Дочь Зоны

Утро началось с похорон. Под палящим солнцем пустыни, где даже ветер был горячим, они выкопали яму для доктора — того самого, что отдал жизнь, чтобы они выбрались из засады. Парни работали лопатами, пот стекал по спинам, девушки собирали сухие цветы и камни, складывая скромный холмик. Лена положила на могилу медицинский жетон, сорванный с шеи погибшего. — Спасибо, — тихо сказала она земле. Все молчали. Потом двинулись в путь — к Зоне, откуда не было дороги назад. Лена с Пашей знали это лучше других. Никита казался нервным и дёрганым: пальцы дрожали, когда он проверял оружие, взгляд метался. Лена списала это на недосып. Она вполне комфортно устроилась у него под боком ночью и проспала всю ночь. Тепло мужского тела дарило спокойствие, размеренное дыхание над ухом создавало ощущение уюта. Он ни разу не позволил себе лишнего — рука не опускалась ниже талии. Лена и не рассматривала его как объект интереса, пусть между ними и возникало едва заметное напряжение. Она списывала это на то, что на их плечи легла ответственность за этот детский сад из восемнадцатилетних, которые норовили убиться как можно скорее — и обязательно перед этим с кем-нибудь переспать. Машина поднимала облака сухой пыли, которая норовила забить лёгкие. Солнце пекло нещадно. Девушки порадовались, что в доме доктора нашли вещи его погибшей жены — в лёгких платьях было проще дышать. Через несколько часов они остановились у территории АЭС. Никита достал из сумки прибор, передал его Паше. — Мы с Антоновым доработали его, — сказал он, голос хриплый. — Всё просто. Нажимаешь — и… Воздух сгустился. Голова закружилась. Земля ушла из-под ног. Шестеро. — Никита… Где он? — Лена оглядывалась, сердце колотилось. Гоша уже паниковал, бегал по полигону, крича, что они все умрут. — Он сказал, что все ответы в планшете, — Паша вытащил его из рюкзака. Все склонились над экраном. От увиденного по спине пробежали мурашки. Дышать стало тяжело. Никита и Паша — один и тот же человек. Старше на 27 лет. Это знание расставило всё по местам. Его трепетное отношение к Лене. Его взгляды. Его молчаливая забота. Он не строил романтику — он поддерживал. Давал тепло, которого ей так не хватало после Костенко. И именно он знал её лучше всех. Дальнейшие приключения в Америке заставляли голову болеть, нервы натягиваться до предела. Нелепый священник-экзорцист с провалами в памяти, что был добр к ним, оказал помощь незнакомым людям, мальчишка Деррик — его слова вызывали мурашки, взгляд пронизывал насквозь. Он смотрел на Лену так, будто знал всё. ЕГо слова выворачивали душу наизнанку. Сколько Лена ни пыталась найти логичное объяснение — всё разбивалось о его голубые глаза, в которых стоял ужас. — Твоя жизнь — жертва, во благо Зоны. — Звучал в голове его голос все то время, что они пытались выбраться из горящего дома. Пожар, что он устроил, едва не спалив их заживо, стал последней каплей. Аня, несмотря ни на что, вытащила ребёнка из огня. Лена считала, что его лучше было оставить там, но вслух не сказала, знала, что ее осудят. Пожарные приехали быстро, но спасти мать Деррика и Огдена не смогли. Дом пожирало пламя. Лезть внутрь было бессмысленно — нашли бы только обугленные кости. А что хуже — остались бы рядом с ними. Полиция не была любезна. Грубо усадили в машину, отвезли в участок. Там уже сидели Настя, Лёша и Паша — ввязались в драку в баре, даже постреляли, но Клэр остановить не смогли, женщина оказалась хитрее. — Мы не смогли остановить Клэр, — выдохнул Паша. — Она взорвёт станцию с минуты на минуту. А нас… нас выкинет обратно. — Он не стал рассказывать Лене про фотокарточку, что видел в ее кошельке, ей и без этого здания погано. — Паш… — Гоша был на грани слёз. — На месте участка в будущем — бетонный монумент. Нас выбросит прямо в него! Перед глазами всплыл учёный, сросшийся с деревом в Припяти. Как страшно было смотреть. А теперь? Они столкнулись с одержимым ребёнком, что двигал предметы мыслью и убил мать, сами они находятся на другом конце мира, и вновь в прошлом. Прогремел взрыв. И внезапно — машина времени, лежавшая на столе у шерифа, ожила. Лена благодарила всех богов, что этот полицейский был безбожно туп и принёс