Я тебя не знаю

***

      — Ты и вправду его любишь?       Будь, что будет.       Слышать такое в начале отношений, когда вы только узнаете друг друга, пробуете на вкус, пытаетесь разобраться и найти разницу между симпатией и любовью, влюбленностью и истинной привязанностью — норма.       Нельзя быть уверенным наверняка, встретил ли ты своего человека или это лишь помутнение разума и матричный сбой в голове, из-за сердечного набата вместо обыденного ритма, что перестал поставлять кислород в мозг и заставлял задыхаться собственными чувствами и этим душевным неведением.       Нельзя клясться в вечной любви, когда на деле ты не видишь будущего с этим человеком, просто не представляешь совместную жизнь и нечто, что когда-то придется назвать семьей. Своей семьей.       Нельзя сомневаться, когда уже переступил черту дозволенного. Когда тебе доверились, и ты доверился сам. Когда открылся, позволил быть рядом. Слишком рядом и слишком много.       Нельзя так долго молчать, смотря в никуда, когда на тебя самого устремлены любопытные взгляды.       — Да, почему спрашиваешь?       А былой уверенности уже нет. А была ли она вообще?       С недавнего времени Зарт задается этим вопросом чуть ли не ежечасно, пытаясь действительно понять, что происходит в его сердце. Речь уже не идет о такой муторной, серой жизни. Им, увы, отведен недолгий срок бытия, поэтому задумываться насчет этой обыденности, что с каждым новым днем все больше втаптывает в землю, банально не хочется.       В голове не пусто. В голове все разложено по полочкам, каждая мысль имеет толк и свою значимость, нет чего-то ненужного или лишнего. Он ведь взрослый, благоразумный человек, что умеет думать и здраво рассуждать, а не бросаться в пылающий диким пламенем дом без защиты и огнетушителя.       Захар всякую идею до мельчайших деталей рассасывает, чтобы отбросить в утиль или действительно взяться за ее исполнение. Захар умеет отбирать и на трезвую, холодную голову говорить правильные вещи.       «Я тебя люблю» — считается правильной вещью? Он уже не уверен.       Он уже начинает жалеть, что вообще начал эти отношения.       Почти два года. Полтора, если уж быть слишком дотошным до цифр. В июне два будет. Стоит ли готовиться к этой важной, казалось бы, дате? Большинство, обычно, после такого внушительного срока либо женятся, либо расходятся, предпочитая забыть о существовании друг друга на какое-то жалкое навсегда.       А что их ждет? Вряд ли к лету что-то изменится в стране. На конституционном и моральном полях. Захар очень сильно сомневается, что, придя в ЗАГС, им позволят расписаться и выдадут бумажку об официально зарегистрированном однополом браке. Вряд ли они смогут в открытую ходить за ручку, целоваться в многолюдной толпе, оставаясь безнаказанными. Таких, как они не любят.       Зарт сам себя такого не любит.       В начале было хорошо. Очень хорошо и тепло. Сейчас же между ними стало до одури много ссор и недопонимания. Сейчас Арт перестает казаться тем самым идеалом, до бесконечности верным и влюбленным в Зарта дураком, которого в какой-то вечер удалось полюбить.       Холодный, мрачный и, отчего-то кажется, лживый.       Все рассказывает, ничего не утаивает, но сердце все равно бьет тревогу, а чувства медленно тлеют, пропадая сизым дымом где-то в пустоте.       Они не смогут. Не в этой жизни.       Захар уже почти уверен. Захар уже начал потихоньку отпускать и его, и свою ориентацию, от которой тошнота комом к горлу подкатывает.       Так нельзя.       Секундная фальшь перед глазами, что разыгралась такими яркими красками, что он сам поверил и застрял в этом фантастическом мире с парнем под ручку.       Он уже не может находиться с ним рядом. Банально не может. Он себя такого воспринимать уже не в силах.       Он ничего уже не хочет.       — Просто, — пожимает плечами парень, кидая дотлевший окурок в импровизированную пепельницу, где тот тут же потухает, — Интересно было. Пойдем?       Даже не оборачивается, заходит, ступая по скрипучему снегу в обкуренный клуб с дурманящей музыкой через черный вход, а следом ступают и остальные.       Клавдий тормозит на секунду перед порогом, но все равно ныряет внутрь, не желая мерзнуть на январском морозе.       Херли же просто тащит по наитию и выработанной привычке, схватив застопорившегося возле мусорных баков Плисецкого за рукав теплой куртки.       А Захар выдыхает. Выдыхает и понимает, что обратного пути нет.       Что это конец.

