hot papaya rules

Гран-при США, 2025 Раскаленный асфальт Остина плавился под безжалостным техасским солнцем, источая густой, смолянистый аромат гудрона. Воздух был сухим, пропитанным насквозь запахом копченой говяжьей грудинки из ближайших фуд-траков, дешевого американского лагеря и пыльной, выжженной травы. Здесь не было места приторной сладости орхидей Сингапура или соленой свежести Монако. Здесь, в сердце Техаса, воздух пах грубой силой, напором и готовностью идти до конца. Именно здесь, на широком, как обещание, и коварном, как предательство, первом повороте "Трассы Америк", их хрупкий, выстроенный на секретах мир не просто треснул. Его разорвало на куски. Старт спринта. Адреналин бил в виски тяжелым, глухим басом. Ландо, стартовавший вторым, видел перед собой только одну цель — заднее антикрыло машины Ферстаппена. Макс, как и ожидалось, мастерски перекрыл ему траекторию, и Ландо пришлось уйти на внешний радиус, теряя драгоценные доли секунды. Краем глаза, оранжевым размытым пятном, он заметил, как справа, по внутреннему радиусу, проскальзывает второй «Макларен». Оскар. Хитрый засранец. Ландо мгновенно просчитал его замысел: войти в поворот раньше, поравняться и за счет лучшего разгона выйти вперед. Классический, красивый, бесячий маневр. А потом мир превратился в хаос из карбона и гравия. Ландо не видел, что произошло позади. Не видел, как Алонсо с Хюлькенбергом тоже пытались втиснуться внутрь, как Нико оказался зажат в сэндвиче, как его болид, потеряв управление, ударил машину Оскара. Он почувствовал только результат этого хаоса. Машину Пиастри, как бильярдный шар, отбросило прямо в него. Удар был глухим. Его собственный «Макларен» дернулся, словно раненый зверь, потерял управление и заскользил по гравию, увлекая за собой и машину напарника. Мгновение невесомости. Противный, скрежещущий звук. И тишина. Оглушительная, абсолютная тишина в шлеме, нарушаемая лишь его собственным, сбившимся дыханием. Мы оба. Мы оба сошли. Они вылезли из разбитых машин. Два бесполезных белых пятна на фоне серого гравия и травы. Они стояли в нескольких метрах друг от друга, пока мимо, за машиной безопасности, вереницей проносился остальной пелотон. Ландо смотрел на свой разбитый болид, но боковым зрением видел, как Оскар с силой сжимает кулаки в перчатках, видел, как напряжена его шея. В воздухе пахло не только неудачей, но и их общей, тихой яростью. Унизительные интервью, которые последовали, были пыткой. "Гоночный инцидент", "такое бывает на первом круге". А когда журналист спросил, что он чувствует по поводу потерянных командой очков, Ландо выдавил из себя стандартное: "Это огромное разочарование для всех нас". Каждое слово на вкус было как пепел. Ландо говорил заученные, пустые слова, чувствуя, как сводит скулы от необходимости улыбаться. Они старательно избегали друг друга в медиа-зоне, но в узком коридоре, ведущем обратно в паддок, их пути пересеклись. Глаза встретились всего на долю секунды. В этом взгляде было все. Общее поражение. Общая злость. И общее, темное, греховное знание. Правило двойного схода. «Утешаем друг друга. По очереди». Моторхоум «Макларен» встретил их гулкой, неестественной тишиной. Снаружи, на трассе, продолжалась гонка, и ее приглушенный, далекий рев доносился сюда, как шум прибоя. Там, в боксах, у десятков мониторов, кипела жизнь — инженеры и механики, прикованные к экранам, анализировали чужую борьбу. Но здесь, в прохладных, кондиционированных коридорах, было почти пусто. Лишь несколько сотрудников из отдела гостеприимства, убиравшие посуду после гостей, бросали на них быстрые, сочувствующие взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Они были призраками на этом празднике жизни, двумя неудачниками, выбывшими из игры еще до ее начала. Ландо шел в нескольких шагах позади Оскара, как тень. Он не знал, куда они идут. Ландо просто следовал за ним, ведомый слепым инстинктом. Адреналин от аварии все еще не отпустил, он смешивался в крови с унижением и темным, липким предвкушением. Каждый удар сердца отдавался в ушах. Ладони внутри перчаток, которые он так и не снял, вспотели. Он хотел этого. Боже, как же он хотел этого. Не ночью, не в отеле. А здесь и сейчас. Чтобы выжечь из памяти скрежет карбона, сочувствующие взгляды и вкус собственного поражения. Проходя мимо неприметного бокового ответвления, ведущего к физиокабинетам, Оскар резко затормозил. Идея была внезапной, иррациональной, продиктованной чистым инстинктом. Рискованной. И от этого — невероятно притягательной. Обернувшись, он встретился взглядом с Ландо. Во взгляде Оскара не было вопроса. Был приказ. Он едва заметно кивнул в сторону темного коридора. Ландо на секунду замер. Моторхоум. Не отель. Здесь. Сейчас. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с новой, бешеной силой. Это было безумием. И он, не раздумывая, шагнул за ним. Это то, в чем он сейчас нуждался. Они вошли в тихий, малоиспользуемый коридор. Здесь было темнее, пахло медикаментами и стерильностью, а гул с трассы почти не доносился. Оскар остановился у первой же двери, с табличкой "Physio Room 2". Не оглядываясь, зная, что Ландо стоит прямо за его спиной, он толкнул дверь и скользнул внутрь. Ландо шагнул следом. Щелчок замка прозвучал оглушительно. Тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции, была почти физически ощутимой. Комната была довольно небольшой: широкий массажный стол, покрытый гладкой, прохладной на вид искусственной кожей, пара бездушных тренажеров у стены и белый медицинский шкафчик. Свет от люминесцентных ламп был безжалостным, выбеливая цвета, подчеркивая каждую каплю пота на их лицах, каждую складку на грязных от пыли комбинезонах. Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Адреналин, не нашедший выхода на трассе, искал выход здесь. Он вибрировал в воздухе, делая его плотным. Ландо чувствовал его на языке, как привкус металла. Он видел, как вздымается и опадает грудь Оскара, видел, как подрагивают мышцы на его челюсти. Они были как два хищника, запертые в одной клетке, не знающие, бросятся ли они друг на друга в ярости или в порочной страсти. Ландо был зол. На Хюлькенберга, на дурацкую ситуацию, на себя. Однако больше этой злости, он хотел его. Оскара. Кажется, он хотел его с той самой секунды, как их машины столкнулись. Эта потребность была иррациональной, неправильной и абсолютно всепоглощающей. Но Ландо молчал. Он чувствовал, что сейчас не его очередь требовать. Оскар медленно, почти лениво, снял с рук перчатки и бросил их на пол. Потом шагнул в сторону Ландо. — Ты в порядке? — его голос был низким, хриплым. — Цел, — так же коротко ответил Ландо. — Это хорошо, — кивнул Оскар. Его взгляд скользнул по лицу Ландо, затем опустился ниже. — Потому что я, кажется, нет. Оскар сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Он не стал больше ничего говорить. Вместо этого его пальцы, все еще слегка дрожащие от адреналина, легонько коснулись груди Ландо, прямо над сердцем, а затем медленно, почти мучительно, нашли собачку молнии на его гоночном комбинезоне. Звук расходящихся зубцов в этой стерильной тишине был непристойно громким, как крик. Оскар тянул молнию вниз, не отрывая взгляда от глаз Ландо, и с каждым сантиметром, обнажавшим пропитанную потом ткань, воздух между ними становился все гуще. — Сними, — голос Оскара был хриплым, почти срывающимся шепотом. Ландо подчинился. Его руки, слегка дрожа, быстро стянули с себя комбинезон и остальную одежду. Бросив её к ногам тяжелой, неуклюжей грудой. — Мы оба сошли, — продолжил Оскар, и его голос, до этого ровный, теперь был наполнен бархатными, низкими нотками, от которых по спине Ландо пробежали мурашки. — Правила требуют справедливости. Двойное поражение. Двойная награда. Не против, если начну я? Его рука легла на поясницу Ландо, горячая ладонь на прохладной коже. Легким, но властным толчком он направил его к массажному столу. — Обопрись, — прошептал он ему на ухо, его губы почти коснулись мочки. Ландо подчинился. Он положил руки на кушетку, опираясь так, что его торс лежал на прохладной коже, а ноги оставались на полу, согнутые в коленях для устойчивости. Он слышал, как Оскар открывает дверцу шкафчика, слышал тихий стеклянный стук. Это было спонтанно. Неподготовленно. И от этого в тысячу раз возбуждающе. Он вернулся с большим пластиковым флаконом массажного масла в руках. Обычное, без запаха, из арсенала физиотерапевта. Оскар открутил крышку и, прежде чем что-либо сделать, наклонился к самому уху Ландо. — Я зол, Ландо, — прошептал он, и его горячее дыхание обожгло кожу. — Я теряю важные очки в чемпионате. Ты теряешь свои очки. До конца сезона осталось всего ничего, а между нами на трассе происходит какая-то херня. И знаешь что? Мне плевать. Сейчас мне на все плевать. Кроме этого. Холодное, скользкое масло полилось прямо на его спину, и Ландо вздрогнул от неожиданности и контраста температур. Руки Оскара спустились ниже, к ягодицам, и без предупреждения властно раздвинули их. Ландо ахнул, когда еще одна