Я тебя не знаю

***

      — Зарт!       Все назад оборачиваются практически разом, синхронно глянув на лестничный пролет, откуда, чуть ли не пулей, вылетел мужчина с телефоном в руках. Ярко-красный чехол и секундное осознание в голове у Плисецкого, что он по-новой оплошал. И ведь даже не проверил, не осмотрелся, а просто ушел.       — Захар, я понимаю, что с твоим-то положением весьма затруднительно что-либо запомнить, вспомнить, припомнить, но хотя бы телефон свой не забывай. Третий раз за месяц, серьезно, — деланно возмущается мужчина, передавая вещь хозяину и только сейчас осматривая парней, стоящих рядом со своим учеником, — О, Яра, — удивленно выдыхает, на автомате протягивая руку старому знакомому. Дубомир незамедлительно тянется вперед, пожимая ладонь и приветственно кивая, но не произнося ни слова. Все еще в раздумьях. Все еще пытается понять.       — Спасибо, — слегка поздно благодарит Зарт, на что Николай лишь смазано и наспех произносит: «Пожалуйста», настраиваясь на диалог с барабанщиком. Короткий, но все же диалог.       — Как жизнь? Не женился еще?       — За те три месяца, что мы не виделись? — наигранно усмехается Дубомир, включая все свое актерское мастерство, чтобы хотя бы в глазах товарища не выглядеть такой сволочью, коей его считают Клавдий с Херли, — Не успел.       — А чего так? — смеется Коля, укладывая руки на бока и начиная переминаться с ноги на ногу, — Вокруг, вон, сколько девчонок симпатичных. У меня через десять минут ученица на гитару приходит. Молоденькая, красивая. Все при ней. Могу познакомить.       — Нет, спасибо, обойдусь, — галантно отказывается барабанщик и следом же добавляет: — Как Нюська?       — Нюська? — затыкается мужчина, нервно бегая глазами по полу и прикусывая нижнюю губу, стоило только услышать имя жены, — Нормально Нюська. Дома.       — М-м, а дочки? Лиля и Соня, кажется, да?       — Ага, Лиля и Соня. Тоже хорошо, — тараторит Николай, пряча запотевшие ладони в карманы джинсов, не спеша устанавливать зрительный контакт с товарищем, — Захар! — неожиданно окликает Плисецкого, что тот дергается на месте, а вместе с ним и стоящий рядом пианист.       — Что? — спрашивает парень, отчего-то прижимая футляр с гитарой ближе к себе. Именно со стороны преподавателя.       — Я так понимаю, вы с Ярой знакомы, да? — переводит тему, как только может, а Дубомиру лишь смешнее становится с такой запуганности и страха быть раскрытым в многочисленных изменах жене.       — А-э, — медлит Плисецкий, но после легкого толчка от Херли в коленку быстро произносит: — Да.       — Это он мне тот снежный шар подарил, — натянуто улыбается Николай, медленно отступая назад, — Ну-у, бывайте, ребята! Пересечемся еще.       — Жене привет передавай, — напоследок кидает Дубомир в спину поспешно сбежавшему мужчине, а после того, как лестничный пролет оказывается пуст, устремляет свой взгляд на весьма озадаченного, но, тем не менее, спокойного Зарта, — Давно к нему ходишь?       — Три месяца, — мажет Плисецкий, ослабляя хватку на ремне кожаного футляра, а Яра делает соответствующие выводы.       Да, походит на правду. Николай, которому повезло иметь язык без костей и довольно скудный склад ума, галдел на постоянстве, то и дело, разнося новые сплетни, что успел поднакопить за довольно приличный промежуток времени. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Дубомира, что при каждой новой встрече узнавал все более свежие новости о максимально несуразных личностях.       О том, что к нему записался в ученики парень, потерявший память, Коля бы умолчать не смог, выдав подробности его жизни с потрохами. Однако, к сожалению, барабанщик все откладывал и откладывал дружеские посиделки, ссылаясь на неотложные дела. Поэтому и не знал.       А если и узнал, что бы сделал?       Да, наверное, ничего. Промолчал бы, угукнул, сказал: «Всякое в жизни бывает» и не стал бы искать. Конечно. Не стал бы. Они ведь никем друг другу не приходились. Совсем никем.       