Дочь Зоны

Дом, который у обоих был выжжен в памяти раскалённым железом, встретил их спустя неделю разлуки — неделю, что растянулась в вечность. На автомате Лена вскинула глаза к окну своей квартиры, с острой обидой отмечая, что в этом мире она никогда здесь не жила, не просыпалась под знакомый скрип половиц, не вдыхала запах маминого борща по воскресеньям. Антонов рассказал, что Лена из этого мира тоже поступила в медицинский — вот только профиль выбрала другой. «Оториноларинголог», — плевалась Лена, морщась от одного слова. — «Да я даже выговорить это с первого раза не всегда могу, язык заплетается, как у пьяницы». Как попасть в подъезд, они не знали. Сколько можно высиживать у дверей, ждать, когда кто-то войдёт или выйдет. Вершинин увидел соседа — того самого, что в их вселенной пил как чёрт, заливая водкой все беды. Лена по пальцам одной руки могла пересчитать, сколько раз за жизнь видела его трезвым, а потому весьма удивилась, когда тот стоял в строгом пиджаке, разгружая багажник новенького седана. — Паш, да ты палец к домофону приложи, он и откроется. У тебя всё хорошо? — Ответил сосед, и в голосе сквозила искренняя забота, смешанная с переживанием. — Да… Всё отлично, спасибо! — Вершинин сбежал от мужчины, подхватив Лену под руку, крепко сжав локоть, словно боялся, что она растворится в воздухе. — А в квартиру ты как попасть собираешься? Там же отпечатка не будет, — Лена переминалась с ноги на ногу, нервничая, пока лифт вёз их наверх с тихим гулом новых механизмов. — Ключи в подъезде всегда хранились запасные. Вам мама не доверяла, — усмехнулся Паша, но в глазах мелькнула тень воспоминаний. — Это ещё почему? — возмутилась девушка, но продолжить не смогла: двери лифта с лязгом распахнулись. Достав из тайника за батареей отопления запасные ключи — холодные, с потёртым брелком в форме сердечка, — Вершинин распахнул перед ней дверь и впустил внутрь. Нужно было найти документы и раздобыть денег. Грабить родителей не хотелось — сердце сжималось от вины, — но выбора у них не было, как не было и времени на сантименты. Как некстати вернулся домой Паша из этого мира. Слишком прилизанный, в куртке, что смотрелась на нём нелепо, словно с чужого плеча, он и застал в коридоре Лену, копавшуюся в шкафу с документами. — Кто ты… — только и успел произнести он, как из комнаты выскочил другой Паша, заставляя двойника замолчать своим видом. Вдвоем они затолкали его в гостиную, отобрали телефон — новенький смартфон с трещиной на экране — и, для начала, решили просто поговорить, хотя воздух уже вибрировал от напряжения. — Странно узнать, что от тебя все эти годы скрывали брата-близнеца, и что он полный псих, — зло выплюнул парень, не желая идти на контакт, глаза его метались по комнате, ища выход. В дверь постучали. Паша с Леной напряглись, по спине пробежал холодок. — Ружьё отец хранит там же? На шкафу? — Вершинин двинулся в соседнюю комнату, а Паша из этого мира, несмотря на наличие в комнате Лены, рванул к окну, распахнув его настежь, впуская порыв холодного ветра. Выстрел в грудь прервал его короткую, но, будем надеяться, счастливую жизнь. Грохот эхом отразился от стен, запах крови ударил в ноздри. Лена с Пашей рухнули на пол, прячась от нападавшего, сердца колотились в унисон. Высунувшись из-за тяжёлой шторы, пропитанной пылью, Вершинин с Сорокиной рассмотрели Костенко — в том же светлом плаще, что и раньше, он торопливо убрал в кейс винтовку с оптикой и скрылся. — Это был он… — словно в бреду тараторил Паша, голос дрожал, лицо побелело. — Я