Gears and flames: the destiny race.

Утро наступило неожиданно быстро. Солнечные лучи пробивались сквозь панорамные окна, заливая комнату мягким светом. Ким быстро переоделась в свою мятую, но уже сухую одежду, обнаружив рядом с ней аккуратно сложенную, ту самую, что была на ней вчера. Ощущение неловкости и внутреннего протеста снова захлестнуло ее, когда она вспомнила свои слабые моменты прошлой ночи. Выйдя в гостиную, она увидела Джимин. Ю сидела на диване, потягивая что-то из кружки, и смотрела на город. Она была одета в простую домашнюю одежду – темные брюки и свободную белую футболку, которая делала ее чуть менее строгой. Ее волосы были собраны в небрежный пучок. Усталость все еще читалась в ее лице, но она держалась прямо, с присущей ей невозмутимостью. – Ты готова? – тихо спросила Ю, подняв взгляд, когда Минджон вошла. В ее голосе не было ни упрека, ни осуждения. Минджон лишь кивнула, не зная, что сказать. Смущение от вчерашнего прощения и объятия все еще горело на щеках. В машине, атмосфера была напряженной и молчаливой. Джимин, была спокойна и молчалива. Она сосредоточенно вела машину, ее руки на руле были расслаблены, но движения точны. Казалось, она полностью отстранилась от эмоциональной бури прошлой ночи, вернувшись к своей привычной, непроницаемой маске. Но в голове Ким была целая куча мыслей. Стыд за свою слабость, гнев на Джимин за ее откровения, боль от осознания собственной ошибки, и главное – вопрос, который мучил ее всю ночь: почему Джимин это сделала? Почему ей не все равно? Она присматривалась к Ю, стараясь понять. Незаметно скользила взглядом по ее лицу, шее, рукам, пытаясь определить, ушел ли жар. Джимин выглядела бледной и немного измотанной, но казалось, что температура ее тела вернулась в норму. Эта тихая, почти инстинктивная забота злила еще больше. – Я должна перестать. – кричал внутренний голос. Машина остановилась у дома Минджон. Ю заглушила двигатель, но не спешила выходить. –Вот, – старшая протянула ей небольшую, аккуратно сложенную карточку. – Мой номер телефона. Звони, если вдруг понадобится срочная помощь.– Ее тон был ровным, безэмоциональным, как будто она просто выполняла какую-то обязанность. Ким взяла карточку. Тонкий картон с выгравированным именем и номером телефона казался инородным в ее руке. Она посмотрела на Джимин, в ее взгляде мелькнул упрямый, колкий огонек. – Спасибо, – съязвила Минджон, – но я как-то привыкла справляться сама. И не нуждаюсь в твоей помощи. Лицо Джимин не изменилось. Она лишь на мгновение задержала взгляд на младшей, в ее глазах промелькнуло что-то неуловимое – возможно, легкая боль, возможно, разочарование, но тут же исчезло. – Как знаешь, – тихо ответила Джимин, отводя взгляд. Минджон открыла дверь машины и молча вышла. – Минджон, – голос старшей остановил ее. Ким обернулась. – Не забывай о своих коленях. – в ее голосе прозвучало нечто, похожее на беспокойство, но было ли оно на самом деле? Минджон фыркнула, но в ее душе что-то екнуло. – Мои ноги – мои проблемы. – Она демонстративно отвернулась и направилась к входной двери своего дома. Слух зацепился за то, как машина Джимин бесшумно отъехала. Минджон не обернулась. Она чувствовала, как на нее накатывает старая, привычная волна одиночества, смешанная с этой новой, мучительной путаницей. Дом, который она покинула прошлой ночью в отчаянии, теперь ждал ее. И хотя она была готова к возможному разговору с отцом, ее мысли были заняты другим. Карточка с номером Джимин все еще сжималась в ее руке. Холодная, официальная, и в то же время – странно личная. Ю Джимин снова перевернула ее мир с ног на голову. Когда Ким вошла в свой дом, воздух был тяжелым и предвещал бурю. Дом был тих, погружен в туманное предрассветное затишье. Она проскользнула внутрь, чувствуя себя измотанной, но не облегченной. В голове все еще звучали слова Ю, отзывались эхом ее признание и ее слезы. Она осторожно сняла кроссовки и сделала шаг в сторону лестницы. И тут ее