Я тебя не знаю

***

      Пятница, пятница, пятница. Обычно недели, что уж тут говорить о днях или часах, в моменте тянулись мучительно долго, однако, оборачиваясь назад, Зарт осознавал скоротечность времени.       При унылом, вялом, выкрученном на максимальное отвращение состоянии мало, чего хотелось в принципе, да и жилось исключительно от заката до рассвета с перерывами на сон, еду и туалет. Словно на медленной перемотке, но будто кто-то спутал направления, и все проносилось мимо со скоростью света.       Со скоростью света все так же медленно.       Это когда ты просыпаешься и засыпаешь снова, дни проходят абсолютно одинаково, непримечательно, без явно выраженных событий и деталей, а цепляясь взглядом за настенные часы, стрелки будто останавливаются на месте, но продолжают мерно тикать.       Словно останавливаешься ты, а не мир вокруг тебя.       Словно теряешься на пустыре, пока все остальные блуждают в темном лабиринте в надежде найти выход.       Все двери и пути перед тобой, но глаза закрывает пелена.       Зарт ощущал себя чужим в собственном теле после аварии, и почему-то казалось, что это состояние пришло не вместе с ДТП, а было спрятано где-то глубоко внутри уже очень долгие годы, просто никак не решалось выйти наружу, а сейчас калечило больше, чем фантомные боли под ребрами и заблокированные воспоминания.       Он — отдельная личность. Человек, что сам волен решать, что ему делать и как поступать, но все вокруг твердят иначе. Все вокруг так и норовят дать непрошеный совет, залезть в голову, ниточки прозрачные привязать и к ящику приколотить, чтобы всегда под боком был и рядом.       Свобода лишь на словах, когда на деле всю его жизнь проживают за него.       С недавнего времени к своему настоящему парень стал относиться в разы щепетильнее, чем к некогда прошлому, что с довольно высокой вероятностью утеряно навсегда. Он не хочет отныне цепляться за бывшие ошибки и вспоминать былое, теряя время сейчас. Тем самым Захаром, Солнечным зайчиком, коим он был когда-то, уже не стать.       А хочет ли он вообще возвращаться к тому, что было когда-то?       Зарт уверен, что совершил неотвратимое и слишком больно ранил людей, что были рядом, но стыдно и совестно не за себя, а за того, кто когда-то стоял на его месте. Кто когда-то выбрал повиновение, а не собственную правду, променял самостоятельность на зависимость и отвернулся от света, переставая светиться сам.       «Князья», Азарт, родители — прошлое, что он уже прожил.       Глеб, Яра, Клавдий, Артур, Зина — настоящее, что он проживает сейчас.       Окружение отныне стало другим, хоть и лица не поменялись вообще. Просто он видит их по-другому, не разделяя на группы и циклы, предпочитая рассматривать в каждом отдельную, целостную, зрелую личность.       Надеется, что его считают таким же.       Проснуться утром и еле-как дожить до двенадцати, чтобы начать обратный отсчет до их долгожданной встречи. Парень уже и думать забыл о флэшке, все больше хотелось пересечься и поговорить, чем, злостно схватив чужой ноутбук, запереться в туалете и пролистать все файлы на этой исцарапанной карте памяти. Думалось, что там и вовсе нет чего-то такого фееричного или же скандального, однако, вспоминая реакцию Артура на такой маленький кусочек пластика, закрадывалось ощущение, ну, хотя бы о чем-то чутка запретном или неправильном.       Когда только нашел ее, весь мозг себе проел, чтобы даже не вспомнить, а хотя бы предположить. Вариантов было тысяча, если не больше: начиная от номеров скрытых банковских счетов, где хранятся деньги трех поколений семейства Плисецких, и заканчивая мистическими файлами из Пентагона об инопланетной жизни и великом разуме со дна морской пучины. Туда, разумеется, еще включались и фотографии, видеопленки, может, зашифрованные архивы с его секретными стихами, но склоняться больше хотелось к чему-то… прикольному, что ли, нежели очевидному.       