вижу. Дикость какая, зачем ему это? — Девушка сглотнула ком в горле, но голос её был твёрд, хоть внутри всё кипело от ярости и страха. — Потому что он псих, Лена! А ты перед ним ещё хвостом крутила, — прошипел Паша, глаза сверкнули упрёком. — Этого теперь убрать куда-то надо. Сдохнуть в свой день рождения, как же глупо, — она пропустила упрёк друга мимо ушей, но в памяти себе оставила пометку, припомнить при удобном случае. Тело было тяжёлым, тёплым ещё, но уже безжизненным — кровь пропитывала ковёр тёмным пятном. Самым ближним местом оказался шкаф в комнате. Таскать безвольное тело оказалось делом непростым и не очень удобным: то рука выскользнет, обвисая плетью, то нога зацепится за стул, в конце они вообще приложили труп головой о дверцу — глухой стук, но тот не жаловался, лишь кровь капнула на пол. В дверь вновь позвонили. Лена сворачивала ковер, Паша, нервы у которого уже сдавали, медленно крался в коридор, стараясь не издать ни звука, босиком по холодному полу, пока из-за двери не послышался голос друга. — Паш, ну открой уже! — Лёха был жив, здоров и в очках с толстой оправой, что заставили парня с девушкой удивлённо уставиться на него, склонив головы набок, как любопытные воробьи. — Ты чего так смотришь? — Лёха перевёл взгляд на Лену. — Привет, — игриво протянул он, протягивая руку. — Представишься? — Я Лена. Ещё один сальный взгляд в мою сторону — я тебе руки оторву и вставлю в интересное место. Будешь ходить и хлопать, — отрезала она, голос острый, как нож. Не успел Горелов войти в квартиру, как из лифта вышли Настя с хмурым Гошей. Девушка сразу же бросилась на шею Паше, целуя того в щёку и всовывая в руки подарок в яркой обёртке, после чего прошла в квартиру, каблуки застучали по паркету. Петрищев застрял в дверях, недовольно осматривая Лену, чей внешний вид — потрёпанные джинсы, мужская куртка на плечах — плохо вязался с образом советской девушки из его мира. Настя закричала — пронзительно, эхом по квартире. — Да вашу ж… — Паша едва сдержал себя и бросился в комнату в сопровождении остальных парней, сердце ухнуло в пятки. Лена закрыла входную дверь на замок и двинулась следом, осознавая, что её ждёт: шкаф распахнут, тело на полу в неестественной позе, голова запрокинута, глаза уставились в потолок. — Ты зачем туда вообще полезла? — Вершинин закипал от злости, прожигая в Насте дыру взглядом, кулаки сжаты. — Да я бокалы достать хотела. Шампанское налить, — всхлипнула она, бледная, как мел. — Ну ладно, Паш. Пошутили и хватит, — оживился Гоша, ботинком пиная тело — глухой удар. — Просыпайся, шутка удалась. И маска ещё натуральная такая, где взял? Настя склонилась к телу, Лена не успела оттолкнуть её руку — пальцы коснулись шеи. — Народ! Он холодный! И пульса нет, — голос Насти сорвался на визг. — П-паш… Ничего не хочешь объяснить нам? — Гоша отступил, глаза расширились. — Обязательно. Сейчас. — Он скрылся за дверью, но вернулся с ружьём — старым, с потёртым прикладом, — заставляя напрячься даже Лену, что схватила оружие за ствол и отвела от собравшихся, металл холодил ладонь. — Вершинин, не дури! — зашипела она, глаза в глаза. — Выслушайте меня! Это сделал Сергей Костенко. Он здесь, чтобы убить меня. Убить нас всех! — Паша говорил быстро, голос хриплый от волнения. — Ты грибов наелся? Эта девка кто? Поставщик твой? — фыркнул Гоша. — За «девку» сейчас в нос получишь, — ощетинилась Лена, отпуская ружьё, кулаки сжаты. Вершинин выложил всё, что мог им рассказать: о параллельных мирах, о Костенко, о мотивах — месть, безумие. Голос