Да. Никем.       — Так, чего мы здесь стоим? — резко отрезвляет всех разом Херли, для чего-то громко хлопнув в ладоши, — Раз уж встретились наконец-то, пошлите, прогуляемся. Захару все расскажем.       — С нашей-то погодой, — с максимальным скептицизмом отвечает Клавдий, мельком глянув на стеклянные двери павильона. Пасмурно, мрачно, холодно, вот-вот пойдет дождь. Не располагает от слова "совсем", — Застрянем в какой-нибудь кофейне на добрые три часа, а там толком и не раскроешься.       — Да ладно тебе, Клав, — обходит Плисецкого басист, вставая рядом с блондином и потряхивая того за плечи, — Ну, потерпи ты ради Захара.       — Нет, — подает голос Зарт, встревая в диалог, — Не надо ради меня терпеть. Правда. Не стоит. Мы можем… Не знаю…       Ему вроде и хочется поболтать с парнями, разузнать все о прошлом, тем более, учитывая тот факт, что они в нем играли далеко не второстепенную, а вполне себе важную роль, но что-то отталкивало. То ли то, что сейчас он совсем их не знает, то ли боится узнать.       «Князья» распались не просто так. Никто просто так не обрывает общение в ноль. Что-то случилось в том недалеком прошлом, что повлекло за собой цепочку таких мрачных событий.       Внутреннее чутье подсказывало, что был конфликт, разгоряченная ссора, после которой члены группы разошлись. Внутреннее чутье подсказывало, что зачинщиком был кто-то на стороне, а Зарт лишь принял удар на себя и стал катализатором. Он лишь усугубил ту ситуацию, хотя мог все спасти и не доводить группу до распада.       Мог, но не стал. Что-то дало трещину, а Зарт доломал это в одиночку сам.       Что-то или кто-то? С этого и страшнее всего. Что этим "кто-то" может оказаться любой. Любой, кому умудрился довериться и открыться. Любой человек, который сейчас будет незнакомцем. Незнакомцем, которого он не узнает, даже если тот окажется совсем рядом. На улице, остановке или обычном гипермаркете возле дома.       Он не хочет об этом думать, но за последний год, что пытается жить заново, закапывается лишь глубже, травя себя мыслями о прошлом. Прошлом, что неизбежно потеряно, и таким, как раньше, он уже не будет.       Совсем.       — Да ладно тебе, Захар, — деланно дуется Херли, облокачиваясь и чуть ли не ложась на Клавдия целиком, закинув на того обе руки, — Что, не соскучился по нам, что ли?       — Я… — тормозит Плисецкий, все еще раздумывая, а действительно ли он по ним скучал? Тогда, в прошлом, когда не было ни аварии, ни потери памяти, но и «Князей» больше не было. Скучал ли он по собственной группе после распада? Или это было лишь временным развлечением без будущего?       — Пошлите ко мне, — неожиданно подает голос Дубомир, который все еще источал холод, но хотя бы не глядел с пренебрежением на остальных, — Я на машине. До меня две минуты.       И, не оглядываясь назад, не наблюдая, идут ли за ним остальные, проворачивается на сто восемьдесят и быстрым шагом топает в сторону выхода. Клавдий молчит. Молчит, не желая идти следом, и всем своим видом показывает, что за барабанщиком не двинется, даже если от этого будет зависеть чья-то жизнь. Клавдий выглядит холодным, но он до неприличия чувственный и сердечный человек, которого действительно можно ранить. Причем ранить глубоко, оставив неприятный, постоянно отдающий болью шрам где-то внутри. Он хочет казаться сильным, но эту оболочку можно очень легко пробить.       Зарт наблюдает. Наблюдает и мысленно отдает себе команду, что попробовать следует, но лишь тогда, когда вся группа будет в полном составе. Чтобы действительно узнать ту горькую правду, которую он пытается вспомнить с тех самых пор, как ему поставили диагноз.       Херли анализирует. Анализирует, размышляя над поступком Дубомира, что поменялся до неузнаваемости после распада группы. Он стал холоднее, отстраненнее и намного агрессивнее. И он показал это при встрече. Человек, которого басист раньше называл другом, превратился в того, с кем общего будущего не видишь. С кем общего будущего уже нет.       