Флэшка — словно запретный плод, к которому прикасаться запрещено, но глянуть, что там, до ужаса хочется.       Как там говорится? Запретный плод сладок? Что ж, видимо, его запретный плод тонной сахара обсыпали, раз с каждым новым днем все больше загорается. Вроде-как, эти мысли отходят на второй план, когда он вспоминает о Возрожденском, но ненадолго. Секунд на пятнадцать, может быть, а там мозговой штурм начинается по-новой.       Сейчас, например, пытается в себе отыскать способности телепата и без ноутбука быстренько пробежаться по содержимому флэшки. Пока получается слабо, но он старается. Уложил ее на столешницу подле пустой тарелки и с локотка дивана внушает себе, что может.       Сколько он так уже сидит? Минут десять?       — Насколько же сейчас это бесполезно, — удрученно вздыхает Зарт, укладывая подбородок на сложенную в локте левую руку, — Может, хоть заговоришь со мной? А-то я уже с ума от скуки схожу, — спиной падает назад, головой приземлившись прямехонько на подушки, что были разбросаны по всей площади этого твердого, доисторического дивана. Хоть что-то сглаживало и смягчало этот каменный булыжник, — Или знак подай какой-нибудь.       Последнее, собственно говоря, как и все остальное, было сказано с абсолютной, уже весьма поднадоевшей безнадеги и бездействия, что преследовали его с самого утра какого-то там вторника. Не будь Зейна такой букой, он бы не играл сейчас тут умалишенного, в попытке оживить флэш-карту, а разговаривал, например, скажем, с собакой. А что? Он давно мечтает о собаке. Новый друг, что всегда рядом и никогда не предаст. Ну, не сказка ли?       Стоит только призадуматься о походе в приют бездомных животных, как дверь у порога сотрясается, и эта сейсмическая активность, что, кажется, перевалила за шесть баллов, достигает и его бетонного фундамента, ласково называемого Зиной спальным местом.       Чуть ахнув, знатно так напугавшись и с немного погодя, Зарт все же решается подняться на ноги, чтобы пойти и выяснить, кому это в час рабочего дня приспичило тарабанить в двери их квартиры.       Были мысли, что это Арт великодушно решил выйти с работы пораньше и примчаться к нему с подношением в виде ценного ноутбука, но, понимая, что его профессия редко когда позволяет такие изыски, сразу же отбрасывает их в сторону.       На счету остается лишь Зина, да сумасшедшая баба Глаша, что уже не знает, куда себя деть. Ко второму, впрочем, склоняется больше. Что-то он давно ее не слышал. Неужто померла? Катафалка и опечаленных Пономаренко в черном Захар не припомнит, значит, это счастливое событие еще впереди.       Тихо отругав себя за такие корыстные мысли, на всякий случай, решает перекреститься, дабы не гневать того, существование которого отрицает по сей день, но чисто для профилактики и божья защита не бывает лишней.       Соскочив с дивана под обрушивающиеся на дверь удары, поспешно шоркает тапочками в сторону порога и, проигнорировав существование глазка, что уже замылился за прошедшие десятилетия, чуть ли не с пинка отворяет дверь, в надежде пнуть… кого бы то ни было.       Пнуть, да и ударить деревянным косяком удается очень даже хорошо, однако удовлетворения после выполнения сей бесполезной, слегка грешной цели он не ощутил вообще никак. Зато проснулась совесть, что мелким молоточком забила по вискам, точечной, кольцевой болью отдавая по всему черепу.       — Очень гостеприимно с твоей стороны, — охают весьма возмущенно и с долей обиды где-то подле лестницы.       Над жертвой обстоятельств склоняются двое свидетелей, один из которых пытается хоть чем-нибудь помочь бедному пострадавшему, в то время как виновник торжества поспешно прикрывает за собой входную дверь, в надежде скрыться с места преступления.       