***

      — Водитель из тебя, конечно, — недовольно бухтит, сильно так стукнувшись локтем о дверь переднего пассажирского, — филигранный. Водить разучилась?       — Продолжишь бурчать, ремень безопасности перережу, — отвечают откуда-то слева, тыкнув коленкой и, по воле случая, попав на ручник, — Да твою ж дивизию!       — И все-таки, я прав, — усмехается Зарт, пытаясь поудобнее усесться, — Тебе следует пересдать на права.       Да так активно скачет в этом мелком пространстве, что эти множественные ерзанья и лишние телодвижения мешают Зейне нормально следить за дорогой, ибо старший братец, что на добрую голову, а-то и больше, значимо ее перерос, перекрывает весь обзор на трассу и не дает нормально вести машину.       — О-оу!       Машину тряхнуло, Плисецкая слишком резко дала по тормозам на светофоре, что Зарт, пускай и пристегнутый с самого начала их пути, неожиданно и весьма себе ощутимо давиться всем весом вперед, что эта тканевая, липовая безопасность больно впивается под ребра, чуть ли не кроша грудную клетку в крупные хлопья одномоментно.       — Месть — блюдо, которое подается холодным? — переспрашивает, просто потому, что не может остановиться подначивать, хоть сам же и знает, что добром его злые и явно неприятные Зейне шутки не кончатся.       У них вообще-то разный юмор, разный спектр эмоций и мировосприятие. Поэтому и тяжко сойтись в чем-то одном. Тяжко найти компромисс, хотя, казалось бы, будь они чуть поснисходительнее друг к другу, прислушивались, пытались понять, мир бы заиграл другими красками.       Возможно. Они не пробовали, да и вряд ли готовы к такой резкой смене обстоятельств и семейных отношений. Захар продолжает привыкать к слишком быстрому темпу его новой жизни, Зина все еще свыкается со сменой ролей, которые никакой-то особой значимости в прошлом и не играли.       Просто… Было по-другому. То, с чем они жили долгие годы, исчезло по щелчку пальцев, а получив желаемое, как такового удовольствия никто из них не испытал.       Зейна наконец-то стала значимой, наконец-то смогла смело назвать себя лучшей версией того самого любимого ребенка в семье, наконец-то нагнала и переросла.       Зарт в кои-то веки почувствовал свободу, без обязательств и чувства вины за содеянное, ибо жизнь, пускай весьма изощренным и не очень-то добродетельным путем, но позволила начать жизнь с чистого листа.       Все переменилось, и в лучшую сторону.       В лучшую же?       А удовлетворенности нет. Буквально нет ничего. Все будто стало лишь хуже, мрачнее и дальше.       Дальше друг от друга, мрачнее от светлого, но болезненного прошлого, хуже того, что могло показаться идеалом и мечтой.       Они не ладили в детстве. Они не могли свыкнуться с тем, что являются друг другу не чужими, а самыми близкими людьми. Они не переставали подставлять, подшучивать и сдавать родителям.       Но при всем при этом продолжали быть одной семьей. Вне зависимости от обстоятельств и затаившихся внутри обид, прикрывали и помогали, сами того не замечая.       Поддерживали, делая вид, что безразличны друг другу. Открывались, постепенно начиная доверять.       Но в какой-то момент оступились. Оба.       Перешли черту, слишком рано позволили оказаться рядом.       Между ними была любовь, самая настоящая, искренняя, семейная любовь, но на почве зависти, излишнего эгоизма и горделивости, подростковой незрелости и банальной обиды за себя самого ушли не туда. Свернули с правильного пути и откатились к началу.       К началу. И продолжать не стали. Сдались. Перестали бороться, предпочтя забыть все, то хорошее, что когда-то сделали друг другу. Ведь были же моменты взаимопонимания и искренности. Были игры и хохот темной ночью, когда в родительской спальне мама с папой уже десятый сон видели, а они сидели и до утра играли в подаренную накануне настолку до победного. Когда, будучи мелкими детсадовцами, бегали по даче, по только что прополенным грядкам, пытаясь друг друга осалить. Когда помогали друг другу с, ахренеть какой сложной, домашкой: Зарт ей с физикой, Зейна — с химией.       