Ноктюрн для двоих

Чонгук исчез. Перестал выходить на работу, не отвечал на сообщения. Сначала в офисе шептались о внезапном переводе или семейных обстоятельствах. Но через три дня шепот сменился многозначительными взглядами, брошенными в спину Тэхена. «Бросил», — читалось в них. «Наигрался и бросил.» Квартира, так недолго дышавшая чужим присутствием, снова захлебнулась тишиной. Она звенела в ушах, давила на виски, становилась физической болью. Тэхен почти не спал. По ночам ему мерещилась знакомая тень под окном, но, подбегая к подоконнику, он видел лишь пустой тротуар, промокший под одиноким фонарем. Может, он и не такой маньяк? — эта слабая надежда тлела в темноте, лишь сильнее обжигая изнутри. В пятницу гастрит скрутил его прямо в офисе, застав за рабочим столом. К вечеру он уже лежал на холодном кафеле в ванной, его рвало желчью, и мир сузился до белой плитки и спазмов в животе. Утром на пороге он нашел коробку с дорогими японскими таблетками. Без записки. Послание было яснее любых слов: «Я знаю, что ты страдаешь. Я все вижу. И я все еще здесь». Он сжал коробку в руке, костяшки побелели. Он долго гипнотизировал мусорное ведро, но выбросить лекарства так и не смог. В воскресенье, сходя с ума в четырех стенах, он пошел в ближайший парк. Пасмурная серость вскоре сменилась колючей моросью. Он забежал в круглосуточный магазин переждать и купить кефира — больше ничего не лезло в горло. На выходе с пакетом в руке он замер. Небо не плакало — оно рухнуло. Его вспоротое брюхо разверзлось, и ливень хлестнул по асфальту сплошной стеной. Тэхен стоял под козырьком, зачарованный грозовыми раскатами, гремевшими, как канонада. Очередная молния, сиреневая и живая, рассекла небосвод прямо над головой. Он инстинктивно зажмурился, вжимаясь в стену, пока гром перекатывался по улице, сотрясая стекла. Когда он открыл глаза, над его головой возник зонт — черный, огромный, впитавший в себя весь свет ночи. Он обернулся. Чонгук стоял сзади. Бледный, с синевой под глазами, но по-прежнему неотразимый в своей проклятой красоте. Капли дождя застревали в его ресницах. — Пойдемте, сонбэ-ним, вы промокнете, — его голос был хриплым, будто за эту неделю он не произнёс ни слова. Ощущение сюрреализма множили грозовые перекаты, штурмующие его барабанные перепонки. Они шли всю дорогу в гробовом молчании, под аккомпанемент хлещущего дождя. У подъезда Чонгук остановился. — Вы все еще боитесь меня? — спросил он, глядя куда-то мимо Тэхена, в мокрый вечерний сумрак. Тэхен смотрел на его профиль, на влажные волны прядей, и не находил ответа. Ужас мешался с облегчением, ненависть — с тоской. — Я не знаю, — честно выдохнул он, и это было единственной правдой. Чонгук кивнул, как будто этого было достаточно. — Я буду ждать. Я всегда буду рядом. Он развернулся и ушел под дождь, оставив Тэхена с пакетом кефира и с разорванным на части сердцем.