им аппарат с просьбой: — Выключите эту штуку, а? Паша вырвал прибор из его рук. Они встали вплотную — стена, решётка, руки тянутся. Паша нажал кнопку. Они старались не задаваться вопросами, не думать о причинах, почему их зашвырнуло еще глубже в прошлое, на тридцать лет назад. Они живы. У них есть ещё одна попытка всё исправить. А смотреть, как Гоша вновь склоняется над планшетом, выискивая информацию, было приятно — словно всё вернулось на круги своя. Они нашли ночлег, развели костёр и свалились без сил — пережитый день вымотал их до предела. Проснувшись утром, не обнаружили Лёшу и Гошу. Пашка в панике рванул к дороге, где эти двое едва не угодили под машину. Из авто вышел священник — тот самый Огден, который через тридцать лет усадит их к себе, а после сгорит в огне. Этот Огден был молод, свеж и без провалов в памяти, что невольно наталкивало на мысль: что же с ним произошло? Ответ узнали достаточно быстро. Какой-то сумасшедший едва не снёс их на своей машине, но задел Огдена: тот хорошо приложился головой и потерял сознание. Виновник аварии не уехал далеко — его остановило ближайшее дерево, в которое он врезался. По виску незнакомца стекала струйка крови, голова лежала на руле, но пульс прощупывался. Огдена отвезли в больницу, сообщили там о втором пострадавшем, и вроде всё шло хорошо, но чувство голода, проснувшееся, стоило схлынуть адреналину, сводило с ума. Паша уболтал Лену вместе сдать кровь, ведь за донацию бесплатно кормили, а обаяние Вершинина позволило договориться на пару лишних порций. Гоша без конца ковырял планшет, едва притронувшись к еде, Лена время от времени заглядывала в экран через его плечо. — Это дата. Три части по две цифры. Что-то, что знаешь только ты. Вы… Те, кто был в изначальной реальности. Их словно обухом по голове ударили. Событие, произошедшее в их мире, но никогда не случившееся в этом. Ленины пальцы быстро набрали знакомую до боли дату — рождения, смерти отца. Файл открылся. Информация в нём подорвала доверие между Пашей и Леной. Она смотрела на него волком, не веря, что он скрывал: ему снился её отец. Каждую ночь. В кошмарах. — Я словно нахожусь в его теле… — наконец начал рассказывать он. — Мы один человек. Я слышу его мысли, и все они обращены к тебе, Лен. К дочери, которую он никогда не увидит, но та любовь… Её не описать словами. Как он ждал твоего появления… И вместе с тем злоба, что не увидел тебя. Обида на весь мир. — Прекрати. — В её глазах застыли слёзы. Они душили так сильно, что хотелось выть. Отец снился и ей — каждую ночь. Но совсем не так, как Паше. Он общался с ней, словно пытался узнать лучше, обнимал, как маленького ребёнка. А ещё звал. Без конца шептал, что ждёт дня, когда сможет увидеть её. — Мы оба его дети, — прошептала она. — Только ты носишь его смерть. А я — его жизнь. — Горло свело судорогой, Лена сглотнула слезы. — Надо понять, зачем мы здесь, и сматываться. Нас уже должно было выбросить, но мы здесь. — Здесь есть информация о детстве Клэр. Отец убил мать, девочку отправили в приют, а дальше дорожка привела её в мутную компанию. Итог вы знаете, — Гоша шерстил файлы, пытаясь найти нужное. — И что нам нужно сделать? Убить ребёнка? — невесело усмехнулась Лена, краем глаза поглядывая на Пашу: оценит ли он идею? Но тот нахмурился и недовольно посмотрел ей в глаза, осуждая такой план. Огдена выписали с переломом руки и сотрясением. Мужчина любезно пригласил их в свой дом, но ночевать компания решила в машине, не рискуя оставаться в помещении. Выкинет в настоящее — табуретка в голове застрянет, а им проблем и без того хватает. Сорокина проснулась посреди ночи: Паши рядом не оказалось. В запотевшем окне она увидела бредущего парня, а путеводной звездой ему служил яркий шар, парящий в воздухе. — Да твою же… — Стараясь не разбудить остальных, Лена выскользнула в ночь, следуя за другом. Она догнала его у соседнего дома. На почтовом ящике виднелась надпись «Мэттисон». Пашка стоял с закрытыми глазами и не реагировал на оклики. За спиной Лена услышала шаги и знакомые возмущения — хлопком двери она, видимо, разбудила остальных. Оценив ситуацию, Лёха ловко зарядил Паше по лицу, выдергивая его из пограничного состояния