Когда на чисто подсознательном уровне, вопреки неприязни и той правде, что они оба считали действительной истиной, были привязаны друг к другу.       Когда отравляли себя одиночеством, потому что перестали общаться.       Им казалось, что их семья держалась на родителях, и с момента их смерти Плисецких не стало.       Нет.       Семья держалась на них. На Зарте и Зейне. На любимом Захаре и в такой же степени любимой Зине, которую папа называл ласточкой.       Они сами затмили себе свет. Сами запутались в этих многогранных понятиях, так до конца и неизведанных чувствах, а распутать этот ком из вечных, смешанных, слишком тяжких и давящих мыслей оказалось непосильным.       Но в какой-то момент они поймут. Может, не сейчас, но на путь былой семьи они пытаются выйти.       По крайней мере, оба это понимают. Поэтому оба и пытаются наладить отношения.       Так, как считают нужным сами.       Уже разговаривают. Уже смеются. Но как прежде не будет.       Ничего хорошего не будет, если не решатся поговорить друг с другом тет-а-тет, как делали раньше. Сейчас застряли в собственных мирах: у Зейны свои планы на его жизнь, у Захара — путешествие.       Вряд ли удастся найти правых.       — Да, что ж ты делать будешь!       Машина снова двигается вперед, и снова слишком резко Плисецкая нажимает на газ, когда на светофоре загорается зеленый. Но после этого Зейна, как ни в чем не бывало, продолжает вести свое довольно изношенное, но не менее любимое авто плавно и со вкусом.       — Как ты там говорил? — словно невзначай, спрашивает девушка, постучав коротко стрижеными ногтями по баранке и мягко поворачивая налево, прямиком к торговому центру, — Месть — блюдо, которое подается холодным?       — Лучше б молчал, — недовольно бубнит Зарт, подпрыгнув несколько раз на месте, и, сложив руки на груди, возмущенно, исподлобья глядит на больно счастливую сестру, — Куда мы едем?       — А ты не понял? — дивится Зина, внимательно следя за дорогой.       — Я понял то, что ты за свой счет взяла отгул на работе. А вот цель такого благородного поступка мне все еще непонятна. Ну, так?       Смотрит слишком любопытно, и Зейна с перепугу думает, что тот снова над ней подтрунивает, выдавив из себя все актерское мастерство, что у него есть. Ну, или просто включает дурачка на крайний случай.       — Ты ведь просил новые вещи, — долго не скрывает, а сразу вываливает всю правду на затаившегося в тиши брата.       — Тайна на миллион раскрыта, — хмыкает он, уткнувшись взглядом в лобовое стекло, водя глазами из стороны в сторону в поисках чего-нибудь поинтереснее этого пресного диалога. Хотя, такой разговор уже лучше, чем все их предыдущие беседы недели с две назад, — А чего не на базар?       — Смотреть, как ты, стоя на продырявленной всем городом картонке, меряешь джинсы на два размера больше твоего? — усмехается девушка, а сама уже паркуется на свободном месте между каким-то уазиком и старой тойотой.       — Лишаешь себя возможности хорошенько поржать, — пожимает плечами тот, уже представив в голове смехотворные картинки. Нелепая ситуация, однако.       — Ты бы посмотрел?       — Только если на то, как ты на свой зад натягиваешь спортивные штаны абибас.       — Турецкой модельки! — одновременно максимально писклявым голосом, что свойственен всем продавщицам между школьными рюкзаками и женским бельем, верещат на всю машину. А когда осознают, что засинхронились слишком неожиданно, весело смеются. Да и на душе теплее после такого становится.       — На выход, Захар.       — Слушаюсь, Зина!       Двери автомобиля захлопываются, Зейна включает сигнализацию и, в сотый раз перепроверив содержимое своей сумочки и пухлого, набитого внушительной суммой кошелька — черт его знает, почему той проще пользоваться наличкой, нежели чем картой, — хватает брата под руку.       