***

На следующий день после работы, когда Тэхен, сгорбленный под тяжестью бессонной ночи, открывал свою машину на подземной парковке, к нему тихо приблизился немолодой, но безупречно одетый мужчина. Его шаги гулко отдавались эхом по безжизненному бетону. — Ким Тэхен-сси? Мне нужно с вами поговорить. Поедемте. Голос был бархатным, но в нем не оставалось места для возражений. Председатель Чон. Тэхен был настолько измотан, что просто кивнул, позволив слуге открыть дверь лимузина. Ночь в Сеуле была не черной, а грязно-лиловой, прошитой молочно-белыми шрамами неоновых реклам. Водитель вел лимузин бесшумно, как призрак, скользя по мокрому асфальту. Тэхен сидел на заднем сиденье, чувствуя себя не пассажиром, а грузом, который куда-то везут. — Чонгук — мой сын, — начал Председатель, не глядя на него. — Он много о вас рассказывал. Говорит, вы высококлассный специалист и оказали ему неоценимую поддержку в период адаптации. — Он сделал паузу, выверенную как удар скальпеля. — Премного благодарен. Тэхен молчал, глядя на свое отражение в тонированном стекле — бледное, с синяками под глазами. — Большой бизнес — это джунгли, — продолжил отец. — Чтобы выжить, нужна сталь в жилах. Мне был нужен наследник, на которого не действуют чужие феромоны, но который может диктовать свою волю другим. Суперальфа. Так я его и… сконструировал. Суррогатная мать — женщина-альфа, редкий артефакт, её было трудно отыскать, но я справился. Лучшие гены. Лучшие университеты. Он повернулся к Тэхену, и его глаза были холодными, как гранит. — Я хотел создать идеального преемника. Но я не рассчитал. Я вырастил хищника, который не знает границ. — председатель Чон взял трагическую паузу. — Как суперальфа, Чонгук несет на себе огромную ответственность перед семьей и компанией. Однако иногда он… увлекается. Находит интересные проекты, необычных людей… Как бета, вы, наверное, не до конца понимаете этот груз инстинктов, который несут альфы. Для них связь — это не только эмоции, это биология, импульс. Но он проходит… Тэхен сжал кулаки, чувствуя, как старые раны ноют в такт этим словам. — Я знаю, что между вами случилась связь. Но вы испугались. И не зря. — голос Председателя стал тише, почти отеческим. — Он вас разрушает, молодой человек. Я вижу это по вашему лицу. Он не умеет любить, он умеет только потреблять. Вы думаете, он сейчас страдает? Нет. Он ждет, когда вы сломаетесь окончательно. Это его природа. А вы… что у вас останется, когда он закончит? Он положил на сиденье тонкую папку. — Вот билет в Сингапур. Сегодня ночью. Виза оформлена. Вот контракт — руководящая должность в нашем азиатском филиале. Втрое больше вашей текущей зарплаты. Это не взятка. Это реабилитация. Шанс собрать себя заново в месте, где о вас никто ничего не знает. Забудьте его, пока не стало слишком поздно. Они не ехали в аэропорт. Они ехали на частную вертолетную площадку на окраине города. План был прост и циничен: избежать наземного движения, добраться до Инчхона и на готовом частном джете — в Сингапур. «Чистый лист», как выразился Председатель. Тэхен смотрел в окно. Его отражение наслаивалось на огни города, создавая призрачный двойник. Он должен был чувствовать страх. Панику. А чувствовал лишь ледяное оцепенение. Бегство казалось логичным. Но логика была врагом его сердца. Лимузин свернул на пустынную дорогу, ведущую к частному ангару. Вертолет был маленькой, черной стрекозой, готовой унести его из этой жизни. Председатель лично открыл ему дверь. — Всего несколько часов, и вы будете в безопасности. Именно в этот момент из темноты ангара, из-за тени вертолета, возникла другая тень. Высокая, подтянутая. Чонгук. Он не бежал. Он вышел на свет, и его лицо было не искажено яростью, а странно спокойно. Слишком спокойно. Это спокойствие было страшнее любого крика. — Отец, — его голос был тихим, но резал ночь, как проволока. — Ты всегда недооценивал мою предусмотрительность. И мои чувства. Его взгляд упал на Тэхена. И в нем не было упрека — лишь глубокая, бездонная боль. — Я же говорил… Для меня нет запертых дверей. Особенно, когда речь идет о тебе. Водитель и пилот бросились к нему. Чонгук лишь безучастно скользнул по ним взглядом. Ни звука. Но оба мужчины вдруг застыли, схватились за виски и рухнули на бетон, как марионетки с обрезанными нитями. Воздух сгустился, став тяжелым и сладким, как запах смерти. Председатель попытался встать между ними. — Чонгук, опомнись! Это похищение! Чонгук рассмеялся. Коротко, беззвучно. — Похищение? Я забираю то, что принадлежит мне по праву. И что, как я думал, отдало себя мне добровольно. Председатель Чон побледнел, отшатнувшись. — Ты… сумасшедший… — Нет. Свободный, — голос Чонгука резал сталью. — Я не буду твоим орудием. И не буду жить по твоим правилам. Он подошел к Тэхену вплотную, заслоняя его от отца. — Ты хотел убежать? — он спросил так тихо, что услышать это мог только Тэхен. — От меня? После всего? Его уродливая холодная маска дала трещину. В его глазах, в его голосе, прорвалась настоящая, сырая, неуместная уязвимость. — Я… я построил для нас все. Каждую деталь. А ты… ты просто сел в машину и уехал. Это не была игра. Это была рана, обнаженная до мяса. Он был ранен не попыткой бегства, а самим фактом, что Тэхен мог захотеть исчезнуть. Тэхен смотрел на него — на монстра, сына, юношу. На два бесчувственных тела на земле и на отца, который создал это чудовище. Он стоял на краю, и пропасть зияла под ногами. Но по ту сторону была лишь пустота, которую он уже не мог вынести. — Нет, — тихо выдохнул он. Чонгук резко кивнул, его пальцы сомкнулись на запястье Тэхена не как железные кандалы, а как якорь, спасающий от утопления. Он поволок его к своей машине, бросив через плечо: — Тронешь его — и твоя империя станет памятником твоей жадности. Это не угроза. Это — эпилог. Машина мчалась по ночной трассе, увозя их от прочь от ангара. Тэхен смотрел на темное стекло, в котором отражалось бледное, отрешенное лицо Чонгука. — Как ты нашел меня? — его голос прозвучал глухо, будто из другого измерения. — Приложение в твоем телефоне, — так же ровно ответил Чонгук, его пальцы по-хозяйски лежали на руле. — Я так и думал. Он не удалил его. Не из лени. Он оставил его как спасательный круг, брошенный в бурное море его одиночества. Как открытую дверь в ту самую клетку, из которой он так отчаянно пытался вырваться. Он не знал, что скрывается за этим ангельским профилем. Быть может, патологический лжец. Психопат, для которого он — лишь временный каприз, игрушка, которую сломают и выбросят. Если это случится, он не будет невинной жертвой. Он будет соучастником, добровольно подписавшим свой приговор. — Куда мы едем? — Домой. — Чонгук одной рукой наклонил дефлектор печки, направив поток теплого воздуха на Тэхена. Жест был простым, почти бытовым, но от этого — еще более всепоглощающим. Тэхен откинул голову на подголовник и закрыл глаза. За темным стеклом проносились вельветовые тени, шуршание шин сливалось с гулом мотора в приглушенную, гипнотическую музыку. Это был их ноктюрн. Написанный на ночном асфальте, в минорной тональности одержимости и тоски. И пока машина несла их в неизвестность, Тэхен понимал: он выбрал не свет. Он выбрал тьму. Но впервые за долгие годы эта тьма была не пустой. Она была наполнена дыханием другого человека, теплом его руки на руле, шепотом его имени в такт стуку сердца. Это был его яд. Его болезнь. Его падение. И его единственное спасение.