Скрыться не получается, в дверную щель показательно просовывают мысок черных, как смоль, солдатских ботинок, для надежности еще и рукой придержав эту изжившую себя деревянную панель.       Зарт бурчит себе под нос что-то нечленораздельное, все же показываясь наружу, молясь, что не разбил этот самый нос одному рыжему идиоту, что сейчас деланно — а, может, и не совсем, — стонал, получая желаемую ласку и заботу со стороны такого холодного Клавдия. Была дикая уверенность, что это именно Херли так тарабанил по дверям, от души отдаваясь ритму. По заслугам получил, Захар извиняться не намерен.       — Прости, — ладно, для вида поелозит на коленях, да поплачется, — Не сломал?       — Не знаю, — за Глеба отвечает Клавдий, что сейчас пытается убрать с лица басиста его же руки, чтобы разглядеть и понять всю плачевность ситуации, — Блять, Глеб, культяпки свои в жопу засунь!       — Меня ранили, а ты обижаешь, — деланно бубнит, надув губы бантиком, все же опуская руки вниз, — Поцелуешь, чтоб прошло?       — Пошел ты!       По лицу получает во второй раз, только не от входной двери, а от Клавдия, что с силой толкнул Херли по лбу и, развернувшись, зло потопал в квартиру Захара и Зины.       — Клоун, блять, без изысков, — настойчиво твердит себе под нос, проходя мимо Плисецкого, в попытке за секунду стянуть кроссовки и швырнуть их на обувную стойку, — Ничего он себе не сломал, поиграть решил.       — Да ладно тебе, Кла-а-ав, — ласково тянет тот, быстренько залетая вслед за пианистом и прилагая все усилия, чтобы ухватить за талию. Однако Клавдий, что умудрился разуться и даже снять ветровку, поспешно сбегает на кухню, напоследок показав сразу всем троим язык, да заодно не очень-то и приятно прожестикулировав, — Ну, Кла-а-ав.       Дубомир предпочитает проигнорировать столь неожиданные любоизлияния и просто заходит внутрь, чуть подождав, пока толпа из двух человек рассосется.       Вскоре все четверо оказываются разбросанными по всей квартире: кто-то активно прижимался к духовке, отодвигая от себя горе-любовника, что сейчас пытался загладить вину ненавистными обнимашками; кто-то утопал в ванную, справить нужду, а вот хозяин нелицеприятной половины квартиры тихо наблюдал за сложившейся картиной, боясь выдвигать какие-либо предположения.       Никто из этой великолепной тройки, что вроде-как до появления в их новой жизни Зарта друг о друге и думать не смел, что уж тут говорить о воссоединении и истинном братстве. Сейчас же ходят общей компанией, налаживают отношения, пытаются понять.       Неужели, из-за него? Верилось с трудом, да и Захару казалось, что близостью тут пахнет только со стороны Клавы и Глеба, что своих отношений не утаивали, но и вслух не говорили. Яра все еще виделся фигурой мутной с весьма размытыми очертаниями, но будто начал оттаивать и добреть, что ли.       Такого, как раньше, в их далеком, светлом прошлом, уже не получить, но надежда на новую, более крепкую дружбу теплилась где-то внутри, грея собой и душу, и тело.       Хотелось верить в лучшее, а с недавними обстоятельствами эта вера становилась все крепче.       — Мы разве не на выходные встречу распланировали? — наконец начинает Зарт, когда все трое оказываются в поле зрения, — Не поймите неправильно, но…       — Встреча переносится на сегодняшний вечер, — громко перебивает Херли, отлипнув от Клавдия, и присаживается за столешницу, так и не услышав того, что хотел сказать Плисецкий, — Но и на выходных тоже можем пересечься. Я даже знаю, куда сходить.       — Почему сегодня? — вопрошает Зарт, уже думая, как бы галантнее отказать парням, чтобы встретиться… с другим немаловажным для него парнем.       — Дубомир приглашает, — довольно выдыхает Глеб, уставившись прямиком на Яру в ожидании ответа. Дает понять, что говорить дальше не будет, и барабанщик, недовольно закатив глаза, продолжает за ним мысль:       — У меня сегодня в «Сатире» концерт. Подумал, что и вы могли бы присоединиться. Может, интересно будет.       — Как… В состав группы в смысле?       — Как зрители, — мягко отвечает парень, облокачиваясь о стенку, — Выступать буду я со своей группой, а вы, если хотите, можете поддержать, послушать. Вспомнить былые времена, так сказать.       — Ух-ты, — пораженно вздыхает Зарт, не зная, куда деть ничем не занятые руки, — А как группа называется?       — «Траволта и Кеннеди», — усмехается Яра, подходя ближе к кухне и занимая один стул.       — Чем обусловлено это идиотское название? — подключается к разговору Клавдий, все так же не решаясь примкнуть к их дружескому кругу за столешницей и отстаивая свои границы подле духовки.       — Имя у тебя идиотское, — саркастично хмыкает Дубомир, получив неимоверное удовольствие с выражения лица последнего, — А название два брата-акробата придумали. Со школьных времен повелось.       — Как прозвища?       — И есть прозвища.       — И они оба поют? — интересуется Зарт, копчиком ловя баланс на краю локотка дивана, для надежности и равновесия по бокам от себя расставив руки.       — Они петь не умеют, — чуть присвистывает Яра, пальцами постукивая по столешнице и выискивая на ее поверхности что-нибудь интересное. Интересное заканчивается где-то между упаковкой зубочисток, что уже в ладонях вертит гиперактивный Херли, и загадочной флэшкой, за которую взглядом цепляется лишь в последнюю очередь, — Оба гитаристы. В группу потом вокалиста пригласили, барабанщика и скрипачку.       — И давно ты выступаешь с ними?       — Года полтора, после того как место освободилось, — пожимает плечами парень, не отрывая взгляда от флэш-карты.       — А почему он ушел?       — Поди, выгнали, — усмехается Херли, потряхивая пластиковой, маленькой тубой с зубочистками, — Такой же конфликтный, как Яра, наверное, был.       — Ха-ха, смешно до усрачки, — пинает под столом в коленку, но больше задевает металлические ножки, — Ушел, потому что дочка родилась. Решил полностью семье отдаться. Они в срочном порядке стали искать замену, ну, и я подумал, почему бы нет. Все равно без дела сижу, да и скучаю по сцене и концертам.       — И как коллектив? — чисто к слову, не потому что интересно и хоть как-то задевает самолюбие, спрашивает Клавдий, продолжая недоверчиво коситься в сторону Яры.       Между ними никогда не было таких разногласий, как сейчас. Между ними в группе всегда царила идиллия и взаимопонимание.       Это не взрывной Херли, что меняется во мнении, статусе и вероисповедании каждую минуту, не такой многоидейный, целеустремленный Зарт, что ежедневно приносил записи новых песен или плакаты с новыми музыкальными конкурсами.       Это спокойный, здравомыслящий Дубомир, что ненароком может обидеть колким словом и своей прямолинейностью, а сгореть лишь тогда, когда вконец доведут. Это холодный на эмоции, но переживающий за всех и вся Клавдий, что чувств не показывает, но чувствовать может безумно сильно.       Они первыми и подружились. Они знали друг друга еще до знакомства с Захаром и Глебом.       Клавдий тогда только поступил в университет, зачислился в общежитие, был несмышленым первокурсником, не зная, в каком корпусе проходит следующая пара. А Яра — второкурсник, что весь первый год прожил в гордом одиночестве, договорился с комендантшей и полностью обустроил комнату под себя, словно сорвался с обрыва, ведь к нему в комнату подселили неопытного, тихого мальчонку.       «Мест больше нет, ютитесь вдвоем», — с такими словами дверь перед носом захлопнулась, а сам Дубомир чуть не покатился головой вниз из-за многочисленных сумок своего нового соседа.       В срочном порядке пришлось передвигать барабанную установку, за которую он боролся с активистами и администрацией общежития дольше всего, и где-то искать новоиспеченному товарищу по несчастью целую кровать, да матрас без клопов и выпирающих в спину ржавых пружин.       