Я тебя не знаю

***

      — Ты, бесхребетное и безмозглое чмо, я тебя сейчас заживо закопаю!       Да, идея закинуть снега за шиворот ни в чем неповинному Клавдию определенно не из лучших, но и Херли нельзя назвать человеком здравомыслящим и думающим наперед. Кто станет бросаться снежками, когда вы всей компанией пять часов кряду провели в душной студии, записывая новый трек к предстоящему альбому, и сейчас шли домой просто в никакущем настроении?       Все были уставшие, оно и понятно, но Херли, у которого в заднице все еще безудержно играет детство, то и дело, простреливая в самый неподходящий момент, является парнем гиперактивным с бесконечно заряженной батарейкой дичайше веселого настроения.       Самое время поиграть в снежки.       Жертву долго искать не пришлось — Клавдий, который почему-то всегда оказывался рядом вне зависимости от того, шел басист вровень с остальными или обгонял всю группу на добрых три километра вперед, постоянно был под рукой. Вот, прям совсем близко, совсем рядом, что даже шаг делать не нужно — он все сделает сам.       Грех не воспользоваться такой возможностью.       Да, может, и следовало подумать, активно поразмышлять, попытаться предугадать все последующие действия такой очевидной и весьма вспыльчивой персоны, как Клавдий, но ведь и эта пятичасовая парилка в музыкальной студии не обошла Херли стороной, отразившись на работоспособности его мозгов. Они банально расплавились от той жары, что, казалось, на термометре пересекла границу в тридцать пять градусов и непременно намеревалась поджечь всю студию разом, выйди они на улицу на полчаса позже.       Но даже такой весьма интересный факт никоим образом не оправдывал очень низкий и никак не дружелюбный поступок со стороны Херли.       Все произошло за какие-то жалкие тридцать секунд, однако эти полминуты врезались в память более чем отлично, ровно так же, как и оставленная на щеке ссадина и болючий синяк на коленке, что не проходил вплоть до Нового года.       Презент от Клавдия. Некая месть, за которую парень потом долго извинялся перед Херли, периодически таская тому его любимые мандарины.       Да, басисту впредь придется думать головой, прежде чем совершать настолько идиотские поступки, но о том дне он не жалел никогда. Собственно, как и остальные участники группы, что невольно стали свидетелями, а после и участниками той зимней потасовки.

***

      — Мать моя женщина, вы только гляньте, как стемнело, — первым из здания выполз Зарт, на ходу надевая на голову теплую шапку и выуживая из бездонных карманов парки перчатки, — М-да, пришли с солнцем, ушли со звездами.       — Ну, хоть песню записали, — отвечает Дубомир, по шею застегивая свою дубленку и прихлопывая себя по задним карманам джинсов, — Будешь? — достает пачку "Винстонских" сигарет с зажигалкой внутри.       — Не, я бросаю, — машет головой Плисецкий, подавляя дикое желание покурить. Нет, он обещал, что бросит. Обещал же.       — Твое двухнедельное воздержание по итогу закончится прикуренной сигаретой и подзатыльником от Ренессанса, — как бы к слову, чисто в спину бросает вышедший на улицу, следом за остальными Херли, зимними ботинками ступая по рыхлому, хрустящему снегу.       — А твои комментарии — излишни. Продолжишь так говорить, подзатыльников надают тебе.       — Ой, Клавушка, прекрати, — закатывает глаза парень, оборачиваясь назад и чуть ли лицом к лицу не встречаясь с пессимистично настроенным пианистом, что сейчас своей походкой вразвалочку напоминал пингвина, — Не порть предпраздничную атмосферу своей унылой рожей.       — А ты рот закрой — уши вянут, — бурчит даже слишком зло и ядовито, чем он этого хотел. Однако, полностью игнорируя присутствие одной рыжей занозы, что сейчас удивленно уставилась на него, проходит дальше. Прямиком к Зарту и Дубомиру, что стояли под фонарем, подле скамейки.       — Чего хмурый такой, Клав? — спрашивает Плисецкий, достав невесть откуда шоколадный батончик с фундуком, — На что злимся?       — Опять Херли в чем-то провинился? — присоединяется Дубомир, выпуская густой дым куда-то вверх. Клавдий невольно засматривается на эти сизые облака, сквозь которые сочился свет от уличного фонаря, создавая некую картину загадочности.       В чем загадочность обыкновенного декабрьского вечера?       — Я просто устал, — отмахивается он, высунув из кармана телефон и поглубже вжав шею в длиннющий пуховик, — Пошлите, я домой хочу.       — Да не злись ты на меня, — подходит сзади Херли, укладывая руку на плечи другу, не пойми отчего, почувствовав вину. Будто действительно где-то провинился, хотя, казалось бы, вел себя точно так же, как и всегда.       Все ведь привыкли к его тупорылым шуткам, что ненароком действительно могут задеть, но уже не дуются. Херли такой человек. Он не любит извиняться, но сейчас почему-то ссориться с Клавдием и смотреть на его рассерженное выражение лица не хочется от слова совсем.       — Прости, — проговаривает чуть ли не шепотом, пытаясь настроить зрительный контакт, однако Клавдий отворачивается. Еще больше сжался, стоило басисту подойти ближе, — Ну, Кла-а-ав, — тянет он, дернув парня на себя, что тот путается в ногах и заваливается на товарища, свободной рукой ухватившись за рукав его куртки, — Не дуйся на меня.       Он смеется, глядит на растерянное выражение лица, а когда Клавдий выравнивается и снова ловит баланс на этом скользком тротуаре, улыбка опять сходит с лица, ибо парень стал только злее. Злее, агрессивнее, что вот-вот наорет, и он уже готов к этой гневной тираде и трехэтажному мату, коим пианист с секунды на секунды покроет несчастного Херли, что даже зажмуривается, в ожидании получить не то удар, не то ломовой.       Однако вопреки всем этим страшилкам и не очень-то приятному опыту прошлого, Херли лишь удивленно стонет, отшатываясь назад, а перед собой слышит смешки Дубомира и Зарта, что мало-помалу перерастают в настоящий хохот.       Да. Да, очень смешно было взять и натянуть ушанку по самые глаза, закрыв тем самым обзор на все, что только можно.       — Вообще-то, такие приколы по моей части, — с отдышкой произносит Херли, ибо морозный воздух, что уже гуляет по самой глотке, — вещь не из приятных.       — С тебя пример берет, — усмехается Дубомир, дождавшись, пока басист по-новой наденет на себя ушанку, поправив ее со всех сторон. Чтоб уж наверняка, — Что ты ему сказал?       — Да я, че, знаю? — бубнит парень, шагая следом за Зартом и Клавдием, что опередили их буквально на пару метров. Сейчас, пару секунд и снова строевым рядочком в четыре человека топать будут, — Все как обычно. Мое типичное ублюдское поведение. Тебе ли не знать?       — На твое типичное ублюдское поведение Клавдий уже не реагирует, — подмечает Дубомир, выбрасывая бычок на тротуар перед собой и притаптывая подошвой, — Клав, ты просто устал?       — Блять, мозги не ебите. Если сказал, что устал — значит, устал. Чего прицепились? — хмурится, но по привычке отступает вправо, освобождая место рядом с Зартом для Херли.       Они всегда так шли. По сторонам он и Дубомир, посередине эти два рыжих придурка, которых все называли братьями, просто потому что повезло родиться с одним цветом волос и чутка припизднутым характером.       Классика. Весьма больная, но от этого классикой быть не перестает.       А дальше идут молча. Ну, или почти молча. Где-то слева разговаривают, ведут непринужденную беседу и бла-бла-бла… А вот те, что справа, действительно тише воды, ниже травы. Клавдий, вроде-как уставший от муторного дня, что провел в студии, идет, уставившись в экран своего телефона и листая ленту то ли новостей, то ли смешных видео в инсте. Херли шагает рядом, все еще грузя себя тем, что ненароком обидел не такого уж и ранимого друга.       Друга?       — Хэй, Клав, — окликает пианиста парень, внезапно нащупав у себя в кармане леденец, что он стащил в магазине прямо у кассира из-под носа. А чем не извинения? Пускай, притянутые за уши и, откровенно говоря, так себе. Но ведь и Клавдий просто «устал».       — Че? — бубнит тот, продолжая пялиться в телефон и рассматривая чужие свадебные фотографии.       Только Херли возьмется за конфету и вытащит руку из кармана, как этот леденец, чтоб он был не ладен, выскальзывает из ладони, прокатившись по тонкому льду прямиком к бордюру.       Спасибо, что не в грязь или лужу. Благо, на улице декабрь и минусовая температура, хоть что-то радует.       — Ща, — тараторит он, на что Клавдий лишь вздергивает бровью вверх, но все же останавливается, в отличие от парней, что продолжили идти вперед, к автобусной остановке.       Херли наклоняется вниз, кончиками пальцев ухватившись за цветастый фантик, как вдруг возгорается новой идеей.       Сугробы по колено, зима на улице, еще пару недель и Новый год, а они так и не слепили снеговика и не поиграли в снежки.       Самое время выполнить хотя бы один из пунктов для повышения настроения.       Кое-кто был не в духе? О-о-о, сейчас здесь будет жарко.       — Закрой глаза и отвернись, — снизу улыбается Херли, спрятав леденец обратно в карман и потянувшись к приличному такому сугробу второй рукой.       — Зачем? — вздыхает Клавдий, но все же выполняет условия, уложив телефон в пуховик и повернувшись в сторону проезжей части, — Ты скоро? Дубомир и Зарт к остановке практически подошли.       — Так окликни их, — молвит парень, встав с колен и на ходу делая снежок, мысленно размышляет: «Кинуть или все же за шиворот?».       — За-арт! — кричит пианист, щурясь и вглядываясь в эту багровую и, наверняка, дорогущую парку, — Дубоми-и… ТВОЮ МАТЬ!       Громкий вскрик, что, казалось, услышала вся та немноголюдная толпа на Пушкинской, заставил обернуться даже водителей автомобилей, что уже полчаса стояли в пробке.       Холодный снег за шиворот от соприкосновений с кожей начал таять моментально, охлаждая и до того разгоряченного Клавдия, что от неожиданности и весьма мерзопакостного поступка чисто интуитивно руками потянулся назад, в попытках избавиться от режущего шею и спину мороза.       И пока Дубомир с Зартом, все еще стоя возле автобусной остановки, пытались сообразить, что вообще только что произошло, Херли уже потянулся к сугробу за вторым патроном, прицеливаясь на ходу.       — Ты, блять, бесхребетное и безмозглое чмо! — в натуральную и совсем не понарошку злится Клавдий, подпрыгивая на месте и избавляясь от остатков снега, успевшего превратиться в воду, — Да я тебя прямо здесь закопаю!       — А ты попробуй, — смеется басист, готовясь замахнуться.       — Иди…       Слова обрываются в самом начале, угроза даже не слетает с уст, зато Клавдий, что всегда хвастался своей быстрой реакцией и маневренностью, боготворит всех, кого только можно, ибо успевает нагнуться и не встретиться со снежком, превосходящим размерами первый раза в три точно.       На этот раз мишенью, пускай и не по своей воле, становится Дубомир, кому морозный шарик прилетел прямехонько в лицо. Минутное затишье, и перестрелка между двумя друзьями превращается в настоящую войну, где главная задача — уцелеть и не попасть под прицел.       Азарт, борьба, Зарт, что нехотя подключается к этой зимней заварушке, вставая на сторону задетого случаем и судьбой Дубомира, Херли, которому приходится уворачиваться от всех парней разом, и Клавдий, что не идет на компромиссы и врагами считает абсолютно каждого в радиусе десяти метров от себя.       Определенно не то, что ожидалось, однако совсем вскоре запал и злоба отступают на второй план, а «Князья», что пятью минутами ранее жаловались на дикую усталость и излишнюю загруженность, не обращая на посторонних внимания, играют, словно школьники.       — НЕТ, СТОП! — кричит Клавдий, теряя равновесие и скользя по тому небольшому участку тротуара, где успел образоваться лед, — Тайм-аут! Нечестно!       — Не мы это начали — не нам и завершать, — усмехается Дубомир, отходя от потенциальной жертвы подальше, ибо шестое чувство, да и Зарт, что потянул за рукав назад, подсказывали, что сейчас с пианистом лучше рядом не находиться.       — Ща закончим, не переживай, — тихо посмеивается Херли, поднявшись на бордюр и собираясь кинуть коронный, последний снежок Клавдию прямо в лицо, — Кла-ава-а-а.       — Ты не посмеешь, — говорит, даже не оборачиваясь, прекрасно понимая, что да. Да, он посмеет.       — Кто меня остановит?       — Ангела снежного хочешь сделать? — неожиданный вопрос вводит в ступор, что парень замирает на месте, даже когда Клавдий оборачивается назад. Лицом к лицу.       — А? — выдыхает почти в губы, засматриваясь на чересчур красивые глаза. Кто бы мог подумать, что ему тоже захочется иметь голубые, а не свои типичные карие?       — Астелависта, бейби.       Легкий толчок в грудь, отрыв от реальности на жалкое мгновение, и он оказывается прижатым собственным весом к внушительному сугробу подле посаженных молодых сосен. Ушанка снова закрывает глаза, мокрые джинсы уже можно вручную выжимать, да и куртка так неудобно села, что рукава хочется выдрать полностью.       Однако обиды нет. Ровно так же, как нет и злобы. Все заливаются смехом, снег хлопьями падает на землю, а Зарт, что оторвался от дикой зарубы, снимал все это на телефон, комментируя события за кадром.       И так хорошо на душе становится. Спокойно, что ли.       Это, определенно, больше, чем просто музыкальная группа или компания друзей.       Это семья. Семья, где действительно любят и ценят.       Фонарный столб, что освещал парней, обдавал падающие наземь снежинки.       Хорошо. Правда, хорошо.

***

      — Если ты ни разу в жизни не видел снежных шаров, могу один на день рождения подогнать.       Из мутных воспоминаний, что лишь обрывками просачивались в разум, вырывает преподаватель, склонившийся возле окна и глядевший на пасмурную в городе погоду. Зарт поднимает голову с уложенных горизонтально на стол рук и оглядывает помещение, выискивая настенные часы.       Четыре сорок две. Занятие уже закончилось?       — А-а-а, — протягивает Плисецкий и, поднимаясь на ноги и подхватывая снежный шар, идет прямиком к учителю, что снова потягивает дешевый кофе из автомата, словно это глинтвейн или просекко, — Давно я так сижу?       — Как занятие закончилось, — отвечает Николай, сходя с места и глазами ища потрепанную тетрадку с графиком работы, — Вон, даже гитару уже в футляр убрал. Потом снежный шар на полочке заметил и подвис.       — Откуда он у вас? — спрашивает парень, просто чтобы заполнить паузу в диалоге. Шарик потряхивает, что в сфере вновь начинается снегопад.       Красиво, но такого детского восторга, который вроде-как должен быть, он не чувствует. Ну, шар и шар, что с того? На что тут можно смотреть битые пятнадцать минут кряду? На фонарный столб, скамейку и одну елочку? Даже снеговика или деда Мороза, как в классических новогодних стекляшках, нет. Обычный городской антураж. Однако до ужаса знакомый, что в груди слабым огнем вспыхивает надежда, теплом заполняя все тело: от кончиков пальцев до самой макушки.       Голова что-то, да и выдает, но Зарт смахивает все лишь на детскую ностальгию и воспоминания об их войнушках, что они устраивали, будучи малышами, после уроков на школьном дворе.       Как будто можно было бы и порыться подольше, рассмотреть шар со всех сторон, но что-то подсказывало, что вскоре задумываться об этом будет не нужно.       — Товарищ подарил, — произносит Николай, как только парень отдает шар его законному владельцу, — Тоже репетитором здесь работал, после в другой павильон ушел. Он, кстати, твоего возраста.       — Весьма значимое уточнение, — усмехается Плисецкий, прихватывая с пола за лямку кожаный футляр с гитарой.       — Ну-у, как есть.       — Ладно, — проговаривает он, поудобнее взявшись за чехол и прижав поближе к себе, — До среды?       — Да-да, свидимся, — машет со спины, даже не оборачиваясь на хлопок двери, которую Плисецкий закрыл слишком громко.       