Херли пытается понять мотив, в отличие от Дубомира, что просто решил разобраться. Херли прячется за ролью шута и лицедея, хотя на деле является очень нервным и трусливым человеком. Парень боится терять, боится чувствовать, боится любить. Ему страшно за все, он всегда плошает, делает что-то не так, но скрывает это за маской вечно натянутой улыбки и детского поведения.       По-другому не получается.       — Пошлите, — спустя минуту произносит Херли, таща за собой Клавдия, что уже смирился с неизбежностью ситуации, и озадаченного Зарта, что все еще прижимал свой футляр ближе к себе, — Раз Яра приглашает — негоже отказываться, — улыбается парень, пытаясь подбодрить друзей, но видит на лицах лишь неуверенность и неподдельную злобу, — Так, Клава, не дуйся.       — Я не дуюсь, — бубнит пианист, стоит им только выйти на улицу и под завывающий ветер начать искать чужую машину, — Я не хочу ехать с ним.       — На один вечер, Клав, — становится ближе, почти шепчет на самое ухо, что Клавдий по обыденности смущается, краснеет и, как можно скорее, отодвигается от Херли, выстраивая невидимую стену в качестве вытянутой ладони.       — Ладно, — наконец, отвечает он, оборачиваясь на пронзительный гудок автомобиля.       — Спасибо, — выдыхает басист и чуть ли не вприпрыжку скачет в сторону черной рено, — Вперед и с песней! Но для начала! — и снова пауза.       Снова очередная остановка, когда уже можно банально сесть внутрь и провести эти самые две минуты, по словам Дубомира, в тишине. Но, нет. Херли, от которого идет пышущая бесконечным позитивом и весельем энергетика, что от этой приторности подташнивать начинает, придумывает что-то еще. Придумывает и блокирует обе двери, игнорируя рассерженный взгляд Клавдия и многочисленные гудки от Дубомира, что в баранке уже дырку ладонью выбил.       — Что для начала? — вопрошает Зарт, уже жалея о том, что согласился на такую авантюру. Страшно просто пиздецки, но никто не говорил, что путь к правде окажется прямым и гладким, а не тернистым и с дикими горками.       — Вспомнишь, где сидел? Какое место было твоим?       — Ну, начинается, — закатывает глаза пианист, больше злясь на Херли, нежели чем на Зарта. На Зарта он вообще никогда не злился, а вот на Херли — да.       — В смысле, где я сидел? — переспрашивает парень, пытаясь оттянуть время и дать разуму сигнал, но в голове, как было глухо, так и остается. Память прячется, а сыщик из него такой же плохой, как и гитарист.       — Ага, — улыбается басист, переминаясь с пяток на носки и заведя руки за спину, — Мы их распределили еще в самом начале. Правда, у Яры тогда другая машина была, но не суть. Так?       — Не знаю, — машет головой Плисецкий, по наитию указывая на переднее место, просто потому что катался исключительно на машине Зейны именно там, — Вот это, наверное.       — Пау-пау-пау, — кривится Херли, писклявым голосом трубя мелодию проигрыша, однако ничего более сказать не успевает, ибо Клавдий, что уже ежился от холода, его опережает:       — Неправильно, — тараторит он, отодвигая басиста в сторону и ныряя рядом с водителем, быстро пристегивая ремень безопасности, — Это мое.       — Значит, по логике вещей, мое сзади, — продолжает Зарт, видя секундный упадок настроения у Херли, — Да?       — Да, — вновь натягивает на себя улыбку парень, обходя машину и открывая дверь напротив, — Ты прямо позади Клавы сидишь.       — Ага, — кивает себе Плисецкий, останавливаясь на секунду и размышляя над тем, действительно ли он этого хочет. Или начать жизнь с чистого листа было бы проще? Проще, лучше, без явных потерь, — Да.       После аварии, после того, как он понял, как же многого он лишился, стал переосмыслять все то, что удалось вспомнить.       