Дуться долго и игнорировать блондина, что хочешь, не хочешь, а взгляд своей интересной, белокурой внешностью цеплял, не получилось. Вечера два они обходили друг друга стороной, до той самой поры, пока Клавдий не вытащил из закромов своего огромного чемодана синтезатор.       И тогда понеслось. Выяснилось, что у парней довольно много общего, но больше всего остального их связывала именно музыка: одни и те же любимые группы, ненавистные предметы в музыкальной школе и умение играть не только на своем инструменте, но еще и на скрипке, сделали свое дело.       В скором времени обычные соседи стали хорошими друзьями, что вместе ходили на пары, в магазин за продуктами и просиживали всю полученную стипендию на новые установки и дополнения к любимым инструментам.       О Захаре оба были наслышаны, но лишь вскользь, из-за университетских организаций и радио, где он ставил музыку на переменах, а в один прекрасный день и объявление о том, что набирает людей в свою музыкальную группу.       Познакомились тогда же, когда и впервые увидели Херли, что перепутал залы и случайно забрел не туда, но по итогу остался с ними надолго, быстро влился в коллектив и вместе с остальными вступил в группу «Князья».       Сравнивая с нынешними обстоятельствами и настоящими реалиями, можно было бы предположить, что Клавдий и Херли спелись с первого дня, но как таковой искры, что обычно пробегает меж влюбленными при первой встрече, не было. Зато была неприязнь и взаимная непереносимость друг друга, что, словно шокером, отсекала и накаляла атмосферу в компании.       Однако с Ярой ситуация была другой: мало того, что соседи, так еще и хорошие друзья, которые поссориться могли, разве что из-за немытой в раковине кастрюли, всегда ходили и были рядом. Были собственные внутренние приколы, они могли подколоть, подначить, но и поддержка шла колоссальная.       После распада многое изменилось. Сейчас они смотрели друг на друга как на врагов, пытаясь подавить ненавистью былую, греющую ностальгию.       Сильно поссорились, встали по разные баррикады и разошлись на совсем не радужной ноте, после чего очень долгое время жалели о том, что совершили тогда. Хотелось бы повернуть время вспять, но волшебных часов у них нет, приходится принимать свои ошибки и зализывать глубокие раны самостоятельно.       Собственная гордость не давала ни одному из них сделать шаг навстречу к примирению, хоть и скучали они сильно.       Мало-помалу начинали оттаивать и вновь говорить, но необходимо было нечто большее, чем эти разовые встречи на неделе. Требовался серьезный диалог, что расставит все точки над i. Между Ярой и Клавдием — точно.       Было желание наверстать упущенное с Херли, да, наконец, с глазу на глаз переговорить с бросившим их Зартом, но отчего-то возникало ощущение, что даже если диалог и состоится, то выводов не извлечет никто.       Захар потерял память, отныне это другой человек, а какой смысл затаивать и держать в себе обиду, если персона теперь мыслит и ведет себя иначе? Это больше не тот Захар, которого они знали. Все еще привыкают к новой личности, чей образ остался неизменным со светлого, больного прошлого.       — Нормальный коллектив, — отвечает Дубомир, сверкнув глазами и задержав взгляд на пианисте. Ловят зрительный контакт, однако очень вскоре отворачиваются друг от друга, — Мы во многом схожи, быстро поладили.       — Удивительно, — шепчет Клавдий, дергая найденную на локте выпирающую нить.       — Ой, все, хватит об этих Тарантино, Кварантино…       — Траволта, — поправляет Яра, но Херли того не слушает, а лишь продолжает гнуть свою линию:       — Скучно уже. Так ты с нами али как?       И так лучезарно улыбается, что сказать «нет» не поворачивается язык. А Зарт уже почти настроился на отказ, готовился гордо произнести заученную наспех за те отведенные ему десять минут речь, как сдулся окончательно и теперь не знал, что делать.       