Отношения на неделю

Обещание Банни не было пустым звуком. На следующее утро он, свежий и собранный, с видом полнейшего безразличия, вытащил Исаги из постели и повез на тренировочную базу «Барсы». Для Исаги это было подобно попаданию в святилище. Воздух, пропитанный потом и историей, идеально подстриженные газоны, отточенные движения юных талантов — всё это заставляло его сердце биться чаще. Но самым шокирующим было то, как здесь относились к Банни. Не как к восходящей звезде, а как к божеству. С ним говорили почтительно, пожилые тренеры хлопали его по плечу с особым уважением, а молодые игроки провожали его взглядами, полными зависти и обожания. Банни парировал всё это с холодной, почти надменной легкостью. Он провел для Исаги краткую экскурсию, его комментарии были резки и точны. «Смотри на этого, — кивал он на стройного полузащитника. — Техника блестящая, но голова пустая. Боится решительных действий. Как и ты вчера на пляже». Исаги вздрогнул от неожиданности. Банни говорил о футболе, но каждый укол касался их личной ночи. Он показал ему «Камп Ноу». Стоя в центре пустого стадиона, поднимающегося к небу гигантскими ступенями, Исаги почувствовал себя муравьем. Это был храм, и он понимал, почему Банни, выросший в этих стенах, стал таким — одновременно богом и пленником этого места. «Что ты чувствуешь, когда выходишь сюда?» — тихо спросил Исаги. Банни, руки в карманах, смотрел на пустые ворота. «Ничего.Просто работа. Трава, мяч, шум. А что должен чувствовать?» Это была ложь. Исаги видел, как напряглись его плечи. Он чувствовал всё, слишком много, и потому научился отключать все чувства, превратившись в идеальную футбольную машину. Их ночь была криком этой запертой внутри боли. Вечером они снова оказались в баре у моря. На этот раз Банни пил больше, и маска холодности начала трескаться. К ним подошла пара поклонниц — смеющиеся, уверенные в себе испанки. Одна из них, темноволосая и яркая, без стеснения положила руку на предплечье Банни, что-то говоря ему на испанском с соблазнительной улыбкой. Исаги, сидя в стороне, почувствовал укол ревности, острой и неожиданной. Он не имел на Банни никаких прав, их связь была следствием пари, сексом без обязательств. Но видеть, как кто-то другой прикасается к нему так легко, видя лишь звезду, а не того израненного человека из прошлой ночи, было невыносимо. Банни ответил девушке что-то короткое и резкое. Его тон был ледяным. Девушка, смущенно хмурясь, отошла. «Что ты ей сказал?» — спросил Исаги, когда они снова остались одни. «Что я не один», — отрезал Банни, отхлебывая пиво. Его взгляд упал на Исаги, и в нем мелькнула знакомая искра — темная, собственническая. «Ты ревнуешь, японец?» «Нет», — поспешно ответил Исаги, отводя взгляд. «Врешь, как и всегда», — Банни усмехнулся, но в его улыбке не было злобы. Была усталость. «Расслабься. Она просто фанатка. Их много. Они хотят кусочек славы, кусочек мифа. Они не видят…» Он не договорил, снова уставившись в окно на темнеющее море. «Не видят чего?» — тихо спросил Исаги. «Что внутри пусто. Или сгнило. И когда я вижу кого-то вроде тебя, кто все еще может гореть… Мне хочется либо раздавить этот огонь, либо… украсть его для себя». Он повернулся к Исаги, и его выражение лица было серьезным. «Пойдем». На этот раз в апартаментах Банни не было места для нерешительности. Как только дверь закрылась, он прижал Исаги к стене, его тело было напряженным и требовательным. «Ты смотрел на меня сегодня на стадионе такими голодными глазами, — прошептал он ему в губы, его дыхание пахло хмелем и горечью. — Как будто я твой ответ на все вопросы. Перестань. Я не ответ. Я — ебаная пропасть». «Я знаю», — выдохнул Исаги, его руки сами потянулись к Банни, цепляясь за его куртку. Он не понимал, что между ними происходило, но он больше не мог отрицать эту тягу. «Я все равно хочу…» Это признание, кажется, сломало последние преграды в Банни. Его поцелуй был не просто властным, он был отчаянным. Как будто он искал в Исаги не просто тело, а спасение, которого не мог найти ни в футболе, ни в славе. Он стащил с Исаги одежду, его прикосновения были грубыми, почти жестокими, оставляя на клеен следы. Он не ласкал, а помечал. Когда его пальцы проникли в него, готовя его, Исаги вскрикнул — на этот раз не только от боли, но и от нарастающего возбуждения. «Скажи, что ты хочешь этого», — приказал Банни, его голос был низким и хриплым у самого уха Исаги. «Я… я хочу», — с трудом выдавил Исаги, его разум плыл. «Не так. Скажи: «Банни, пожалуйста…»» Унижение заставляло кровь приливать к лицу, но и возбуждало еще сильнее. «Банни… пожалуйста». Он вошел в него одним резким, точным движением, заполнив его полностью. Исаги закричал, впиваясь ногтями ему в спину. Это было больно, тесно, невыносимо. Но когда Банни начал двигаться, устанавливая безжалостный ритм, боль стала смешиваться с волнами порочного удовольствия. Банни смотрел на него, его зеленые глаза сияли с мрачной интенсивностью, следя за каждой эмоцией на его лице. «Вот видишь, — он прошептал, вгоняя в него себя с каждым движением глубже. — Никакого огня. Никакой страсти. Только это. Только плоть и похоть. Проще, да?» Но Исаги качал головой, слезы катились по его вискам. Это не было проще. Это было сложнее, потому что в этой животной близости он чувствовал больше Банни, чем когда-либо видели его фанаты или тренеры. Он чувствовал его одиночество, его ярость, его страх. Когда Банни кончил, он не задержался внутри, а сразу отошел, как и в прошлый раз. Но на этот раз, когда Исаги, дрожа, попытался встать, Банни остановил его, положив руку на его плечо. «Останься», — сказал он, и его голос звучал не как приказ, а как просьба. Сломанная и тихая. Он не стал обнимать его или говорить ласковые слова. Он просто лег рядом на спину, и они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит океан. Их руки почти соприкасались. «Завтра, — снова сказал Банни, глядя в потолок. — Мы поедем на север. Там есть пляж… более уединенный. Мы можем… погонять мяч». Исаги закрыл глаза. Это не было прощением. Это не была любовью. Это была война, перемирие, рана и какая-то странная, исковерканная забота, выраженная на единственном языке, который они оба понимали — языке футбола и боли. «Хорошо, — тихо ответил Исаги. — Я буду ждать». И впервые за эти двое суток он почувствовал, как в его груди, рядом с болью и смятением, теплится крошечный, хрупкий огонек надежды.