Я тебя не знаю

Бессмысленно терпеть обиды,

Бессмысленно пытаться лечь на дно.

Здесь не поможет и эгида,

То заготовлено, то жизнью суждено.

***

      В квартире, где отопление дают лишь в ноябре месяце, уже в августе с его переменной и слишком гадкой погодой стало холодно. Вот прям совсем холодно, что, ходьба в обычных носках или следочках карается какой-нибудь заразой, от которой лечиться придется добрые две недели. Приходится нахаживать в этих шерстяных, толстенных, смахивающих на валенки носках кругов десять по всей квартире, лишь бы согреться.       А согреться не получается. Ни в какую.       Он проснулся из-за этой морозной свежести, что сочилась сквозь рамы не очень-то и новых окон, и больше уснуть не смог. Продрог до костей, сколько бы ни накрывался своим зимним одеялом.       По самую макушку, которая, к слову, тоже неведомым образом умудрилась замерзнуть.       Считать ли это насмешкой судьбы, что всеми способами втаптывает в грязь с… Да, давно уже.       Или, скорее, предупреждением со стороны фортуны. Мол, намек: «Бесплатное пользование удачи на двадцать пять лет истекло, продлевать будете, или нам следует огреть вас чем-нибудь тяжелым по голове?»       Да, это просто смешно! Как человек, которому все было даровано с рождения, за один вечер умудрился потерять буквально все, пролежать в больнице битые полгода и прописаться в захудалой квартире, что больше смахивала на коммуналку?       Уму непостижимо.       Не хватало еще заболеть. А с нынешней погодой, дичайшим ветром и отсутствием отопления риски повышаются, здоровье медленно сдает назад, да и иммунитет уже готов достать платочек и помахать им на прощание.       М-да. Вишенка на торте и окончательное дополнение сии картины.       Что ж ты делать будешь?       В квартире и до того атмосфера царит не из лучших. Да, они, вроде-как, помирились, но и примирением это назвать сложно. Скорее, оба решили проигнорировать и более не вспоминать того, что произошло на днях.       Но забыть — не значит вычеркнуть совсем. Это было. Это оба и признают, но вместо того, чтобы поговорить друг с другом, делают вид, что этого вовсе и не было.       Поступок детский, однако, и они далеко не такие взрослые, какими хотят казаться на самом деле.       Где-то внутри, уже за пределами подъезда и лестничной площадки, а исключительно у них, по-прежнему царит гнетущее, давящее со всех сторон напряжение, от которого отмахнуться, как от былых проблем, не получается.       Получается заглушить, но и то, на слишком маленький, незначительный срок, а после вновь окунуться в этот темный, пропитанный ложью омут.       Благо, Зарт отвлекся. Да, отвлекся на жрущий голод и мерзкий холод, но отвлекся.       Вчерашний день прошел более, чем хорошо: урок по гитаре после встречи с добродушными и яркими соседями пролетел настолько быстро, что Плисецкий аж затормозил на секунду на выходе, в попытке сообразить, а точно ли занятие было.       Ага, настроение было на высоте. Он даже заскочил в магазин и накупил продуктов домой, среди которых главным товаром был облепиховый чай, не спутал номера автобусов и успешно дошел до квартиры, не попав под проливной дождь.       Правда, после прихода весь настрой мигом улетучился и стал снижаться с феноменальной скоростью, начиная со встречи с Зейной вечером и завершив так позитивно начатый день просто отвратительным вкусом купленного за несправедливо завышенную цену чая.       «Не говори «Хоп», пока не перепрыгнешь».       Вот и Зарт теперь не будет. Натерпелся, все, хватит с него этих шуток и гадких игр.       Ладони ледяные, а ноги, словно у мертвеца. Впрочем, сейчас он мало чем от него и отличается. Кажется, начинает заболевать.       Сидя на все том же неудобном и максимально некомфортабельном диване, который Зарт с каждым новым днем хочет вышвырнуть из окна все больше и больше, он продолжает откладывать момент похода на кухню.       