Привычный павильон, что всегда казался ему чересчур серым и унылым, в какой-то момент неожиданно приобрел краски и стал выглядеть в разы ярче на фоне тех же многоэтажек и торговых домов, в районе которых был расположен.       Или ему привиделось, но даже вечно пессимистичный понедельник, который ненавидели все и даже больше, начался… хорошо? Будильник не трезвонил, Зейна не оставила форточку нараспашку открытой, спина после неудачно проведенной на диване ночи не болела. Все идет слишком гладко, что начинает напрягать, но Зарт предпочитает не вдумываться и просто плыть по течению. Тем более, оно сегодня спокойное, без волн. Что может пойти не так?       Да примерно все. Как оно и бывает.       Проходя мимо многочисленных кабинетов, где расположились все репетиторы и преподаватели по разным дисциплинам, расслабленно, даже слегка вприпрыжку топает в сторону лестницы, намечая приблизительный план на вечер. Он вроде-как хотел пирожки сварганить. С луком и яйцами. Умел ведь когда-то, почему бы не проверить свои кулинарные способности? Если они у него остались.       На лестничном пролете сталкивается с детьми, что со своими догонялками и занозой в задницах несутся и сталкивают все, что движется.       Не то, чтобы Зарт имел что-то против детей, но, по его скромному мнению, этот замечательный топот маленьких ножек должен оставаться где-то между первым и вторым этажами. Выше заходить просто противопоказанно, как минимум потому, что на третьем располагался отдел кадров, а четвертый занимала юридическая контора. И там людям, чей возраст еще не пересек отметку в двенадцать лет, делать нечего. Да там ему делать нечего, вот он и не лезет. Почему же малышня норовит всюду сунуть свой маленький нос и перевернуть все с ног на голову?       Пробурчав что-то нецензурное, Плисецкий уже хочет пройти мимо канцелярского отдела, расположенного прямо возле выхода, как вдруг стопорится и останавливается на месте вовсе.       Выход перекрыли трое парней, что-то бурно обсуждающих и явно о чем-то спорящих. Двое стояли к нему спиной, лицо одного он видел и, на свое удивление, разузнал некогда старого знакомого, однако влезать в напряженный диалог, что вскоре обещает перерасти в самую настоящую перепалку, Зарт не спешил.       Потерпит. Ну, или через служебный выйдет. Он всего лишь в противоположной стороне. Мелочи.       Да, было бы в разы легче обойти или попросить отодвинуться, но что-то подсказывало, что стоит просто постоять на месте и дождаться… чуда, видимо.       — Захар, — неожиданно громко произносит тот самый рыжий парень, чье лицо Зарт видел не впервой, но вспомнить, увы, пока не мог.       Басист из его группы. Херли.       На оклик назад повернулись оставшиеся двое парней, в которых он распознал пианиста и барабанщика. И если блондин обрадовался не меньше Херли, то Дубомир оглядел с прищуром, некой досадой и, Плисецкому показалось, отвращением.       Ему это не нравится. Что-то произошло в не таком уж и далеком прошлом, а он вырвать это из недр своей бездонной памяти, которую бетоном залили, не может, как бы не старался.       — Захар! Правда, ты? — первым подбегает Херли, крепко обнимает и, схватив двумя руками за плечи, начинает потряхивать, дабы убедиться в том, что да. Да, это действительно Захар. Действительно стоит перед ними. Живой и невредимый.       — Господи, ты не представляешь, как мы за тебя переживали, — не дают и слова вставить и хоть как-то сдвинуться с места. За одними объятиями следуют другие, а столько доброты в глазах, казалось, Зарт никогда и не видел. Любви, возможно, но такой сердечности — нет.       — А, пха, привет, — неловко отодвигается назад, выставляя ладони перед собой, словно невидимый щит. Он все еще не привык к тому, что люди, которых он фактически видит впервые в жизни, настолько близкого к нему отношения. Парень знает, что их связывала дружба и, может, даже нечто большее, но пока в его глазах это лишь толпа незнакомцев, которых узнавать придется заново.       — Давно не виделись, — в диалог вступает тот, кто изначально собирался стоять в стороне и быть немым слушателем. Дубомир, — Где пропадал все четыре года?       — Яра, прекрати, — чуть ли не шипит Клавдий, выстраивая невидимую дистанцию и как бы защищая Зарта от словесных нападок, — Тебе объяснили, все еще сомневаешься?       — Верить Возрожденскому на слово? — зло усмехается парень, не почуяв угрозы ни со стороны пианиста, ни со стороны Херли, что сейчас нервно сжимал ладони в кулаки, не глядя на накалившуюся обстановку и начатую ссору, — С него весь этот пиздец и начался, если ты не забыл.       — А что тебе мешает верить Захару? — заступается блондин, исподлобья глядя на некогда лучшего друга.       — Он нас бросил, — выбрасывает Дубомир, сердито посмотрев сначала на удивленного Плисецкого, а после на напряженного Херли, что вот-вот готовился заговорить снова, — Будете беспрекословно внемлять каждому сказанному им бреду? Да он что угодно залить может.       — Не доверяешь ему, так доверься хотя бы нам.       — Я не буду доверять лжецам.       — Яра, мы его пять лет не видели, — наконец-то произносит Херли, устанавливая зрительный контакт, все также не отходя от Зарта, — Дай ему хотя бы шанс объясниться.       — Объясняйся, — не медлит тот, заговорив лицом к лицу с Плисецким, — Я слушаю.       — Не так сразу!       — Будешь ждать, пока он отговорки придумает?       — Было бы, что придумывать, — шепчет Захар, однако с чутким слухом и незаполненной тишиной звучит это более, чем громко и четко, — Прозвучит, как бред, — предупреждает сразу, понимая, что разговора избежать не удастся, — Я вас знаю. Уверен, что знаю, но вот вспомнить… не могу.       — Да, ты потерял память, — с максимальным скепсисом влезает Дубомир, явно не веря в эту версию, — Это мы знаем. Но хотелось бы услышать…       — Услышать что? — начинает раздражать. Зарта вообще многое, что раздражает после аварии. Например, люди, с которыми он неведомым образом умудрялся общаться в прошлом, — Аварию, которой я не помню? Больницу, в которой полгода пролежал? Как мое восстановление проходило? Обратись к Зине, она во всех подробностях опишет тот год.       Вышло злее, чем планировалось, но Дубомир, что считал все его действия притворством и излишней наигранностью, банально не оставил выбора.       Вывалить, как оно есть на самом деле? Зачем скрывать? Тем более, он пока даже не знает, за что ему потом придется оправдываться. Бросил? Возможно, благо не помнит этого.       А Дубомир затих. Как и остальные. Считать попытался, но ни малейших сомнений в сказанном не увидел. Херли горько было это принимать, Клавдию слишком больно осознавать, а вот Дубомир так до конца и не поверил, хотя и находился на грани.       Зарт им никогда не врал. Никогда ничего не умалчивал. Почему же сейчас возникает ощущение, что чего-то не достает.       Может, Возрожденский и есть та самая недостающая деталь?       Возрожденский, что напрямую причастен к распаду «Князей».       Возрожденский, которого возненавидели все разом.       Возрожденский, что умудрился добраться до них, даже после того, как Зарт умчался и не выходил на связь все четыре года.       Они заблокировали его везде. Они удалили все, что когда-то было с ним связано, а он неведомым образом все равно их настиг. Настиг и сейчас под видом помощи и былой дружбы пытался навести на Зарта по горячим следам. И ведь получилось.       Полноценный состав группы. Все участники на месте, однако «Князья» — уже что-то заоблачное и нереальное. Их нет больше. Они исчезли тогда, когда Захар ушел. Ушел, не проронив ни слова. И причиной этому стал Артур.       Так к чему же сейчас объединять их по-новой? Чего он хочет?       — Зарт!       Тишину прерывает оклик. Оклик, на который оборачиваются все вчетвером. И этого хватает, чтобы убедиться окончательно.       Не врет. Он никогда им не врал.