С одной стороны, хотелось встретиться с Артом, да поближе его узнать. За последние пару суток их общение не ограничилось лишь короткими переписками, но были и звонки втихушку от Зейны. Человек запал в душу и с каждым новым днем нравился все больше и больше, поэтому откладывать запланированную заранее встречу было бы, как минимум, не очень вежливо. Тем более желание выяснить, что на флэшке, никуда не делось.       С другой же стороны, концерт. Концерт, что когда-то был неотъемлемой частью его жизни. Музыка, пение, игра — словно половина его личности. Однажды он уже потерял эту половину, сейчас же представилась отличная возможность ее реинкарнировать. Пускай и не в первоначальном виде, но он продолжает жить музыкой. Игра на гитаре приносит ему удовольствие, а в голове все всплывают отрезки его старых песен.       Он мечется с одного на другое, пытаясь рассуждать, как взрослый человек, но путается окончательно, стоит только ощутить на себе три любопытных взгляда и столкнуться с ними одномоментно.       — А во сколько концерт? — спрашивает он, просто чтобы наконец-то сделать выбор.       — В восемь, — отвечает Яра, но тут же добавляет: — Но мы придем к семи. Заранее.       — К семи? — повторяет про себя, после чего сталкивается с радостным возгласом Херли.       — Соглашайся, дурачина! Отменяй свое занятие у репетитора или что-то там еще. Когда тебе еще выпадет такая возможность? Концертов нынче не так много, а сегодня хоть прочувствуешь. Может, даже вспомнишь наши выступления.       Маленькая туба с зубочистками выпадает из рук и откатывается в сторону тарелки и все еще покоящейся на столешнице флэшки. Дубомир машинально тянется к освободившемуся предмету, чтобы занять себе чем-нибудь руки, прямо в тот момент, когда Зарт изрекает желанное «да».       Клавдий благодарно улыбается, Яра не успевает толком отреагировать, Глеб же на радостях подскакивает на месте, прокатившись руками по всей столешнице и задев ладонями пустую тарелку, что по инерции тут же отлетает в сторону и с грохотом разбивается о пол.       Белые осколки оказываются раскиданы по всему ламинату гостиной, а что-то даже попадает на обшарпанный линолеум у порога.       Секундный шок проходит, наступает грозная тирада со стороны Клавдия, что чуть ли не кулаками лупит бедного Херли, пытающегося спрятаться от больно злого парня.       Благо осколки никого не задели, однако упавшая тарелка повредила весь антураж столешницы: туба с зубочистками упала и рассыпала деревянные палочки по всей поверхности стола, солонка с перечницей, лежавшие неподалеку, покренились, да и салфетница грохнулась следом, только попала на стул, а не твердый паркет.       Чуть погоревав над потерей такой любимой, однотипной для каждого сервиза тарелки, общими усилиями были скрыты следы преступления: осколки упакованы в вату и два пакета, пол трижды подметен, пропылесосен и помыт, а предметы расставлены по своим первоначальным местам.       Парни, договорившись зайти за Зартом в районе полседьмого, уходят восвояси, оставив Плисецкого в квартире одного.       В голову снова начинают лезть неприятного рода мысли, но он ведь уже сделал выбор. С Артом они могут встретиться и на выходных, а когда ему еще удастся выбраться на концерт и ощутить эту музыку вживую?       Может, действительно получится напрячь свои извилины и вспомнить что-либо, пусть и сейчас об этом думается меньше всего. Сейчас важны ощущения, а на какой почве они будут построены, уже не так сильно важно, как было до этого.       Побродив с пару минут по квартире, Захар все же берет телефон в руки, решившись написать Артуру об отмене их сегодняшней встречи.       Пересекутся в субботу, в выходной день. Вполне себе неплохо, не так ли?       Не так ли?