Чайник вскипел пятнадцать минут назад, но из-за того, что парень уже пригрел себе место, желание вставать, топать к столешнице и наливать себе горячий кофе отпало. Не на совсем, конечно, но пока он собирается с мыслями и морально настраивается на этот ледяной турпоход протяженностью в семь метров и риском отморозить себе все оставшиеся конечности.       Интересно, кто-нибудь от гипотермии в квартире погибал или он будет первооткрывателем?       Узнавать, почему-то, не хочется.       Ну, все. Вроде бы решился. Сейчас только посидит на дорожку, прикроет глаза, с трудом поднимется на ноги, сунет руки в карманы домашних штанов, дабы согреть, и найдет флэшку.       Флэшку.       Глаза от неожиданности распахиваются настолько широко, что угол обзора резко меняется и начинает охватывать не только видимую ему территорию, но и все, что находится сзади.       Одеяло, кое-как держащееся на подрагивающих плечах, не выдерживает собственного веса, заваливается назад и падает за спину, образуя собой некий полукупол.       Левая ладонь, которую он вытащил практически сразу же, как-то сама по себе разгоняет воздух вокруг, действует наобум и будто бы живет отдельно от хозяина, какой-то своей неведомой, ручной жизнью буквально с пару секунд, после чего на автомате тянется вниз, к брошенному на холодный пол махровому одеялу.       Правая все так же покоится в кармане, перебирает флэшку меж пальцами, подушечкой большого поглаживая теплый, поцарапанный местами пластик.       Ощущает то самое, все еще вводящее в тупик слово.       Азарт.       Азарт, что выведен красивым, каллиграфическим почерком, черным маркером.       Надпись со временем пошкрябалась и, словно дешевая краска с продуктовых корзинок супермаркета, обашарпалась.       Зарт застывает на месте и, продолжая колебаться, все же выуживает это маленькое хранилище, на котором, наверняка, слишком много всего. Фотографий, видео, стихов и песен. Может, простых записей. Может, он воспользовался флэшкой, как личным дневником. А может, стер все оттуда сразу после…       После чего?       Не помнит. Ничего не помнит.       В голове проскакивает ненавязчивая, скорее, полупрозрачная, настолько блеклая и несформированная мысль, за которую он почему-то цепляется.       Цепляется мертвой хваткой, додумывая уже в процессе.       Цепляется, будто бы в ней и видит разгадку, недостающую деталь, бесконечный омут прошлых воспоминаний, которые Зейна всеми силами старается скрыть.       Цепляется.       Цепляется.       Цепляется, как за него когда-то.       Но, что тогда, что сейчас, эти прилагаемые усилия, тщетные попытки занять главенствующую роль, побороть холодный разум, что блокирует все то, что должно засесть в голове и никогда не выйти, — бесполезны.       Осознает в моменте, словно до этого находился в полной темноте, а кто-то внезапно зашел в комнату и с силой ударил по выключателю, что лампочки с треском и хрустом лопнули, и все снова погрузилось во мрак.       Просветление?       Попытка стать здравомыслящим, взрослым человеком, который отдает предпочтения уму-разуму, а не постоянно ноющему сердцу.       Зейна бы так и сделала. Будь она на месте Зарта, не стала бы тратить все свое время на что-то столь нестоящее и явно никак не относящееся к настоящему.       «Ну, было и было, что с того?» — это не девиз, это оправдание. Убеждение, что перерастает в самообман.       Зейна бы страдала похлеще Зарта, но не из-за того, что забыла родных и некогда близких. Нет, любовь — не главное. Любовь — преграда и помеха на пути к будущему успеху. Ее бы постоянно корежила мысль о принятии и признании со стороны всех, кого знает.       Удивительно. Они не похожи. Совсем не похожи.       