щедрая порция масла полилась прямо между ними, стекая вниз по бедрам. — Тихо, — прошептал Оскар. — Сейчас ты полностью в моем распоряжении. И у нас, к сожалению, не так много времени. Ландо услышал, как за спиной шуршит ткань — Оскар быстро стянул с себя одежду, оставаясь абсолютно голым. Спустя мгновение, он почувствовал, как Оскар пристроился сзади. А потом — как горячая, твердая головка его члена, обильно смазанная, прижалась к его входу. — Расслабься для меня, Ландо, — голос Оскара был гипнотическим, властным. — Откройся. И Ландо, злой, до дрожи возбужденный, подчинился. Он выдохнул, и в следующую секунду почувствовал, как Оскар медленно, но неумолимо входит в него. Первые толчки Оскара были медленными, почти медитативными. Он не спешил, словно давая Ландо возможность заново запомнить это ощущение, которое его тело почти забыло за эти недели. Каждое движение было глубоким, выверенным. Ландо чувствовал, как его внутренности сжимаются и разжимаются вокруг чужой плоти, как мышцы, сначала напряженные, постепенно сдаются, принимая этот ритм. Он положил голову на сложенные руки, его лоб прижимался к прохладной, пахнущей антисептиком коже кушетки. Разум был пуст. Были только эти нереальные ощущения. Запах мятной мази. Холод искусственной кожи под щекой. Жар тела Оскара за спиной. Скольжение члена внутри него. И этот ритм. Неумолимый, гипнотический, как стук маятника. Но затем что-то изменилось. Ландо почувствовал, как напрягся Оскар, как дыхание стало глубже. Медлительность ушла, сменившись нарастающей страстью. Толчки стали быстрее, жестче, увереннее. Оскар больше не давал ему привыкнуть, а начал брать свое. Он двигался с той самой безжалостной точностью, с которой проходил апексы на трассе. Казалось, за это время он изучил тело Ландо лучше, чем карты телеметрии. Он знал, где находится та самая точка, которая заставляет Ландо терять контроль. Он знал, под каким углом нужно войти, с какой силой надавить, чтобы выбить из него не просто стон, а душу. И он возвращался к этой точке снова и снова, с методичностью и упорством чемпиона, идущего к своей цели. Ландо застонал, его голос был глухим, утонувшим в сгибе его локтя. Разум, до этого абсолютно пустой, взорвался фейерверком ощущений. Это было не похоже на Баку, где он был якорем для чужой ярости. Это было не похоже на Зандворт, где он был объектом нежной заботы. Это было что-то новое. Это была чистая похоть, смешанная с глубоким знанием друг друга. Унизительная и восхитительная близость. Оскар наклонился ниже. Его горячее дыхание коснулось спины Ландо, и тот вздрогнул. Ладони Оскара скользнули со спины на его бока, пальцы сжимали кожу, оставляя красные следы. — Вот так, — прорычал Оскар ему на ухо, его голос был низким, хриплым. — Чувствуешь? Он провел языком по ушной раковине Ландо, а затем его губы оставили на шее серию коротких, ленивых и влажных поцелуев, спускаясь к плечу. Ландо замычал, его тело выгнулось навстречу этим прикосновениям. И тогда Оскар легонько прикусил кожу на его плече, не больно, но ощутимо. — Ты зависим от этого, да, Норрис? — прошептал он, его бедра не сбавляли темпа, вбиваясь в податливое тело. — Признайся. Ты ждал этого. Ландо не мог говорить. Он мог только кивать, судорожно вдыхая воздух. Да. Да, он ждал. Блять, он ждал этого момента, как наркоман ждал дозы. Он был зависим. От этого ощущения, от этой власти, от этого человека. Его тело билось в агонии приближающегося оргазма. Он чувствовал, как напряжение скручивалось в тугой узел внизу живота, как все его существо сжималось в одну точку, готовясь взорваться. Оскар тоже почувствовал это. Он сменил ритм, его толчки стали короче, быстрее, добивая его, не давая ни единого шанса на спасение. Ландо кончил с громким, сдавленным криком в кулак, его семя испачкало холодную кожу массажного стола. Тело обмякло, затряслось в мелких, затухающих конвульсиях. И почти в тот же миг он почувствовал, как Оскар, с глубоким, гортанным стоном, достиг своего пика. Он замер на мгновение, вбившись в него до самого основания, а затем резко вышел и его горячая сперма рвано полилась на спину Ландо, стекая по пояснице и ягодицам. Это было постыдно. Но невероятно возбуждающе. Ландо почувствовал легкое сожаление, что это тепло не внутри него, но тут же отогнал эту мысль, упиваясь моментом. Оскар рухнул на Ландо всем своим весом, уткнувшись мокрым от пота лицом в его плечо, и замер, тяжело дыша. Ландо кайфовал от этой тяжести. От ощущения сильного, уставшего тела напарника на своей