его дрожал, но глаза горели. — Паш, это всё какой-то бред, — Петрищев пытался сохранить остатки рациональности, напрочь отказываясь верить, потирая виски. — Ты думаешь, у этого есть какое-то скрытое объяснение? — попытался вступиться Лёха, по нему было видно, он верит им больше остальных, очки съехали на кончик носа. — Единственный скрытый смысл, который я здесь вижу, это «шоб вы сдохли, заразы», написанное кровью этого парня, но скрыли этот смысл плоховато, — Лена наконец подала голос из угла у двери, слова её были тихими, но режущими, как скальпель. — Всё предельно ясно. Я порылся в интернете: авария вместо Чернобыля произошла на станции Калверт-Клиффс в Америке, и нам с вами нужно её предотвратить! — Паша говорил с отчаянием, размахивая ружьём. — Он тронулся умом. Я умываю руки, — хлопнул в ладоши Гоша и встал, отряхивая брюки. В кармане Паши зазвонил телефон, что незадолго до смерти подарил ему Антонов. На экране высветился неизвестный номер, а в трубке хриплый голос приказал бежать из дома прочь: в шахте лифта пожар, и в этой суматохе Костенко их не заметит. Толпа кинулась вниз по лестнице — топот ног, крики, запах дыма уже пробивался сверху. Уже на улице, в свете мигалок пожарных, Гоша вновь проехался недобрым словом по ментальному состоянию Паши с Леной, а Лёха, как верный друг, несмотря на весь, казалось бы, бред и абсурд, принял у Вершинина сумку с аппаратом — тяжёлую, с ремнями — и скрылся в толпе зевак. Ребята сели в машину, как можно скорее нужно было скрыться, затеряться в огромном городе, запутать следы в лабиринте улиц и огней. Джип, что преследовал их, ясно дал понять, что ничего у них не выйдет: фары слепили, мотор ревел, как зверь. И лишь в подворотне, пропахшей мусором и кошачьей мочой, когда Паша приставил ствол ружья к спине преследователя, они оба осознали: это был не Костенко. Слишком высок был незнакомец, чьё лицо оказалось обезображено, словно от ожога — кожа в шрамах, один глаз скрыт. Мужчина назвался Никитой, рассказал про их связь с Антоновым, про эксперименты с перемещением во времени, про неудачу, которая обрекла его на ношение маски, а также про путешествие, что им предстояло — в Америку. Лена не смела вмешиваться в их разговор, покорно ждала в машине, уткнувшись в запотевшее стекло, где её дыхание оставляло круги. Смотрела на огни ночного города — неоновые вывески, пробки фар, — и думала. Вспоминала Костенко. Все слова, что он ей сказал. Их было так мало — шёпот в темноте, взгляд в упор, — но смысл, который они несли, раскрывался постепенно, как яд в венах. Либо же её больной рассудок сам раскрывал их, давая новую пищу для страданий. Тоска разлуки жгла изнутри, как незаживающая рана: день без него казался вечностью, а воспоминания о его смерти в прошлом мире — той, где он пал от своей же пули, так нелепо, — рвали душу на клочья. Боль была острой, физической: ком в горле, слёзы, что жгли глаза, но не проливались. Она полюбила его — тихо, безумно, — и теперь самоистязание стало её ритуалом: сидеть и чайной ложкой выедать собственный мозг час за часом, минуту за минутой, ломая разум изнутри, разрывая душу на куски, шепча его имя в пустоту, где эхом отзывалась только потеря. Почему он ушёл? Почему не сказал больше? Эта пустота болела сильнее любой раны, и Лена тонула в ней, не в силах вынырнуть, и плевать она хотела на то, что он пытался их убить. Это был не её Сергей. Он бы их не тронул. Лена прижала ладонь к холодному стеклу, оставляя на нём влажный след, будто пыталась стереть город за окном. В голове