Удерживая флэшку большим и указательным пальцами, внимательно рассматривает со всех сторон, замечая каждый скол, каждую неровность и поставленную, неизвестно чем, царапину. И только сейчас замечает, что надпись-то вовсе и не такая ровная, не такая идеальная и четкая, какой он ее видел до этого. Да, безусловно, время берет свое, черный цвет перестает быть черным, а некогда идеальный, чуть ли не сверкающий на солнце пластик становится мутным и «поломанным», а написанное от руки спиртовым маркером «Азарт» стирается.       Стирается, и от этого, почему-то, больно.       Буква «А» с красивыми, но скачущими завитками, «З» уходит куда-то вниз, хвостик у «Р» кривой, больше похожий на какой-то зигзаг, а «Т» неотчетливая, смахивающая на «Т».       Видно, что надпись стирали и переписывали несколько раз, чтобы получить идеальный результат.       Идеально не вышло, и Зарт понимает, что ни за что не прочел бы — по крайней мере, с первой попытки, — это слово правильно. Ошибся бы, перечитал, вгляделся, но так и не понял бы.       Но он понял.       Понял, и по неизвестным ему причинам сложил у себя в голове такую алогичную для остальных, но очевидную для себя картину: это он подписал флэшку, а после стер. Стер, чтобы дать подписать ему.       Складывалось ощущение, что он тоже приложил к этому руку.       Белый и черный.       Пальцы, измазанные в дешевых, постоянно протекающих маркерах, купленных в первом попавшемся канцелярском отделе, потому что придумали спонтанно и за долю секунды.       Заляпанный стол и клякса прямо на любимых, домашних штанах, тех самых клетчатых, которые потом пришлось выкинуть. Замену им он так и не нашел, но ни на секунду не пожалел о том, что сделал.       Два смешных пингвина, нарисованных где-то на обложке той самой исписанной, проработанной, творческой тетради со стихами и первыми набросками песен.       Помнит.       Вспомнил. Вспомнил только этот незначительный момент, о котором он, скорее всего, и не думал. Обыденность ведь.       Зато сейчас. Сейчас эти мгновения — как глоток свежего воздуха.       Любимое, желанное, счастливое.       Раз счастлив сейчас, значит, был счастлив и тогда.       Значит, радовался, когда подписывал его флэшку.       Значит, это значимо.       Важно. Поэтому сердце трещит и требует. Поэтому на душе погано, а банальные мысли о нем — хорошо.       Сейчас хорошо. Очень хорошо.       Раз флэшка в таком состоянии — они ими пользовались, закидывали все новые и новые файлы, часто просматривали и перекидывали друг другу.       Не зря. Значит, все, что он делает — не зря.       — С тобой все нормально? — как обычно, стоит только чему-то возрадоваться, как на пороге еще не ухваченного счастья предстает Зейна.       Специально что ли?       — Вполне, — кивает Зарт, быстро зажав флэшку в кулаке и, наконец, удосужившись поднять кинутое и, вероятно, уже остывшее на полу одеяло, — Задумался просто, — кидает чисто к слову, просто чтобы что-то сказать и не затягивать и до того чересчур длинную паузу.       Они не хотят друг с другом общаться, но почему-то разговаривают. Некая иллюзия нормальности.       Пф, нормальности. Это слово никак не вяжется ни с ними, ни с их раздробленной семьей.       Плисецкие для всех казались идеалом и той самой нормой подобающей, действительно любящей друг друга семьи. Как жаль, что казались. На деле же никогда такой не были.       Никогда.       — О чем думал? — продолжает вести диалог Зейна, без особого желания натягивая на себя улыбку. Лучше бы ничего не делала. Притворство, что не сыграло на руку.       Где-то у себя в голове Зарт проводит весьма малоприятную, но очень вписывающуюся в сию ситуацию параллель: попытка изобразить у Зины счастье больше походит на страдание, нежели чем на искреннюю эмоцию. И сдерживает себя, чтобы не усмехнуться. А усмехнуться хочется. Не по-доброму так. Но он держится.       — О прошлом, — и ведь правду говорит, — Пытался вспомнить то, что позабыл после аварии.       — Успешно?       — Нет, — да. Однако ей он об этом не скажет. Зачем огорчать человека? Лучше уж промолчит и не будет размусоливать эту тему дальше. Больно слишком много внимания уделяется его, его воспоминаниям и прошлому.       — Жаль, — а та вроде даже и сочувствует. Немножко так, процентов на пять, наверное, — Есть будешь?       — Да, как раз собирался пообедать, — они потеряли нить разговора и свернули совершенно не в то русло. А что поделать? Видимость семьи создавать ведь нужно, — Будешь со мной?       — Нет, спасибо. Я ухожу сейчас.       И Зарт только в этот момент, подняв на сестру безразличный, незаинтересованный взгляд, замечает, что та стоит подле трюмо в джинсах и свитшоте, натягивая на себя летние кроссовки.       А вот это уже что-то новенькое. На работу не похоже, раз уж не берет с собой ноутбук и огромную папку с документами. Да, и тем более, сегодня суббота.       Шоппинг? Зная Зейну и ее мелочность и скрупулезность, выход за покупками в ее планы не входит. Не в ближайшее время уж точно.       А что тогда? Одинокая прогулка по городу и размышление о бренности жизни?       — Куда собралась? — прозвучало слишком надменно и давяще. Парень даже на секунду прикрыл рот, дабы не сболтнуть ничего лишнего.       — Пойду, прогуляюсь на свежем воздухе. Проветрюсь, так сказать, — бинго. Уголки губ слегка приподнимаются, после чего он понимающе кивает, наконец-то, сдвинувшись с места. Кажется, он часа полтора собирался с мыслями сходить на кухню. И точно, чайник оказывается холодным.       — Одна? — решается спросить Зарт, сам того не понимая, зачем. Будто бы, прогулка кажется ему простой отговоркой, очень хорошо замаскированной под реальность. Может, реальность и есть, но Зейна явно чего-то недоговаривает. Снова.       — Одна, — быстро тараторит девушка, резво хватая со старых, болтающихся крючков, которые уже который месяц надо подкрутить, легкую ветровку.       Напоследок, перед тем как выйти из квартиры, лишь повернувшись полубоком, заглядывает в зеркало и наравне со своим отражением сталкивается с недоуменным взглядом брата, что все еще держал в руке остывший чайник. Он отошел от плиты и подошел впритык к столешнице, пытаясь разглядеть на этом нескончаемом пороге Зейну, но ему удалось лишь заострить взгляд на их советском трюмо, надеясь, что та посмотрит в зеркало. И не ошибся ведь.       Отражение девушки было растерянным, больше напуганным, в то время как Зарт казался спокойным, но в глазах все также отдавалось напряжение.       Она опять солгала. В который раз.       — Хорошей прогулки, — меняется в лице парень, изобразив улыбку и вновь спрятавшись за холодильником, возле плиты.       — Спасибо, — проговаривает Зейна, но ее голос заглушает скрип входной двери, что с трудом поддается хрупкой девушке.       Слышен звук поворота ключей в замочной скважине, и в квартире по-новой становится тихо.       Разве что гул ветра раздается из-за незакрытой двери в ее спальню.       Она будто бы издевается, постоянно оставляя форточку в своей комнате открытой. Сквозит же. Ладно бы дверь закрывала, но нет. По итогу по полу тянет холодный воздух, а еле-как прогретый зал становится холоднее прежнего.       «Ну, ладно, — успокаивает себя Зарт, ставя чайник на место и поудобнее завернувшись в толстое, тяжелое одеяло, — зато появился повод пробраться в твою спальню еще раз».       Рыться в чужих вещах нехорошо, но те коробки под ее кроватью по-прежнему принадлежат ему, а возврат личной собственности преступлением не считается, никакими запретами не облагается и с юридической точки зрения — вполне себе законно. Наверное. По крайней мере, так думает сам Зарт.       Резво перебирает ногами и едва не спотыкается о длинный, пыльный ковер, что уже сложился трубочкой посреди коридора. Зейна хотела выбросить, но что-то резко позабыла о своем желании или забросила эту идею в самый дальний ящик.       Сколько раз Зарт уже спотыкался об этот неудобный элемент декора, что сестра купила на какой-то распродаже в абсолютно рандомном интернет-магазине, за которым тащиться пришлось аж на другой конец города, не сосчитать.       