Зарт, всунув ладони в карманы своей бездонной зипки, принимает дружеский — или сестринский? — жест, благородно подставляет свой локоть и, подстроившись под нужный, больно быстрый темп Зины, шагает вместе с ней в сторону обширного торгового центра.       Они в семье редко бывали на базарах, если речь шла о закупке новой одежды, поэтому пошутить про тему рыночных вещей, классическую картонку и «турецкую» модельку было действительно, не более чем просто шуткой.       Родители, да и сами дети, привыкшие получать желаемое за малейший каприз, предпочитали одеваться и одевать своих чад в проверенных, роскошных, а соответственно и дорогих магазинах. Так что, заявление Зейны о покупке таких необходимых, новых вещей Зарту в торговом центре, а не на блошином рынке, не стали чем-то удивительным. Неожиданным — это да, но то чтобы шокирующим — отнюдь.       Стеклянные двери, что раскрываются по датчику, стоит только любому живому существу ступить вперед, расходятся в стороны, любезно пропуская Плисецких внутрь.       Зарт машинально глубоко вдыхает, принюхиваясь к новым запахам, взглядом ища какую-нибудь кофейню. И не прогадывает: справа от входа, практически впритык к панорамным окнам в пол стоит одна из точек «Лукоморья». Не потащить туда Зейну, было бы преступлением, к тому же она и сама уже кинула парочку заинтересованных туда взглядов.       Капучино без сахара и облепиховый чай через пять минут оказываются у Плисецких, а Зейна тем временем, продолжает тянуть брата в сторону эскалаторов, на второй этаж, где с недавнего времени приметила себе парочку хороших магазинов мужской одежды. Так, на всякий случай.       Зарт любопытно оглядывается по сторонам, подмечая у себя в голове, что многое переменилось с тех пор, которые каким-то чудом сохранились у него в голове.       Висящие под потолком разноцветные, разноразмерные шарики из папье-маше, точно такие же цветы, напоминающие ни то хризантемы, ни то фиалки, и огромный, парящий в самом центре под стеклянным куполом воздушный попугай — символ торгового центра, что по иронии судьбы решили лаконично назвать «Ара».       Зарт не помнит такого разнообразия и ярких красок, но настоящее ему нравится. Пускай и сравнивать практически не с чем, зато так более понятно.       А еще многолюдно. Вот, вроде будний день, только середина недели, а собравшихся зевак что-то целая толпа. Не так, как по выходным, конечно, — хотя, и здесь Захар слабо себе представляет, ибо не бывал в «Аре» чуть ли не с самой аварии, — но все равно, достаточно, чтобы без зазрения совести тихонько возмущаться себе под нос.       Зина бодренько толкает кулачком в плечо и заводит в первый бутик, где, кажется, продают одежду для всех возрастов, полов и вероисповедания.       Глаз сразу падает на такую привлекательную бордовую кожанку, что подмигивала Зарту своими блестящими пуговицами на переднем кармашке. Пораскинув с пару секунд, все же хватает ее за вешалку, послушно топая следом за сестрой, что набирала вещей с феноменальной для нее скоростью. Парню еще парочку раз удалось урвать что-то по своему вкусу, но в раздевалку он зашел в основном с выбором его дражайшей сестренки.       Какие-то джинсы темного, почти, что черного цвета, свободного кроя, шоколадные брюки, парочку водолазок, объемных свитеров — на осень ведь, сентябрь на пятки наступает, — ну, и вдобавок несколько больших футболок. И домой поносить, и чтоб на занятия по гитаре в одном и том же не было стыдно ходить.       — Давай, меряй и выходи. Смотреть будем, — машет ему рукой сквозь приоткрытую красную шторку на огромных, золотистых кольцах, после чего задергивает ее полностью.       — Все разом надеть или по очереди?       — Максимально тупой вопрос.       — Вопрос-то тупой, а вот ситуация… — качает головой парень, проигнорировав нотки недовольства в ее голосе, все же принимается за примерку.       Скинув с себя зипку, в таком же темпе стягивает и футболку, кинув куда-то на милипиздричный, низкий пуфик, и первым решается надеть какой-то смешной, но все же привлекательный свитер.       Кружев или ленточек не было, зато было изображение шикарного, белогривого льва. От слова «лев» там, конечно, был один силуэт, но выглядело неплохо, что Зарт даже призадумался над тем, чтобы его по-настоящему взять.       — Оделся? — громко напоминает о своем присутствии Зейна из-за шторки.       Только парень собирается выйти наружу, как телефон в кармане джинсов резко оживает, точечной вибрацией отдавая в правое бедро.       Зарт машинально тянется проверить, думая, что пришло уведомление с Пинтереста или Твиттера, но на свое удивление замечает лишь висящее сообщение в Вотсе. И не абы от кого, а от Артура, которого он подписал, как… Артур. На большее фантазии не хватило.       Думать даже не пришлось, он быстро заходит в приложение, пролистывает мимо группу «Бывшие князья», в которую не заходил с самого утра, и залезает в их с Артом чат. Общаются всего с пару суток, но уже можно целую перепись и подноготную составить.       «Привет, глянь, как уснул)»       А следом прилетает фотография пушистого Маркиза, что разлегся прямиком на подушках его кровати, словно царь. Пузом кверху, да и лапы в разные стороны. Забавнее некуда, правда. Захар еле как смешки подавляет, для безопасности кулак приставив ко рту.       «Это теперь его лежанка, не мешай его величеству отдыхать»       «Ага, он-то, бедный, намаялся за целый день»       «Зато прикольный)))»       «Не без этого) Ты дома?»       «Заехать хотел?»       «Нет, я на работе, походу, повешусь. С бумажками до ночи провожусь, к себе за документами заехал»       «Ааа, ну, удачи тогда»       «Спасибо) Так ты где?»       Только Зарт начинает печатать скучный ответ, как быстро передумывает, стирая так и незаконченное сообщение, и переходит в камеру, быстренько настроив ракурс, скорчив смешную рожу и внизу прожестикулировав ладонью козу.       Фото в зеркале — классика, чтобы ответить на любой вопрос.       Изображение быстро улетает к получателю, что не медлит напечатать ответ:       «Тебе идет) Надо брать»       «Прям лев?»       «Прям лев»       Захар тихо посмеивается, уже думая, чего бы написать и спросить следующим, как из-за шторки раздается уже неподдельно возмущенный голос Зейны:       — Зарт, ты там скоро?       — Да-да, иду!       «Ладно, тогда до вечера. У меня тут над душой Зина стоит»       «До вечера»       Быстро спрятав телефон обратно в карман, выглядывает из-за шторки, показавшись сестре во всей красе. Даже покружился для убедительности, как они делали это в детстве, устраивая перед папой показ мод.       — Ну, как? — улыбается во все тридцать два, окончательно откинув всяческие сомнения — он возьмет этот свитер вопреки всему. Пусть Зейна откажет, пусть на торговый центр метеорит упадет и все расшибет к ебеням, пусть в кредит и микрозайм, но возьмет.       — Тебе самому хоть нравится? — скептически ведет бровью девушка, сделав соответствующие выводы. Ей не зашло, но и она ведь не себе берет.       — Очень, — кивает парень, разгладив несуществующие на свитере складки, — И лев, глянь, какой.       — Какой?       — Величественный. Прям как я. Налюбоваться собой не могу, — вновь поворачивается на сто восемьдесят, внимательно разглядывая собственное отражение в зеркале, однако очень вскоре взгляд цепляется за озадаченную Зину.       Девушка стоит в некой прострации, будто кто-то нажал на кнопку выключения, и она в моменте выпала из реальности, что даже глаза, ни на чем не сфокусированные, помутнели.       — Зин, ты чего? — мягко трясет за плечо Зарт, чуть напугавшись с резкой реакции на прикосновения, — Все хорошо?       — Да, — улыбается она, отчего-то заходя внутрь раздевалки, начиная рассматривать саму себя.       Будто не во внешности было дело. Внешность вообще вещь субъективная, если бы не навязанное обществом мнение, никакого бы влияния она не имела.       Но Зейна была девушкой симпатичной, вполне себе привлекательной и по-настоящему красивой, вот только всю эту красоту прятала за оболочкой собственной неуверенности и каких-то внутренних страхов, что служили блокаторами ее настоящего «Я».       Будто это она и пыталась разглядеть в нещадно вымытом сотни раз зеркале. Смотреть глубже, но видеть лишь обертку, не в силах докопаться до нутра.       А, может, она вовсе не об этом думала. Может, лишь стоимость вещей прикидывала.       Может, может, может.       Без «может» не было бы ничего.       — Слушай, Захар.       Интонация не предвещает ничего хорошего. Да и начало особым праздником не пахнет. Зарт чисто интуитивно натягивается, словно струна, выпрямляя спину и становясь еще больше. Стоит в стороне, но все равно слушает и вникает в каждое слово. Даже молчание смакует, чтобы предугадать следующий ход.       А продолжения все нет. Зина оборвалась на первом же предложении, стоя напротив зеркала и глядя в никуда. Не на себя, не на Захара, что так яро отражал свое недоумение.       Формулировка мысли ухнула куда-то к пяткам? Почему тишина теперь так явственно дает по ушам, да похлеще всяческой надрывной музыки.       — Зина.       В который раз приходится окликнуть, чтобы хотя бы зрительный контакт поймать и направить в нужное русло.       Разговор не клеится?       Скорее, никак не может начаться.       — Я думала насчет твоего прошлого, — наконец-то произносит девушка, мелкими шагами выходя из раздевалки, но останавливается возле шторки. Обнимает себя за плечи, чуть горбится, чтобы почувствовать хоть какую-нибудь безопасность, пускай и липовую, — Это ведь твое прошлое, а я многое от тебя утаиваю.       Захар молчит. Сейчас говорить не готов, но очень хочет дослушать и услышать вердикт.       — Твое прошлое, твои ошибки, твои друзья, — перечисляет Зейна, постепенно выпрямляя спину, но, не отпуская рук, — Я не хочу руководить твоей жизнью. Я не хочу быть виноватой. Поэтому, если вдруг тебе будет что-то интересно, я все расскажу. Всю правду.       — Спасибо, — тихо проговаривает Захар, не решаясь подойти и обнять. Хоть что-то сделать.       — Про университет, — улыбается Зина, медленно разжимая ладони с предплечий, — Про группу музыкальную. Про того парня с фотографии. Его Артур зовут, кстати.       — Я знаю.       Слишком резко, слишком неожиданно, слишком быстро.       Слишком быстро он выдает это, не успев и секунды пораскинуть мозгами и прикинуть хоть примерный, приблизительный, не настолько «в лоб» ответ.       А Зейна меняется в лице, и эти эмоции сменяются, словно кадры в пленочном фильме, что парень не успевает проследить за ними.       — Вспомнил, да? — получается очень мягко, нежно и действительно по-сестрински, что Зарт в моменте путается и подвисает.       — Ага, — отвечает он, решив приберечь истинный ответ от ее ушей. Не готов. Не сейчас, — Спасибо, Зина.       — Я — твоя сестра.       Впервые за долгое время удается обняться, как в прошлом. Тепло, близко, с какой-то наивной, детской радостью. Без отвращения и неприязни, зато с настоящей любовью, что по-новой стала зарождаться в их раздробленной семье.       — Ну, давай, — отлипает от брата, погладив по плечам и легко похлопав, — Иди, меряй дальше.       — Хорошо, — улыбается тот, вновь оказываясь за ширмой.       Примерка продолжается, и, вопреки тревожности, что внезапно утихла, ему стало спокойней.       Доверие медленно, но верно снова становится их основой. И пока Зарт с воодушевлением натягивает на себя следующий свитер, Зейна довольно, с оскалом и чувством победы ухмыляется, уже продумывая дальнейший план действий.