крутилась одна и та же фраза, как заезженная пластинка: «Ты могла бы спасти его». Она не спасла. В той, другой жизни, где он ещё дышал, она стояла в двух метрах от него. Стояла и смотрела, как он стреляет, как кровь молодого Костенко расползается алым пятном по рубашке, как глаза, ещё секунду назад живые, становятся стеклянными. Она не крикнула. Не бросилась. Не остановила. Ты просто стояла. Лена сжала зубы так, что челюсть свело. Внутри всё кипело: ненависть к себе, к своей трусости, к тому, что позволила ему умереть. «Ты же знала, что он за тобой пойдёт. Знала, что прикроет. И всё равно позволила». Она вспомнила, как он в последний раз посмотрел на неё. Не с упрёком. С любовью. Это было хуже всего. «Ты не заслужила этого взгляда». Пальцы сами собой впились в ладонь, ногти оставили красные полумесяцы. Боль — мелкая, физическая — была лучше, чем та, что внутри. Лена хотела вырвать из себя сердце, выжечь память, выцарапать из мозга каждую секунду с ним. «Ты убила его. Не пуля. Ты». Она не плакала. Плакать — значит отпустить. А она не хотела отпускать. Хотела носить эту боль, как кандалы, как доказательство: я жива, а он — нет. Из-за меня. Лена закрыла глаза. В темноте всплыло его лицо — не мёртвое, не окровавленное. Живое. Улыбающееся. «Прости», — прошептала она в пустоту. Но прощение не приходило. Только вина. Густая, липкая, как кровь на руках. Она видела его своими глазами, но отказывалась верить в то, что он жив. Это галлюцинация, их с Пашей массовое помешательство. Иллюзия. И пусть Никита говорил, что убить самого себя нельзя, она видела, как одно тело упало в траву, а второе растворилось в воздухе. Мужчина резко хлопнул по стеклу, вырывая Лену из мыслей. Она вздрогнула, дернулась, опуская окно. — По лицу себе хлопни, — устало бросила она. — Чего стучишь? — Вижу, настроение не фонтан, — усмехнулся Никита. — Как насчёт того, чтобы завезти твоего друга ко мне, а самим немного развеяться? — Согласна, — выпалила Лена, не раздумывая ни секунды. Паша, услышав, нахмурился. — Ты хоть понимаешь, куда едешь? Опять с головой в омут к первому встречному? Лена только махнула рукой. Никита вызывал у неё странное спокойствие. В нём не было холодной отстранённости Костенко, ни внутреннего холода, от которого хотелось держаться на расстоянии. Хотя… то же самое нутро когда-то говорило, что и Сергей не причинит ей зла. Паша всё-таки остался. Он едва стоял на ногах после бессонной дороги от Припяти до Москвы. — Я лягу. Хоть пару часов, — пробормотал он. — Ложись. Ты это заслужил, — ответила Лена мягко, и в глубине души ощутила облегчение. Она устала от его постоянного контроля, от этой вынужденной близости. Они спасали друг друга, но дышать рядом с ним становилось всё труднее. Никита, напротив, держался чуть в стороне. Он был вежлив, почти старомоден: открыл перед ней дверь машины, помог сесть, подал руку. Его уверенность не давила — она успокаивала. Москва расстилалась перед ними, сияя красным и золотым. На зданиях полыхали знамена, гербы, огромные портреты — город выглядел как открытка из другого мира. Смотровая площадка встречала их ветром и светом прожекторов. Где-то внизу гудели машины, а над городом клубился лёгкий туман. — Красиво? — спросил Никита. Лена кивнула. — Нереально. Как будто всё это не со мной. Он улыбнулся, но не стал ничего отвечать. Рестораны не привлекали, но Никита принес им два стакана кофе и пакет с теми самыми пончиками — Не ресторан, но хоть что-то. — Да хоть сухари, — вздохнула Лена. — Главное — не консервы. Они