Парень мысленно набросал себе примерный список вещей, что он так яро ненавидит в этой квартире. Диван и ковер в первую очередь. Кажется, скоро все эти немые угрозы перерастут в записи в блокноте. И учтите, пока только на карандашик, но не исключено, что в скором времени он воспользуется и ножом, дабы вырезать эти предметы к чертовой матери.       Укутавшись в одеяло, словно в кокон, на последнем метре мелкими шагами двигается в сторону наполовину закрытой двери, от которой сквозит все больше и больше, а внутри ветер завывает такой, что начинает казаться, что спальня Зейны — и есть эпицентр всей этой погодной дичи, развернувшейся на улицах их города в последние недели.       Делает вдох-выдох и чуть ли не молится, толкая деревянную дверь с хаотичными узорами вперед. Лицо тут же обдает прохлада, пробираясь к голым участкам кожи через щели свернутого одеяла, заставляя сжаться еще сильнее.       Форточка захлопывается, ручка с нажимом опускается вниз. Хоть не дует.       Зарт по привычке осматривает чужую спальню, но не натыкается ни на что новое. Все по-старому. Все такое же блеклое и невзрачное, как и пару дней тому назад. Единственное, может, подушки на постели по-другому выставлены, да и косметика на трюмо разбросана хаотично.       В спешке собиралась.       Ноутбук лежит на кровати. Гудит, словно вот-вот сломается. Будто вентилятор или двигатель в ее красной Кие.       Флэшка все также в кармане, и ему, вроде-как, выпала отличная возможность нелегально воспользоваться чужим имуществом, но, как и в прошлый раз, Зарт душит эту идею в самом начале. Найдет другой способ, это, все-таки, личное.       Удерживая левой рукой два края одеяла, словно некий плащ, опускается на колени и со второй попытки вытаскивает нужную коробку, что доверху заполнена его вещами.       Падает все там же, пристраивается возле прикроватной тумбы и, широко раздвинув ноги, укладывает коробку рядышком, позволяя измученному одеялу соскользнуть с плеч и упасть к пояснице.       Альбомы, игрушки и вещи отправляются на кровать, а вот тетрадь, вжатая в стенку, попадает в руки и практически моментально раскрывается на нужной странице.       И вот они. Точно, пингвины.       Зарт весело усмехается, по-детски прикладывая кулак ко рту и стараясь не засмеяться во весь голос. Нет, он, конечно, вспомнил, что они их рисовали, но, как выяснилось, никто из них хорошим художником не был.       Один мультяшный, второй в стиле реализм. И оба наркоманские. Смешные. Даже подписанные снизу. Тык и Жмых.       От увиденных имен становится еще смешнее, что он в натуральную начинает хохотать, а в голове прорезаются воспоминания из того вечера.       — Дай сюда белый маркер! — хмурится Зарт, изворачиваясь в три погибели и пытаясь вырвать маркер из чужих рук, что так крепко его держали, — Я серьезно, ты ведь нарисовал уже.       — Это незаконченное произведение, — противится парень, сидящий рядом и высоко задирая сжатую в кулак ладонь, — Un moment, mon amour.       — А вот и не подожду, — продолжает этот наигранный бой Плисецкий, уже залезая на ни в чем неповинного парня, — Мне нужно дорисовать моего пингвина.       — Мне тоже!       — Дудки! Он у тебя уже готов, — кивает в сторону брошенной на полу тетради и только сейчас вглядывается в их искусство, подмечая, что их пингвины вовсе-то на пингвинов и не похожи, — Ты корову нарисовал, а не пингвина, — изрекает Зарт, опустив тянущиеся к маркеру руки и удобно так расположив их на чужом бедре и колене. Тот, кажется, этих действий даже и не заметил, возмутившись и распахнув от неожиданности рот.       — В каком месте? — чуть ли не кричит, и оба склоняют головы ближе к тетради, всматриваясь в рисунок, — Обычный, реалистичный пингвин.       — Скорее, сюрреалистичный, — почти смеется, но прячет улыбку, стоит только столкнуться с недовольным взглядом.       — А у тебя что за клякса? — ухмыляется парень, тыкая в чужой рисунок, — Шарик для боулинга.       — Чего? — оскорбляется Зарт, всматриваясь в свое творение, — Это мех.       — Не стратегический запас жировой прослойки?       — Слышь ты, жировая прослойка, — деланно возмущается Плисецкий, удобно зацепившись за ворот чужой футболки, — Не трогай мое дитя, иначе твой наркоман превратится в черное пятно.       — Прям как у тебя на штанах? — усмехается тот, взглядом указывая на заляпанную в черной жиже коленку.       — Не-е-ет, — измученно стонет Зарт, отпуская партнера и удрученно падая спиной назад. Еще так хорошенько стукается затылком об пол, — Блять, — практически пищит, моментально принимая все тоже полусидячее положение и двумя руками хватаясь за голову.       — Аккуратнее, Пикассо, — смеется парень, продолжая вырисовывать своего пингвина, — Иначе все остатки мозгов себе выбьешь. Как потом песни писать о нашей неземной любви будешь?       — С твоей помощью, — бурчит Зарт, выпрямляя спину, не в силах отвести глаз от нечаянно поставленного пятна, — Блин, как так-то? — все еще не согласен смириться, — Любимые штанишки. Бля, еще и руки испачкал, глянь, — и выставляет ладони вперед, чуть ли не к самому лицу.       — Да, господин Плисецкий, кажется, вы превращаетесь в раба, — молвит тот, закрывая белый маркер и тоже ненароком глянув на свои руки, — Бля.       — Че, тоже?       — Тоже, — кивает он, размазывая и втирая в кожу, что краска западает и отчетливо выделяет отпечатки пальцев, — Тупой и еще тупее.       — Дай сюда, — Зарт мигом вырывает освободившийся маркер и дорисовывает своего пингвина, — Все. Супер.       — М-да, — протягивает парень, укладывая подбородок на чужое плечо и сощурившись, глядит на это произведение искусства, — Художники из нас так себе.       — Ага, — согласно кивает Плисецкий, взяв тетрадку в руки, — Стол в маркере, пальцы в маркере, штаны теперь тоже в маркере.       — Зато пингвины получились, — пытается найти хоть какой-то плюс, смотря больше на его рисунок, нежели чем на свой, — В твоего, вон, как в плюшевую игрушку тыкать можно, раз он такой пушистый.       — А твоего жмыхнуло не по-детски. Гляди, как перекосило.       — Тык и Жмых, — усмехается парень, левой ладонью скользя по чужому бедру.       — Так и подпишем, — отвечает Зарт, выискивая на полу затерянную ручку, — А мы ведь всего лишь флэшки подписать хотели.       — А по итогу пингвинов нарисовали.       — Зато прикольные.       — Прикольные, — улыбается Арт, целуя Зарта в висок.             Воспоминания шквальным ураганом проносятся в голове, заставляя Плисецкого чуть покачнуться, но улыбнуться. Искренне и по-настоящему. Внутри тепло разливается, а сердце стучать пуще прежнего начинает. Так ровно, ритмично, но быстро.       Быстро, и от этого хорошо.       Снизу, прямо под рисунком, написан корявым, его почерком какой-то стих, в который он даже не вчитывается. Тут же закрывает тетрадку и пытается запомнить те моменты, что прожил когда-то с ним. То, что вспомнил сейчас. То, что будет вспоминать еще очень долго.       К жестким дискам так и не прикасается, складывает все вещи обратно в коробку, а коробку обратно под кровать, и, взяв одеяло, выходит из комнаты, плотно притворив за собой дверь.       Единственное, что забирает оттуда, так это тетрадь.       На сегодня ему хватит.       Сегодняшний день можно считать удачным.       Сегодня он будет думать только об этих пингвинах, что они рисовали вместе.       Сегодня.       Только Зарт обратно встает подле столешницы, собираясь включить чайник кипятиться, как по квартире резко разносится оглушительный звон, после чего, на входную дверь обрушивается несколько уверенных и четких ударов.       Парень удивленно выходит на порог, выуживая из своего бомбера ключи, и открывает двери.       Застывает на месте, приоткрыв рот и во все глаза глядя на незваного гостя, стоящего напротив.       — Привет. Я войду?