телефон завибрировал. Минджон вытащила его, ее пальцы дрожали. Экран светился десятками непрочитанных сообщений и пропущенных звонков. Все они были от Эри и Нин. Она знала, что подруги искренне волнуются. Знала, что они любят ее и хотят для нее лучшего. И это знание, смешанное с чувством вины за то, что заставила их переживать, давило на нее еще сильнее. Но она не могла ответить. Не сейчас. Как рассказать, что ее спасла Ю Джимин? Как выразить то, что она, Минджон, сама, вопреки всякой логике, утешала эту Ю Джимин, когда та плакала у нее на плече? Все это было слишком много, слишком сложно, слишком запутанно. Она сама не понимала, что происходит. К тому же, была слишком вымотана. Физически и эмоционально. Ее колени ныли, голова гудела, а внутри царил полный хаос. Хотелось лишь одного – спрятаться. Спрятаться от всего мира, от Джимин, от Уджу, от своих подруг, от своих родителей, от самой себя. Она медленно, стараясь не производить шума, поднялась по лестнице в свою комнату. Зайдя в комнату, Минджон закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Телефон в кармане продолжал жужжать, но она уже не обращала на это внимания. Она сидела в тишине, прислушиваясь к стуку своего сердца, к шуму собственных мыслей. Ее подруги волновались, да. Но она была не в состоянии быть для них сильной. Она была слишком сломлена, чтобы делиться своей болью. Сейчас ей просто нужна была эта тишина. Это одиночество. Это пространство, чтобы попытаться собрать осколки своей жизни, разбросанные по полу этой ночи. И понять, что теперь будет Весь выходной день, Минджон провела в своей комнате, погрузившись в учебу. Это был ее привычный способ заглушить боль, справиться с хаосом. Стопка медицинских книг выросла на столе, учебники по анатомии, физиологии и фармакологии распахнулись перед ней, словно защитный панцирь. Она заставляла себя читать, конспектировать, зазубривать, надеясь, что бесчисленные факты и термины вытеснят из головы все остальное: образ заплаканной Джимин, ее признание, ее собственные объятия. И, конечно, воспоминания о Юн Уджу. Телефон, который всю ночь и утро надрывался от сообщений Эри и Нин, теперь лежал выключенным на прикроватной тумбочке. Она не могла ответить. Не могла лгать, не могла сказать правду. Ей нужно было время. Но время, казалось, лишь усугубляло ее внутреннюю борьбу. Минджон зарывалась в страницы, пытаясь анализировать симптомы, классифицировать болезни, но стоило ей на мгновение отвлечься, как в сознании проскакивала тревожная мысль. Юн Уджу. Его пьяный взгляд, его навязчивые руки, его преследование. Она не знала, куда он пропал после того, как его прогнала Ю, но его образ крепко засел в ее голове. Он учился в архитектурном университете, который был совсем недалеко от ее медицинского. Они могли столкнуться в любой момент, на улице, в кафе, где-нибудь ещё. Эта мысль вызывала легкую тошноту, изредка проскакивающую тревогу, которая мешала сосредоточиться. Каждый раз, когда она слышала скрип двери или шум на улице, ее сердце невольно сжималось. Но куда больший страх вызывало другое. Откровения Джимин, ее собственная реакция на них, внезапная слабость, проявившаяся в объятиях, – все это раскололо ее мир на мельчайшие осколки. Что теперь? Что ей делать со всей этой информацией? Что ей делать с Джимин? И, самое главное, что ей делать с собой? Она ощущала, как ее затягивает водоворот сомнений. Страх утонуть в сомнениях был почти физическим. Если она даст волю этим мыслям, они поглотят ее целиком, разорвут на части. – Это слишком много, – думала Ким, пытаясь сконцентрироваться на строках учебника. – Слишком много правды, слишком много вопросов, слишком много боли. И тогда в ее памяти, словно тусклый свет в конце длинного тоннеля, всплыли мысли о том времени, когда были таблетки. Те дни, когда физическая боль от ноги была не единственной, но самой осязаемой. Те дни, когда она принимала сильные обезболивающие, прописанные врачами. Они не только