ели, глядя на ночную Москву, не пытаясь заполнять паузу. После всего, что им довелось пережить, тишина казалась единственным языком, на котором оба могли говорить. Потом Лена заговорила сама, будто боялась, что если промолчит, мысли снова утянут её в Припять. Рассказала, что в прошлом — в том, другом времени — была хирургом. Про ночные смены, про усталые лица пациентов, про запах спирта, который въедался в кожу. Никита слушал внимательно, не перебивая, а потом поделился воспоминанием о студенческих годах, о забавных лекциях, о том, как однажды проспал экзамен и попал к ректору. Она улыбнулась впервые за долгое время. Когда начали тухнуть неоновые вывески, они решили поехать в кино. На афише светилось незнакомое название: «Гостья из будущего — 3». Ирония не ускользнула от Лены, но она только усмехнулась. — В точку, — сказала она тихо. — Судьба, — ответил Никита. Они вошли в зал. Свет погас, экран ожил, и Лена на секунду подумала, что, может быть, впервые за всё это время она действительно жива. Когда свет в зале зажёгся, зрители начали подниматься, потягиваясь и обсуждая фильм, будто это был просто очередной вечер. Для Лены же всё происходящее казалось странным, как будто кино не закончилось, а просто перетекло в жизнь. На экране была история о путешествиях во времени, а рядом с ней сидел человек, в глазах которого мелькало что-то до боли знакомое — спокойствие, уверенность и тот же взгляд, что когда-то заставлял её сердце биться чаще. Никита заметил, как она на секунду задумалась, и наклонился ближе. — Устала? — Нет… просто голова гудит. Слишком много нового за день. Они вышли из кинотеатра, на улицу, где воздух пах бензином и жареными каштанами. Лена накинула капюшон, ветер трепал волосы, и вдруг стало немного холодно. Никита остановился перед ней, застегнув на ней куртку. . — Замёрзла. — Спасибо. — Не за что. Ты просто… выглядишь, как человек, которому давно не было по-настоящему тепло. Эти слова задели неожиданно глубоко. Лена отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Они шли медленно, не спеша возвращаться к машине. Город жил своей жизнью — огни, музыка из открытых окон, смех. Всё казалось чужим и прекрасным одновременно. — Знаешь, — сказала Лена после короткой паузы, — странно быть здесь. Вроде бы Москва, но всё не то. Люди другие, воздух другой. Я всё время думаю, что вот-вот проснусь. — Может, и не стоит? — Никита взглянул на неё. — Иногда сон — лучшее, что у нас есть. Она усмехнулась, но ответить не смогла. В его голосе было что-то похожее на тоску. Когда добрались до его дома — старой, ухоженной сталинки с массивными дверями и запахом дерева в подъезде — Лена ощутила, как внутри всё сжимается. Не от страха — от предчувствия. Никита открыл дверь, пропуская её вперёд. В квартире было чисто, уютно, немного по-старомодному: книги на полках, лампа с тёплым светом, старая радиола в углу. В дальней комнате храпел Пашка. — Проходи, чувствуй себя как дома, — сказал он, снимая пальто. — Стараюсь, — тихо ответила она. Он поставил чайник, достал кружки. В кухне пахло корицей и мятой. Лена стояла у окна, смотрела на город. Свет фонарей отражался в стекле, и между огней ей на секунду показалось — за её спиной стоит Сергей. Та же фигура, тот же взгляд, только теперь — в другом человеке. — Всё в порядке? — Никита подошёл ближе. Она повернулась, едва улыбнувшись. — Да. Просто… дежавю. Он кивнул, не расспрашивая. Чайник зашипел. Никита разлил по кружкам, сел напротив. Тишина растянулась, но не была неловкой. Просто мир