Сначала было до ужаса больно. Больно, страшно и, что более непонятно, скользко. Каждый шаг, каждое его действие или слово будто шли не от него, а проходили через призму былого поведения и того самого, бунтарского, детского характера. Он понимал, что так привычней, но отчего-то самому становилось неприятно от собственных слов и решений. Все приходилось обдумывать по нескольку раз, предлагать варианты, выборочно отсеивать ненужное, лишь для того, чтобы не напортачить.       Он заново построил модель былого, по-настоящему взрослого человека, но спокойней от этого не стало. Внутри все еще разгорался пожар, обжигая и травя новую, но шаткую личность.       Вспомнить прошлое хотелось, но станет ли ему от этого проще, если того старого, любимого Зарта, к которому все привыкли, уже не будет?       Солнечный зайчик остался в школьных стенах и родной детской спальне.       Зарт исчез в ту холодную ночь под сугробами.       Сейчас был Захар. Ничем не примечательный и совершенно обыкновенный человек, коих на земле миллионы.       Может, действительно даже не стоит пытаться? Его все равно уже нет.       — Ты чего завис? — заднюю дверь отпирает изнутри, ненароком толкнув Плисецкого в бедра, что тот отступает назад. Часть рыжей макушки показывается буквально на долю секунды и лишь затем, чтобы сказать: — Залазь внутрь, а то Яра передумает.       Он, вопреки копошащимся в голове мыслям, ныряет на заднее сидение, укладывая футляр себе на ноги, и машина, что гудела мотором уже как десять минут, двигается вперед.       С пару секунд, пока выезжают с парковки, едут в тишине. Но раз уж Зарт решился, надо узнавать.       — Яра, да? — спрашивает он в эту короткую паузу, а все остальные будто оживают, подключаясь к разговору, — А полное имя какое?       — Ярослав, — без особого энтузиазма отвечает барабанщик, следя за дорогой, — Дубомир — прозвище.       — Ага, — кивает парень, запоминая имя бывшего друга, — Так, тебя, я знаю, зовут Херли, — поворачивает голову налево, для чего-то загибая пальцы на руке, — А настоящее имя?       — Глеб, — пожимает плечами басист, продолжая лучезарно улыбаться, что день начинает казаться светлее и ярче.       — Глеб? — переспрашивает Зарт, нахмурив брови.       — Ну, да. Что тебя так смущает? Али имя не понравилось? — где-то спереди усмехаются, а Херли наигранно дует губы.       — Да, нет, просто… Почему Херли-то?       — Не знаю. Звучит. А Дубомир и Ярослав тебя не удивили? — смеется басист, ладонью махая в сторону водителя.       — Ну, это похоже на что-то старославянское, — неловко отворачивается Плисецкий, на этот раз обращаясь к пианисту, — А ты?       — А он — Клавдий, — подавляет смешки Дубомир, в то время как Херли готов засмеяться на весь салон. Благо Клавдий не видит, ибо поворачиваться назад и мешать водителю не хочется.       — Ага, — бурчит парень, уткнувшись в экран телефона, — У родителей юмор довольно специфичный оказался.       — Да ладно тебе, Клав. Зато ты особенный.       — Весьма, — закатывает глаза пианист, взглядом цепляясь за зеркало заднего вида, где в отражении виднелось растерянное выражение лица Зарта. Скорее напуганного, — Захар, — мягко подзывает он, терпеливо выжидая, пока Плисецкий сообразит, куда следует смотреть, — Как игра на гитаре дается? Не тяжело?       — Трудно сказать, — переминается на сиденьях парень, пальцами постукивая по кожаному футляру, — Меня как будто заново играть учат. Я ничего не помню.       В машине наступает гнетущая тишина. Дубомир, что лишь в пол-уха слушал весь диалог и вклинивался всего-то раз, замирает на месте в тот же момент, когда останавливает машину на светофоре, нервно сжимая руками баранку. С лица Херли сходит улыбка, и он начинает анализировать, внимательно наблюдая за другом. Клавдий же просто слушает. Слушает, не прерывая зрительного контакта, просто потому что так спокойней. Зарту спокойней, когда не навязываются, а ждут и понимают.       Что ж, его здесь действительно понимают. Или понимали когда-то, трудно разобраться, в какой именно временной рамке он застрял.       — Сдвиги какие-то есть? — подключается Дубомир, когда машина начинает двигаться по-новой, — Коля нормально преподает?       — Нормально, — смазано отвечает Плисецкий, а спина натянута, словно струна. Словно его отчитывать собираются, — Проблема же не в нем. Успехи минимальные, даже с учетом того, что я дома занимаюсь сам. По видео, книгам. Безрезультатно. «Кузнечик» — пик. Все. И надежды в голосе почти нет. Да и будет ли она?       — Время покажет, — пытается успокоить Дубомир, а машина уже заезжает в незнакомый двор.       — А чего временить? — просыпается Херли, закидывая руку на плечи Зарта и прижимая к себе силой, — Я на гитаре играю, тебя за пару недель быстро научу и поднатаскаю! У тебя как раз инструмент с собой!       — Не в машине! — чуть ли не кричит Клавдий, стоит только басисту потянуть свободную руку к чужому футляру.       — Тем более, что мы из нее выходим, — соглашается Яра, глуша машину и следом выбираясь на улицу, вдыхая свежий, холодный, августовский воздух.       Все остальные выходят наружу за считанные секунды, послушно следуя за барабанщиком, что уже достал из карманов бесформенной кофты ключи.       Домофон пиликает, дверь отворяется, бывшие «Князья» заходят внутрь просторного и чистого подъезда. Зарт удивленно выдыхает, мотая головой из стороны в сторону, пока все поднимаются по лестнице наверх.       Дубомир жил в обеспеченном, довольно богатом районе, что отчетливо прослеживалось и по двору, и по дорогим авто, стоящих под этими многоэтажками. Однако все познается в сравнении, и, видя такой опрятный подъезд, где не было грязи и смердящей на весь дом вони, а лампочка не была выкручена и исправно работала, создавалось впечатление, что они с Зиной живут в каком-то другом мире. Мире, где периллам обязательно нужно быть деревянными и ссохшимися, а соседям — отмотавшим срок или сбежавшим из психдиспансера.       Это отчуждение, а не жизнь. Жизнь ведь может быть другой, так почему же они этого не делают?       — Ни хера себе, какой у вас лифт огромный, — охает Херли, заталкивая внутрь всех остальных и высоко запрокидывая голову, — Грузовой?       — Человеческий, — усмехается Дубомир, становясь возле кнопок этажей, быстро клацая по семерке.       Двери лифта закрываются, однако он не успевает даже двинуться наверх, чуть притормознув и отворив створку вновь. Внутрь быстро заходят две молодых, смеющихся девушки, но больше всего внимания притягивает та, что в руках держит большую коробку фруктовой пастилы. Ее волосы перекрашены в голубой и розовый, а Зарта отчего-то передергивает и отторгает. Яра даже не глядит в ее сторону, но молча, никак с ней не сговариваясь, нажимает на кнопку с цифрой восемь, и на этот раз лифт едет наверх.       Этажи загораются один за другим, и минутой позже парни покидают пределы этой просторной, но все же недостаточно для такого количества человек механической коробки, и ждут, пока Дубомир двинется к своей квартире.       Только парень переступает порог и начинает медленно идти, как эта молодая девушка его окликает, корпусом тела выдвигаясь вперед, останавливая лифт.       — Яра, — а голос тонкий, нежный, словно у принцессы, что Яру клинит ненадолго, но он оборачивается полубоком, устанавливая зрительный контакт, — Бабушка просила передать, чтобы ты ей деньги за аренду за этот месяц сегодня отдал.       — Да, точно, — кивает парень, вспоминая, что уже как две недели должен вернуть женщине деньги, — Я переведу ей, ладно? У меня на карточке все.       — Она говорила наличкой.       — Полин, я знаю, но с налом напряг. Последний раз переводом, с сентября ты забирать будешь, хорошо? — в глаза смотреть уже невмочь, она прожигает, сама того не подозревая, но все же кивает.       — Дальше только наличкой, — бросает напоследок, прячась в кабинке лифта, который в то же мгновенье захлопывает двери и едет на восьмой этаж.       