заглушали боль в ноге, но и притупляли остроту эмоций, приносили забытье. Это было хоть немного легче. Тогда она чувствовала себя менее разбитой, менее растерянной. У нее был щит, который отделял ее от внутренней борьбы, от безысходности. Сейчас этого щита не было. Каждая мысль, каждое чувство било по ней с полной силой. В голове звучали слова отца, обвинения Джимин, ее собственное невысказанное горе, теперь отягощенное новым витком предательства и сочувствия. Ким с силой сжала виски. Она чувствовала себя марионеткой, которую тянут за ниточки со всех сторон. Отец – в сторону медицины. Джимин – к осознанию прошлого и, возможно, возвращению к гонкам, к которым она сама же закрыла ей путь. Уджу – к страху и отвращению. А сама Минджон? Где была она во всем этом? Она чувствовала себя разорванной. Солнце уже склонялось к закату, окрашивая небо в оранжевые и фиолетовые тона. Мир продолжал жить своей жизнью, в то время как ее собственная замерла на перепутье. Нельзя давать слабину, – сказала она себе, вспоминая свое недовольство собой после объятия. Нельзя утонуть. Нужно держаться. Но она не знала, за что ей держаться. Все ее опоры рухнули. Осталась лишь бесконечная учеба, как якорь, удерживающий ее от полного падения. И легкое, но настойчивое беспокойство о Ю Джимин, которая казалась такой усталой и болезненной прошлой ночью. Это чувство, как и остальные, Минджон пыталась прогнать, но оно настойчиво возвращалось.. К вечеру того выходного дня, когда Минджон пыталась утопить свои мысли в учебниках, ее тело начало сдавать. Сначала появилась легкая дрожь, затем озноб, несмотря на теплую одежду. Голова, и без того гудящая от наплыва информации и эмоциональных переживаний, стала тяжелой и пульсирующей. Она списала это на усталость и недосып, но когда попыталась подняться с кресла, почуяла головокружение, и все вокруг поплыло. Она с трудом дошла до ванной, нашла градусник. 38.5°C. Лихорадка. Ее организм, словно не выдержав напряжения, наконец дал сбой. Боль в коленях, которую она игнорировала весь день, теперь усилилась. Тревога, которая весь день маячила на периферии сознания, теперь охватила ее с новой силой. Мысли об Уджу, о Джимин, о собственном шатком состоянии слились в один липкий ком страха. Она поняла, что не может появиться в университете в таком виде. Не может столкнуться ни с кем. Ее тело требовало отдыха, а ее душа – уединения. Следующий день, понедельник, прошел в постели. Ким чувствовала себя разбитой. Горячая ломота во всем теле, головная боль, слабость. Отец, заметив ее состояние за завтраком, проворчал что-то о «несоблюдении режима» и «последствиях ночных гулянок», но к ее удивлению, не стал настаивать на визите в больницу или детальном осмотре, ограничившись лишь тем, что оставил на тумбочке жаропонижающее. Возможно, его гнев еще не остыл. Весь день она лежала, погруженная в полудрем, время от времени проваливаясь в тревожные сны. Мысль о том, что Уджу может увидеть ее, или что ей придется снова столкнуться с Джимин, от одной этой мысли ее бросало в холодный пот. Она была слишком уязвима. Слишком слаба. Ближе к вечеру, когда лихорадка немного отступила, оставив после себя лишь слабость, она все же включила телефон. Десятки сообщений снова обрушились на нее. Все от Эри и Нин. Минджон посмотрела на сообщения. Сердце ее сжалось. Она знала, что не может сказать им правду. Не сейчас. Они были ее единственной опорой, и она не хотела обременять их своими запутанными проблемами, особенно после того, как они уже пережили за нее. К тому же, если она расскажет про Джимин, они, скорее всего, начнут расспрашивать и о Уджу, а она совершенно не хотела возвращаться к этой теме. Собрав все оставшиеся силы, Ким написала ответ. Короткий, сухой, предельно отстраненный, чтобы не выдать себя. « Все в норме. Просто приболела. Отдыхаю. » Она отправила сообщение и тут же почувствовала прилив опустошения. Это была ложь. Ничего не было в норме. Она не просто «приболела», она