вокруг, наконец, позволил им замолчать. Лена обхватила чашку ладонями, грея пальцы. — Знаешь, Никита… ты чем-то напоминаешь одного человека. Он поднял бровь. — Хорошего? — Не знаю. Того, кто… оставил след. Который еще долго будет болеть. Следующим утром они стояли в аэропорту. У каждого в руках — паспорт, за спиной — рюкзак с вещами. Поездка задумывалась короткой, да и собирать было особенно нечего. Пара смен одежды, документы — и ничего из прошлой жизни. Никита подкупал своей уверенностью. От него исходило спокойствие, будто в любой ситуации он знал, что делать. Лена чувствовала рядом с ним странную безопасность, тянулась ближе, стараясь не показывать этого. Он не отгонял. Наоборот — забрал у неё рюкзак, легко закинул себе на плечо, помог пройти паспортный контроль, купил кофе, стоило ей только мельком подумать об этом. Иногда казалось, что он знает её лучше, чем она сама. Будто — знал раньше. Пока Лена убирала рюкзак, Гоша, схватив сумку, опрокинул её, осыпав окружающих пассажиров дождём из презервативов. Воздух прорезал нервный смех. Лёша чуть не захлебнулся от сдерживаемого хохота, Настя покраснела до корней волос, а из-за двери кабины пилотов появилась Аня — усталая, но всё та же, с этим своим выражением вечной надежды на лице. Паша смотрел на неё, как зачарованный. Не выдержал, подошёл, что-то сказал — и всё вокруг будто растворилось для него. Лена не была из тех, кто подслушивает. Она просто села на своё место рядом с Никитой и Пашей, вытянула ноги и стала наблюдать. Люди спешили, кто-то злился, кто-то радовался. В глазах большинства читалась обычная жизнь. Но взгляд зацепился за мужчину лет пятидесяти, который сидел у окна и нервно поглядывал по сторонам. Пару раз хватал стюардессу за запястье, что-то шептал. Наверное, просто боится летать. Лена тоже боялась. Сколько себя помнила, страх у неё всегда был один и тот же — роды и самолёты. Во время учёбы в меде она всеми силами избегала практики в роддоме, а летать отказывалась до двадцати пяти, пока Олег не поставил перед фактом — путёвки в Египет уже куплены. И именно в том рейсе ей пришлось принимать роды на борту. С тех пор самолёты вызывали дрожь. Тряхнув головой, Лена отогнала воспоминание. Никита, заметив её напряжение, тихо протянул плед. — Зачем? — спросила она, машинально принимая. — Вдруг замёрзнешь. Да и спать под ним приятнее. Он осёкся, отвернулся к иллюминатору. В его голосе мелькнуло что-то неуверенное, почти знакомое. Лена нахмурилась, но не успела спросить — Паша подошёл, отвлекая разговор. Вскоре Никита достал планшет. — То, ради чего мы и летим. Видео с экспериментом Антонова. Все собрались вокруг, нависли, затаив дыхание. На экране — кадры с камеры, оборудование, вспышка света… и Антонов исчезает. Просто растворяется в воздухе. Лена ощущала, как по коже бегут мурашки. Совсем недавно всё это уже было — с ними. Два дня назад? Или вечность? Гоша фыркнул, не веря. Лёша молчал, но по глазам было видно — верит, просто боится признаться. Настя сжала подлокотник, будто от этого зависела её реальность. А у Лены перед глазами вдруг всплыло лицо Сергея. Его волосы — мягкие, пшеничные, как тёплый свет под вечер. Его дыхание у шеи. Губы, обжигающие кожу. Этого мужчину невозможно было забыть — ни молодого, ни того, что умер у неё на глазах. А потом Гоша снова открыл рот, начав привычный поток цинизма. Что всё это чушь, постановка, галлюцинация. И в какой-то момент Лена подумала, что Сергей, возможно, был прав, когда выстрелил. Вот и всё. Она начала его оправдывать. Лена, ты пропала.