Дубомир с облегчением выдыхает, тут же вытаскивая телефон из карманов джинсов. Смахнув по экрану вверх и разблокировав, нажимает на приложение банка, выискивая в контактах нужный номер и быстро перекидывая назначенную арендодателем сумму.       Херли, у которого с детства была привычка всем заглядывать в телефоны, не удерживается и спрашивает у Яры:       — Сахар А.Е.? — удивленно выдыхает он, когда барабанщик прячет смартфон обратно в карман.       — Алевтина Емельяновна, — на автомате отвечает парень, шагая прямо к своей квартире с лаконичным трехзначным номером.       — У нее фамилия Сахар? Типа, как сахар?       — Да, как сахар, — на пятках разворачивается к парням Дубомир, внимательно осматривая каждого. Ностальгия пронизывает до каждого атома, но он держится, — Ее сын крупной строительной компанией владеет.       — Было бы символичней, если кондитерскими, — подмечает Зарт, а Херли начинает активно кивать:       — Ага, внучка случаем не на повара-кондитера учится?       — Полина — второкурсница. По стопам родителей пошла. Инженер-архитектор.             — Не девичья профессия, — тихо проговаривает Клавдий, наблюдая за тем, как Яра отпирает дверь, — Я так понимаю, избалованная девочка из богатой семьи, жить в общежитии не согласилась?       — Ее бы родители в общежитие и не сунули, — произносит Яра, открывая входную дверь и пропуская гостей внутрь съемной квартиры.       — А чего она не отдельно, а с бабушкой живет?       — Потому что ее жилье забаррикадировал я, — звучит, как приговор, что все трое останавливаются у порога, вопросительно глянув на парня, — Она переехала сюда только в прошлом году, а я уже как три года здесь жил. Меня ее бабушка просто любит, жалко стало выгонять. Благо, и Полина не скандальной оказалась.       — Все хорошо, — разувается Херли, мигом проходя в коридор и останавливаясь возле огромного зеркала в пол, — что хорошо кончается. Главное — отношения с ними не портить, — продолжает он, заглядываясь на собственное отражение, — А то выселят, не хер делать.       — Ага, — соглашается Дубомир, пропуская Зарта и Клавдия вперед, — Главное — их не злить.       — Как вариант, — кивает басист и, сощурившись, наклоняется корпусом вперед.       — Что ты там высматриваешь? — вопрошает Клавдий, вставая рядом с другом.       — Это отпечатки ладоней? — глядит прямо на Дубомира, а пальцем указывает на зеркало, по бокам которого четко можно было рассмотреть следы тонких и, видно что, женских пальцев.       — Так! — а тот заметно нервничает, начиная заталкивать «Князей» в гостиную, — В зал, в зал, в зал. Вы — мои гости, а я пойду и налью вам чай.       — Нам можно и без чая, — практически заикается Зарт, когда его силой пихают в спину и усаживают на длинный диван между Клавдием, которого ситуация больше позабавила, и Херли, которого Яра лишь озадачил своей неоднозначной ситуацией.       — Ну, без чая так, без чая.       Он присаживается в кресло, стоящее возле дверного проема, и неспокойно выдыхает, укладывая вспотевшие ладони себе на колени, набивая пальцами незнакомый ритм.       Снова наступает неловкое и затянувшееся молчание, которого раньше, в прошлом, они не слышали ни разу. Постоянные беседы, разговоры ни о чем, смех и хохот. Всегда была тема для диалога, всегда было шумно и весело, и никогда не было неловкостей. Рассказать можно было обо всем, поделиться абсолютно любой проблемой, зная, что здесь поддержат.       Сейчас же была иллюзия и попытки вернуть былую дружбу, что казалась вечной и непробиваемой ничем.       Ничего вечного не бывает. Ни людей, ни их оболочки.       Зарт не может успокоиться от переживаний. У Зарта трясется коленка, а во рту пересыхает от нервов. Язык не проворачивается задать единственный, но верный вопрос, и просто, чтобы отвлечься и хоть на мгновение прийти в себя, Плисецкий начинает осматривать чужую гостиную, замечая лаконичный ремонт и минималистичный интерьер.       