Diseased Satisfaction.

Нил проснулся от тихого щелчка двери. Кровать рядом была ещё тёплой, вмятина на подушке не успела разгладиться, а простыня пахла Эндрю. На тумбочке у кровати он увидел тарелку с двумя тостами и горячий чай. Эндрю встал, сделал, и ушёл, не разбудив его. Нил взял тост. Хрустнул. Чай с молоком, без сахара – точно как он любит. Когда он доел, кружка всë ещë грела ладони. Он почувствовал в груди что-то тёплое, почти чужое. Он не привык. Никто никогда не вставал раньше, чтобы оставить ему тёплый завтрак у кровати. Ни мать, ни отец, ни друзья. Он ушёл на тренировку, но оставил мне завтрак. Горячий. Точно как я люблю. Это было мелочью. Два тоста, кружка чая. Но в этой мелочи было всë. _______________________________________________ Вечером Эндрю вернулся с тренировки. Воздух в комнате был густым и тяжёлым, как и его настроение. Он вошёл, не глядя в сторону Нила, и тяжело рухнул на кровать. Молчание было не пустым, а плотным, насыщенным всей яростью и разочарованием, которые он принёс с тренировки. Нил, сидевший в кровати с книгой, даже не поднял глаз. Он замер. Не нужно было видеть сжатые кулаки или напряжëнную спину Эндрю – они ощущались на расстоянии, как грозовое предчувствие. И Нил всë понял. Не просто «плохой день». Плохие дни бывали у всех. Это было нечто иное – тот самый день, когда демоны в голове Эндрю вырывались на свободу и начинали крушить всë вокруг. Это была та тишина, что предвещала бурю. Тишина, которую нужно было заполнить, принять в себя, позволить ей разбиться о собственное тело, чтобы она не разъела самого Эндрю изнутри. Он медленно закрыл книгу, отложив еë в сторону. Мысли в голове затихли, уступив место ясности и решимости. Слова здесь были бы неуместны. Прикосновения, тепло, отдача – только это имело значение. Только это могло стать ответом. Он безмолвно подошёл и опустился на колени перед Эндрю, его взгляд был прикован к полу. Пальцы потянулись к пряжке ремня, знакомый, почти ритуальный жест готовности принять всё, что тому нужно. Но Миньярд не дал ему закончить. Его рука резко, почти грубо, перехватила кисть Нила, пальцы сомкнулись вокруг запястья, не давая тому продолжить. В этом жесте не было злости – была стремительная, отчаянная потребность в другом. Рывком он потянул его на себя. Нил на мгновение потерял равновесие и оказался устроенным на его коленях, лицом к лицу. Миньярд не медлил. Их поцелуй был голодным и отчаянным, в нëм была вся ярость и усталость Эндрю, и всë понимание и принятие Нила. Руки Эндрю скользнули под футболку, касаясь горячей кожи, заставляя другого выгибаться и тихо стонать ему в губы. Он прижимал его так близко, что, казалось, он хотел стереть любую дистанцию между ними. Не разрывая поцелуя, Эндрю перевернул его, укладывая на спину и нависая над ним. Его движения были стремительными, почти грубыми. Он потянулся к тюбику смазки на тумбочке, щелчок крышки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Он выдавил прохладную, скользкую жидкость себе на пальцы. Его взгляд был прикован к лицу Нила, который, зажмурившись, впился пальцами в простыни, предвкушая прикосновение. Первое касание влажных пальцев к нему заставило Нила вздрогнуть и тихо, сдавленно выдохнуть. Эндрю не спешил, вводя один палец, затем второй, растягивая и подготавливая, но делал это с той же неумолимой интенсивностью, что и целовал. Нил извивался под его рукой, его тихие, прерывистые стоны и хриплое дыхание были единственным звуком, наполнявшим комнату. Когда Эндрю счëл, что Нил готов, он убрал пальцы. После этого он неспеша нанëс смазку на член, приподняв бëдра Нила, и заняв позицию. Момент проникновения был огненным и неумолимым. Голова Миньярда резко откинулась назад, мышцы на шее напряглись. Он входил медленно, давая Нилу время принять каждый сантиметр. Тот выгнул спину, издав глухой, сдавленный стон. Его тело на мгновение напряглось, пытаясь приспособиться к внезапному заполнению, к медленному, но неостанавливаемому движению, которым Эндрю входил в него. Тихий, сдавленный крик сорвался с губ Нила, когда Миньярд вошëл в него до конца. Затем он пошёл в движение. Его толчки были жёсткими, глубокими, отбирающими дыхание. Каждое движение выбивало из Нила новый стон – хриплый, разбитый, полный отдачи. Они не целовались; Эндрю впился взглядом в его лицо, ловя малейшие изменения, каждый вздох, каждый стон, который он выбивал из него. Податливое, подготовленное тело Нила принимало его, но сопротивление всё ещё было, заставляя того закинуть голову и глухо застонать, впиваясь ногтями в плечи Эндрю. Затем он двинулся глубже, одним мощным, плавным толчком, заполняя Нила полностью. Его стоны, сначала тихие и прерывистые, теперь лились непрерывным потоком – хриплые, сдавленные, полные боли и такого острого наслаждения, что у него перед глазами плыло. Эндрю дышал ему в шею, его горячее дыхание было частым и прерывистым, и временами из его груди тоже вырывались низкие, хриплые стоны. Он нашел губы Нила вновь, заглушая его крики своим поцелуем, вбирая в себя все его звуки. В этой молчаливой ярости и безоговорочной отдаче они нашли друг в друге спасение, и тишину комнаты разрывали только звуки тела о тело, прерывистые стоны и хриплое, общее дыхание, сливавшееся воедино.