была сломлена и физически, и морально. И отдых не приносил покоя. Но это была та ложь, которая позволяла ей сохранить остатки контроля, остатки достоинства, остатки той маски, которую она так долго носила. Эри и Нин тут же ответили, их сообщения были полны облегчения и заботы, но Минджон уже не читала их внимательно. Она снова выключила телефон и отбросила его в сторону. Она закрыла глаза, пытаясь уснуть. Ее тело горело, голова пульсировала, но в глубине души она чувствовала себя еще более одинокой, чем когда-либо. Она легла, прижимаясь к подушке, и пыталась прогнать мысли. Но они настойчиво возвращались. И среди всего этого хаоса, она все еще не могла отделаться от легкого, назойливого беспокойства о Ю Джимин, о том, это чувство, непонятное и нежелательное, вновь и вновь пронзало ее, как игла, в глубине ее лихорадочного сознания. Дни лихорадки и апатии тянулись, сливаясь в мутный поток. Температура Ким то поднималась, то опускалась, оставляя после себя лишь всепоглощающую слабость. Она почти не выходила из комнаты, избегая света и звуков, избегая собственного отца, который лишь изредка заглядывал, чтобы бросить пару сухих слов и оставить еду. Минджон ела без аппетита, учебники лежали нетронутыми. Мир за окном продолжал свою бурную жизнь, но для нее он превратился в размытое, нереальное пятно. Однажды утром, когда лихорадка, казалось, отступила, оставив после себя лишь легкое головокружение, она, наконец, заставила себя встать и подойти к зеркалу. Она не смотрелась в него с тех пор, как вернулась от Джимин. То, что было в отражении, не вызвало в ней ни удивления, ни сожаления. В отражении на нее смотрела бледная, исхудавшая девушка с кругами под глазами. Ее волосы были растрепаны, а губы сухие и потрескавшиеся. Но Минджон даже в отражении видела не себя, а свою тень. Это была не Ким Минджон – яркая, амбициозная гонщица. Не прилежная, целеустремленная студентка. Это была лишь бледная, полупрозрачная оболочка, лишенная жизни, энергии, страсти. Она смотрела на это незнакомое лицо, и в нем не было ничего, что напоминало бы о ее прежнем "я". Словно та Минджон умерла, а эта тень осталась. Глубоко в душе она понимала, что должна со всем этим покончить. С бесконечной борьбой, с надеждами, которые каждый раз разбивались вдребезги. С прошлым, которое так упорно отказывалось ее отпустить. Она пыталась со всем смириться. Со смирением принять свою новую жизнь. Жизнь без гонок. Жизнь, где Ю Джимин была лишь призраком из прошлого, который иногда появлялся, чтобы вновь причинить боль. Она должна была смириться с отцом, с его контролем, с его страхом за нее, который он проявлял такой удушающей "заботой". Смириться с тем, что ее путь – это путь медицины, путь, выбранный не ею, а для нее. – Это все, что мне осталось, – думала она, глядя на свою тень в зеркале. – Принять это. Не бороться. Не стремиться. Просто существовать. Смирение должно было принести покой, но оно приносило лишь тяжесть. Это было не легкое, освобождающее принятие, а гнетущее, давящее ощущение поражения. Словно она сдалась, подняла белый флаг, позволив ветру унести все, что когда-то имело для нее смысл. Она вспомнила, как когда-то горела на трассе, как чувствовала скорость, ветер, адреналин. Как ее автомобиль был продолжением ее самой. Как каждый вираж, каждый обгон были частью ее жизни, ее страсти. И теперь всего этого не было. Осталась лишь эта тень, отражающаяся в зеркале, и пустота внутри. Минджон медленно отвела взгляд от зеркала. Она больше не хотела видеть свою тень. Не хотела видеть это безжизненное отражение. Она вернулась в постель, закуталась в одеяло, пытаясь спрятаться от мира, от себя, от своих мыслей. Её глаза закрылись, пытаясь найти забвение во сне. Смириться, – повторяла она про себя, как мантру. – Просто смириться. Но это слово, вместо того чтобы принести покой, лишь отдавалось глухой болью в ее измученной душе. Она чувствовала, что, смиряясь, она теряет последнюю частицу