между реальностью и сном. Пока Вершинин пытался осознать, что происходит, ночную тишину прорезал женский крик. — Я видел Костенко! Это он на них напал! — Парень рванул к дому, как герой врываясь в него навстречу неизвестности. — Геройствуешь ты, а зашивать тебя мне! — Лена не могла поверить, что к своей жизни можно относиться так безрассудно, но последовала за ним, не желая оставлять этого идиота одного. Помирать так вместе. Желательно с музыкой. Костенко в доме не было. Зато был тот сумасшедший незнакомец, который утром сбил Огдена, сейчас размахивал топором, пытаясь зарубить свою жену. Лёша с Пашей попытались окружить его, забрать оружие из рук, но психи в активной фазе были слишком сильны и агрессивны. Сердце Лены пропустило удар, когда мужчина занёс топор над Пашиной головой, готовый обрушить его со всей силой. Она в ужасе дернулась в их сторону, словно пытаясь остановить время. «Такое я не зашью», — промелькнуло в мыслях. А через долю секунды мужчину выбросило из окна. Воздух вокруг пошёл знакомой рябью, дышать стало тяжело — и вот они, обессиленные, лежат на полу пустого дома, тяжело дыша, словно вынырнули из-под воды. Пашкины нервы сдали первыми. Он вырвался из Аниных рук, выхватил машину времени и с рыком швырнул её о землю перед домом. Раз. Ещё раз. И ещё. Остервенело, вкладывая в каждый удар всю боль, что скопилась в нём за эти безумные дни. Металл хрустнул, пластик разлетелся осколками, и в тишине остался только глухой стук сердца. Всего две недели назад они сидели дома, пили чай из кружек с трещинами и знать не знали ни о какой Клэр, ни о Костенко, ни о перемещениях во времени. Припять казалась просто заброшенным городом-призраком в старом документальном фильме, в который они и не думали ехать. А теперь… Теперь он смотрел на обломки прибора, и горло душили слёзы. Они не знали, где они. В каком времени. В какой вселенной. Не знали ничего. И больше не смогут вернуться. Исправить. Вернуть. Рядом, скрипнув тормозами, остановилась машина. Из неё вышла женщина — Клэр. Улыбчивая, приветливая, с морщинками в уголках глаз, которые говорили: ей уже за пятьдесят. Волосы собраны в аккуратный пучок, на плече — лёгкая сумка, в руках — ключи. — Не подскажите, сколько лет этому дому? — дрожащим голосом спросила Аня, боясь услышать ответ. Клэр посмотрела на старый дом, потом на них — растрёпанных, грязных, с глазами, в которых ещё не погас ужас. Сердце Ани сделало кульбит. Две тысячи тринадцатый. Они вернулись. В своё время. Но остальное… остальное не сходилось. — А… консульство Советского Союза где? — выдохнула она. Клэр удивлённо подняла бровь. — Какой Союз? Его нет с девяносто первого. Вы про Россию? Их Россия. Дорога в посольство была долгой. Паша судорожно пытался придумать хоть одну правдоподобную причину, как группа русских студентов оказалась на другом материке без документов, паспортов, денег. В голову лезла только банальщина: ограбление, потеря памяти, амнезия. Плевать. Главное — чтобы поверили. Главное — домой. Их допрашивали долго. Сначала по отдельности — в тесных комнатах с тусклым светом и запахом кофе. Потом вместе. Задавали одни и те же вопросы, кругами. Имена, даты рождения, адреса. Ничего больше. В итоге заперли в зале ожидания — с холодной плиткой под ногами. Даже поспать было негде. Лена с Пашей рухнули на пол, прижались друг к другу спиной к спине. Впервые за всё время — выдохнули. — Мы дома, — прошептала она. — Дома, — эхом отозвался он. Всё будет хорошо. Следующим утром их разбудил звук открывающейся двери. Тяжёлый, металлический. В сопровождении двух мужчин в форме вошёл человек в синем костюме. Усталый. С знакомым шрамом над бровью. С криком «Не подходи!» Паша схватил стеклянную бутылку с водой, стоявшую на подоконнике, и разбил её о стену. Осколки брызнули во все стороны. Он встал в стойку, готовый броситься. Перед ними стоял Костенко. Живой. Здоровый. В галстуке. С живыми глазами. Он скользнул взглядом по всем — Лёша, Гоша, Аня, Лена — и задержался на ней. Та выглядывала из-за Пашкиной спины, со слезами на глазах, не веря. Костенко дёрнул головой. Руки легли на узел галстука, ослабляя его. Голос — хриплый, будто не спал неделю. — Лена?