В комнате стоял лишь диван, который, Зарт более чем уверен, был намного удобнее его спального места, что разваливалось на глазах и отбивало всю спину. Огромный шкаф возле стены и никакого ковра.       Довольно скудно и бедно, учитывая район, где Дубомир живет, однако все это с лихвой заменяла барабанная установка, что он поставил напротив окна. Блестящая и новая, со всеми тарелками и томами.       Где-то изнутри скребется зависть, ибо видно, что Яра часто играет на барабанах. Что Яра не забыл и не забросил. Что музыка продолжает быть частью него.       Становится далеко не весело, а какой-никакой позитивный настрой улетучивается в миг, когда он все-таки решается спросить:       — Почему «Князья» распались?       Звон. Звон в тиши, осталось лишь дождаться церковного колокола и детского хора воскресной службы.       Клавдия передергивает, а Зарт это чувствует и сам сжиматься от страха начинает. Не по себе.       Жизнерадостный Херли, у которого, казалось, улыбка с лица не сходит никогда, замолкает, прокручивая в голове тот несчастный день, который повлек за собой их распад. Который вспоминать не хочется вообще.       Дубомир молчит. Он не будет говорить, и все это знают. Все подсознательно понимают, кто снова заведет речь о старом. Негласный путеводитель, что ведет остальных прямиком к свету.       Глеб.       — Ты ушел, — начинает басист, перебирая пальцами и глядя в никуда, потому что смотреть на остальных не хочется. Разлад был давно. Разлада можно было избежать, но они не стали этого делать, — У тебя родители погибли. Мы поддержать пытались, но нас не подпускали к тебе, — говорит под нос, кусая губы. Через силу. Надо, — А потом… Ты просто бросил нас, Захар. Ты нам ничего не сказал. Даже не попытался. Заблокировал, переехал, гитару свою отдал. Не отдал. В студии молча оставил, когда никого не было, и ушел. Также тихо.       Тихо было тогда. Тихо стало сейчас. И внутри пожар утих. Внутри тоже стало тихо.       — Я… — заикается Плисецкий, глядя на свой футляр, который сам же и уложил себе под ноги, — Я не хотел. Я не помню, правда.       — За прошлое не судят, — шепчет Дубомир, кивая самому себе. Отпуская ситуацию и их ошибки. Их общие ошибки, которые они совершили вместе.       — Сейчас ведь все хорошо, — добавляет Клавдий, убеждая остальных и себя, — Живи настоящим.       Паника отпускает. Приходит принятие. Принятие вместе с сожалением минувшего. Горечь утраты он прожил несколько раз. Придется еще.       — Так, — легко похлопывает в ладоши Херли, непринужденным, тихим голосом подбадривая остальных. Гробовая тишь отступает назад, а солнце, вышедшее из облаков, просачивается сквозь белоснежный, сизый тюль, — Поиграем? Может, вспомнишь чего.       — Я подыграть могу, — кивает Дубомир, вставая с места и идя прямиком к барабанной установке.       — Да, — соглашается Зарт, благодарно улыбнувшись парням, коих когда-то называл друзьями. А может, они все еще друзья, — Да. Да, давайте, — подхватывает футляр за ручку, открывая его и доставая свою гитару, укладывает ее на колени, — Или лучше ты, да? — обращается к Херли, что мягко улыбается, без слов говоря: «Конечно».       — Но для начала! — прямо как на парковке. Прямо как всегда. Как всегда любил, — Естественная нужда. Яра, я воспользуюсь вашим санузлом?       — Иди уже, — закатывает глаза Дубомир, подхватывая барабанные палочки, — От порога направо, дверь справа.       — Хо-ро-шо.       Парень поднимается с дивана, вприпрыжку несясь к двери. С подозрением косится на зеркало у порога и, чуть не перепутав право и лево, заходит в ванную комнату, закрыв за собой дверь. Не закрыв, лишь захлопнув.       Бьет по выключателю и, найдя взглядом стиральную машинку в просто гигантских размерах комнате, прыгает на нее, доставая из кармана телефон и тут же морщась от трех пропущенных от контакта, лаконично подписанного, как «А».       Он замирает на секунду и, быстро глянув на закрытую дверь, нажимает на звонок.