себя. Теряет свою индивидуальность, свою волю, свою Ким Минджон, которая когда-то горела ярче всех. И это было страшнее любой лихорадки, любого страха. Тело горело, сознание то проваливалось в забытье, то выныривало в болезненную реальность своей комнаты. Она лежала в постели, обняв подушку, пытаясь заглушить пульсирующую боль в голове и ломоту в мышцах. Мир сузился до четырех стен, а мысли – до мучительного водоворота воспоминаний и чувств, которые она так усердно пыталась подавить. В один из таких лихорадочных приступов, когда грань между явью и сном истончилась, ей приснился сон. Яркий, почти осязаемый, он вырвал ее из трясины апатии и погрузил в нечто совершенно неожиданное. Это был сон о Ю Джимин. Они не были на гоночной трассе, не обменивались колкостями. Они были в пространстве, залитом мягким, теплым светом, где не существовало ни соперничества, ни прошлого. Джимин, одетая в легкую, струящуюся ткань, смотрела на Минджон глазами, полными нежности и глубокого понимания. Ее обычно холодное лицо было расслабленным, а уголки губ трогала едва заметная улыбка. Она подходила ближе, ее движения были медленными и грациозными, словно танец. В какой-то момент сна Ю нежно коснулась лица Ким, провела большим пальцем по ее щеке. Это прикосновение было невероятно утешающим, исцеляющим, словно стирающим всю боль и обиду. Минджон в ответ сама потянулась к чужим губам, и их губы встретились в долгом, глубоком поцелуе. В нем не было страха, лишь абсолютная, всепоглощающая близость и обещание покоя. Руки Джимин обнимали ее, притягивая к себе, и Ким чувствовала, как ее собственное, измученное тело находит убежище в этом объятии. Она ощущала ее тепло, ее дыхание, даже легкий, едва уловимый аромат ее духов, которые казалось въелись в память. В этом сне Минджон чувствовала себя целой, любимой и наконец-то в безопасности. Сон резко оборвался, ее сердце колотилось, а по лбу стекал пот. В комнате было темно и тихо, лишь слабый свет фонаря проникал сквозь шторы. Но ощущение тепла и нежности от сна оставалось, смешиваясь с реальностью жгучего жара. И тут же противоречия в ней возникли с новой силой. С одной стороны, была та часть ее сознания, которая, возможно, была ослаблена лихорадкой, но не могла отрицать притяжения и странного одобрения этих снов. В глубине души она чувствовала, что Джимин, несмотря на всю свою холодность, была единственной, кто видел ее истинное «я», кто бросал ей вызов и кто, возможно, мог понять ее. Сон предлагал утешение, близость и безопасность, которых ей так не хватало в реальной жизни. Эта часть Минджон жаждала этого тепла, этого понимания, этого принятия. Но тут же наступало яростное осуждение. Как я могу так думать о ней? Эти сны казались предательством по отношению к самой себе, к ее гордости, к ее боли. Они были доказательством того, что даже ее подсознание не могло сопротивляться Ю Джимин, что она была слабой, позволяющей фантазиям о человеке, который причинил ей столько зла, брать верх над разумом. Унижение и стыд горели в ней, перемешиваясь с гневом. Мысли метались, сталкивались, разрывая ее изнутри. – Я должна отталкивать ее..– говорил внутренний голос. Но почему тогда мне так хорошо было в этом сне? Почему я почувствовала себя защищенной? Этот внутренний диалог был мучительным. Она ворочалась в постели, пытаясь отогнать образы Ю, но они настойчиво возвращались. Минджон чувствовала себя виноватой за эти фантазии, но в то же время не могла забыть то, что ощутила в этом сне. Тепло, покой, близость – все, чего ей так не хватало. Заснуть после этого было тяжело. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней снова вставало лицо Джимин, ее нежные прикосновения, ее поцелуй. Жар не давал ей полноценно отдохнуть, а эти сны – прогнать мысли. Она лежала, глядя в темноту, измученная физической болезнью и эмоциональным штормом, понимая, что ее чувства к этой девушке гораздо сложнее и глубже, чем простая вражда, и это пугало ее больше всего.