяет наличие денег на его банковской карте. Думает, то ли заказать такси, то ли сэкономить и поехать на автобусе. Так и не удается сделать выбор в пользу чего-то одного, от раздумий его отвлекают два голоса, что постепенно перерастали в хохот и такой искренний, настоящий смех.       Соседи сверху к себе на пятый этаж поднимаются. Те самые студенты. Зарт все еще размышляет, не помолвлены ли они.       — Захар, привет! — синхронно здороваются они, даже не натягивая на лица, а лишь еще шире улыбаясь. Девушка вообще во все тридцать два. Видимо, даже плохая погода не способна подпортить их хорошее настроение.       — Привет, ребят, — от этой несвойственной и, такое чувство, давно потерянной радости, у самого на душе будто бы легче становится.       — Как дела?       Этим они ему и нравятся — диалог никогда не заканчивается на банальном «Здравствуйте и до свидания».       Чаще всего разговор заводит девушка, что он, сам того не замечая, сходит с места только минут через пятнадцать. А парень всегда поддерживает. Поддерживает и тоже расспрашивает, интересуется, но не так активно. Больше, устаканивает.       Это баланс в отношениях. Это идеально.       Саша и Аленка. Насколько Зарт помнит, им в этом году стукнуло двадцать.       Они — студенты, причем оба на творческих специальностях. Алена — графический дизайнер, Саша — режиссер-постановщик. Им нравится. Они довольны.       Плисецкий ни разу не был у них в квартире, но почему-то возникало ощущение, что там всегда царит какой-то творческий беспорядок и некий хаос.       Алена — художник. Она сама рассказывала, да и по ней видно: у девушки постоянно все заляпано краской, а кончики пальцев всегда черные от грифелей простых карандашей.       У нее особый стиль, Зарт видел ее картины, когда пересекался на лестничной площадке.       Яркое, аляповатое, слегка психоделическое, но не менее чарующее взор.       Саша же фотограф. Фотограф, что каждый день вне зависимости от времени суток и погоды носит свой фотоаппарат с собой. И снимает, снимает, снимает все подряд. Все, в чем увидит прекрасное. Все, что приглянется и посчитается действительно глубоким.       А Аленку он фотографирует всегда. Для него она всегда прекрасна. Важна.       Зарт видел. Видел и процесс, и конечный итог. У Саши под прозрачным чехлом ее фотография. Смешная такая. Больше живая и пойманная в моменте.       Красиво. Он тоже об этом мечтает. Встретить своего человека, чтобы каждый день, как праздник был.       Не встретить. Найти и вспомнить. Он был. Именно, что был и где-то есть и сейчас. Кто-угодно. Тот, кого он встретил вчера впервые за долгое время. Тот, чьими фотографиями заполнены его альбомы. Тот, кто помогал писать стихи и песни.       Тот, чьего имени он даже не знает.       — Да, нормально. Вообще, хорошо, — улыбается парень, глядя на ребят. Волшебники. Действительно, волшебники, — Сами как?       — Ой, ты не представляешь, что сейчас с нами произошло! — громко начинает диалог Аленка, активно жестикулируя правой рукой. Она левша. Левша, что сейчас в руке держала бумажный стаканчик из «Лукоморья». С красной крышечкой.       — Ага, ты знал, что на Королевской шатер поставили? — поддакивает Саша, перекидывая сумку с фотоаппаратом с левого на правое плечо.       — Да это не так важно! Постеры с «Шапито» висят на каждом фонарном столбе, — отмахивается девушка, а у Зарта все больше желания выхватить из рук этот стаканчик. Выхватить и убежать, — Но да, цирк-то вот на днях приехал.       — Ты, кстати, идешь?       — Потому что мы идем. В субботу. Хочешь, погнали с нами.       — Да, у нас как раз друг не сможет, билет лишний есть.       Галдят, галдят, галдят. Разговаривают, диалог ведут. Это общение. Общение, которого ему сейчас так не хватает.       — Не знаю, — неоднозначно махает головой тот, сжимая лямку чехла из-под гитары, чтобы ненароком не потянутся вперед, — Скорее всего, на выходных занят.       — Ну, ты, если что, пиши, — понимающе кивает Аленка, ни капельки не огорчившись. Поняв, — А! Я же не про это рассказать хотела. Короче, в «Лукоморье» с какого-то перепуга осенняя серия напитков появилась аж в августе! А август — это ж лето.       — Ну, мы и решили попробовать их чаи, — продолжает мысль девушки Саша, косясь на бумажный стаканчик в руках своей избранницы, — Что-то с рябиной было…       — Сашка его и выбрал.       — …да. И, вот, облепиховый. Но что-то он нам не зашел.       — Ага, невкусный какой-то, — соглашается Аленка, чуть потрясся стаканчиком из стороны в сторону, — Мы два глоточка сделали — и все.       — Жалко вообще, — хмыкает парень, переминаясь с ноги на ногу, — Деньги все-таки уплачены, а нам не зашло.       — На вкус и цвет товарищей нет, — улыбается Зарт, оглядев студентов с ног до головы, — Мне нравится.       — Будешь? — и снова, как по сценарию, синхронно и громко. Аж оба к нему потянулись, чтобы отдать непонравившийся чай.       — Да, ладно, ваше же, — отступает на пару шагов назад Плисецкий, стараясь не соприкасаться ни с перилами, ни со стеной, — Неудобно.       — Чего это неудобно? — хмурится вечно счастливая девушка, насильно всунув стаканчик ему в руки и сразу подпрыгнув на три ступеньки вверх, чтобы не успел вернуть, — Он еще горячий.       — Приятного, — следом за Аленкой прощается Саша, скрываясь на лестничном пролете и помахав под конец ладонью из-под ветхих перил.       — Спасибо, — практически шепотом произносит Зарт, настороженно и внимательно оглядывая напиток.       Вроде, хотел. Вроде, и сейчас хочет.       Подъезд резко наполняется запахом облепихи, меда и чего-то там еще, стоит только снять крышку и наспех засунуть ее в карман собственного бомбера.       Спелая ягода, горечь имбиря и какие-то неизвестные ему нотки полностью проникают в тело, обволакивая своим ароматом все вокруг, что дышать становится тяжелее.       Тяжелее, но приятнее.       Это что-то за гранью обыденного аппетита или голода.       Это что-то, что раньше было всегда рядом, но вдруг разом, в один неизвестный вечер пропало.       Из стаканчика продолжает идти пар, а Зарт наблюдает за этой тягучестью, что после глотка будет вязать язык, словно незрелая хурма.       Сладость от меда, что он так искренне ненавидит, но обожает именно в чае, отдаст в голову, горький имбирь обожжет горло, а кислая облепиха сгладит все эти неуравновешенные, разносортные вкусы воедино.       Там наверняка есть что-то еще. Что-то типа гвоздики или корицы. Что-то, что в конце дополнит и лишь усилит вкус.       Но он не ради вкуса. Не ради утоления жажды или жующего его с самого утра голода. Чувство сытости здесь не причем. А вот ощущения очень даже.       Тогда в машине вдарила ностальгия, и проблески памяти мало-помалу начали выдавать ту информацию, которую он забыл и был готов вычеркнуть из своей жизни раз и навсегда, потому что боялся не вспомнить. Но ароматы, кружившие в салоне, по-настоящему вскружили голову и окунули, затянули в неизвестный, но такой ласковый омут.       Запах кофе и облепихового чая.       Единая смесь, слияние, нечто общее и неразрывное.       Он так и застывает на месте, все еще колеблясь и не решаясь поднести стаканчик ближе к лицу.       Все-таки делает глоток, намереваясь вспомнить.       Не вспомнить. Он знает, с каким человеком это связано, однако хочет, чтобы голова выдала что-то забытое. Словно сломанный проектор, что вот-вот включится и покажет на белой простыне желанную картинку.       Глоток, и тягучая жидкость обволакивает горло, а сердце внутри пропускает удар, в следующее мгновенье застучав в разы быстрее, набатом прорываясь в голову.       Вкусно? Не знает, не распробовал, зато почувствовал присутствие важного и необходимого его.       Будто бы рядом встал. Будто бы сейчас именно он с ним разговаривал.       Жгучий диалог оборвался, стоило только проглотить.       А после запускает этот процесс по-новой.       Чай генерирует и заставляет разум напрячься, чтобы тот выдал этот навязчивый образ, что застрял у него и ежедневно мелькал перед глазами прозрачными, больше призрачными картинками.       Красивый, нужный, желанный.       Горячо любимый. Любимый когда-то, но не уверен, что любимый сейчас. Он хочет с ним встретиться, увидеться, снова заговорить, но боится. Боится, не пойми чего.       Боится разочароваться, сглупить и отступить назад.       Боится, что его прошлая версия не сравниться с тем, какой он есть сейчас.       Боится, что после потери памяти, этот человек станет ему противен, а не любим, как в далеком прошлом.       Страх притупляется, лишь когда он делает последний глоток, опустошая бумажный стаканчик.       Перед глазами снова всплывает его силуэт. Без очертаний и красок. Блеклый, невидимый, но не менее родной.       Хороший.       Да, он любил облепиховый чай в прошлом.       Он определенно полюбил его снова.