спине. Он чувствовал, как сердце Оскара бешено колотилось, отдаваясь в его собственную грудную клетку. В этой позе, в этой тишине, нарушаемой лишь далеким ревом моторов, они были единым целым. Прошла минута, или, может, целая вечность. Дыхание Оскара постепенно выравнивалось. И тогда Ландо почувствовал легкое, почти невесомое прикосновение к своим волосам. Рука Оскара, медленно, почти лениво, скользнула вверх. Его пальцы, длинные и сильные, зарылись в растрепанные, влажные от пота волосы Ландо на затылке, перебирая их. Медленно, задумчиво, почти бессознательно. Словно пытался запомнить их текстуру, их мягкость. Это был жест, в котором не было ни похоти, ни власти. Только чистая, неприкрытая, почти пугающая нежность. Ландо замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Его собственное сердце, только что успокоившееся, снова забилось быстрее, но уже по другой причине. Этот маленький жест одновременно пугал и давал надежду. Он явно говорил о большем. О том, о чем они оба боялись даже думать. Прикосновение длилось всего несколько секунд. А потом Оскар, очнувшись, резко убрал руку, будто обжегся. Медленно приподнялся и встал. Ландо почувствовал холод и пустоту. Времени разлеживаться не было. Оскар молча подошел к шкафчику и взял пачку влажных салфеток, которые приметил ранее. Сначала он тщательно, почти с нежностью, вытер спину и ягодицы Ландо, убирая следы их близости. Затем наспех вытер себя. Движения были деловыми, собранными, словно он приводил в порядок рабочее место после тяжелого дня. Закончив, он подобрал с пола свой комбинезон и начал одеваться. Тишина. Оглушительная, в какой-то степени даже пугающая. Ландо медленно, с усилием, перевернулся на спину и оперся на край кушетки. Всё тело гудело от приятной усталости. Он посмотрел на Оскара. Тот уже застегивал молнию, его лицо снова было непроницаемой маской. На губах играла легкая, удовлетворенная улыбка. Ландо тоже улыбнулся. В его голове всплыла неожиданная мысль и он понял, что готов рискнуть. — Ну что, — голос был хриплым от стонов, — размялся? Оскар поднял на него глаза. В них читалось легкое удивление, смешанное с настороженностью. — По нашим правилам, ты свой приз получил, — продолжил Ландо, его улыбка стала шире, наглее. Он чувствовал, как возвращается его привычная дерзость, его власть. — А за своим я приду вечером. И я обещаю, Пиастри, ты об этом не забудешь. Он сделал паузу, наслаждаясь тем, как менялось выражение лица Оскара. — Когда вернешься сегодня в номер, не забудь подготовиться, — он подмигнул. — Скинуть ссылку на статью? Не обращая внимания на свою наготу, Ландо подобрал с пола вещи и, не оглядываясь, направился к двери. Он вышел, оставив абсолютно ошеломленного Оскара одного в комнате, пахнущей сексом, потом и страхом перед неизвестностью. Игра только начиналась. Оскар медленно опустил взгляд на свои руки. Они слегка дрожали. Адреналин, бушевавший в крови с самого старта, начал отступать, оставляя после себя гулкую, звенящую пустоту и странное послевкусие. Он не чувствовал облегчения. Ярость, которая кипела в нем после аварии, не ушла. Она просто трансформировалась во что-то другое. В тяжелое, темное удовлетворение, смешанное с… тревогой. «А за своим я приду вечером. И я обещаю, Пиастри, ты об этом не забудешь. Скинуть ссылку на статью?» Усмешка Ландо, полная наглого, мстительного предвкушения, все еще стояла у него перед глазами. Этот маленький засранец. Он не просто принял свое "поражение". Он перевернул игру. Он напомнил Оскару, когда тот расслабился и на минуту забыл об этом, что сегодня счет равный. Что сегодня ночью роли поменяются. И что он, Ландо, будет требовать свой долг. Оскар провел рукой по лицу, чувствуя щетину и липкость пота. Он проиграл. Он, Оскар Пиастри, "Мистер Безупречность", который строил свою карьеру на холодном расчете и отсутствии ошибок, сегодня проиграл дважды. Сначала на трассе, по-идиотски попав в заварушку на первом круге. А потом здесь, в этой комнате, позволив злости и похоти взять над собой верх. Он действовал импульсивно, грубо. Он мог сделать Ландо больно. И хотя Ландо, кажется, был не против, Оскара это не успокаивало. Это не было похоже на их ночь в Зандворте. Там была забота, контроль, ритуал. Здесь же был хаос. А теперь ему предстояло стать принимающей стороной. Ему предстояло отдать контроль Ландо. Этому непредсказуемому, эмоциональному, дерзкому парню, который только что пообещал ему незабываемую ночь. «Не забудь подготовиться». Эта фраза эхом отдавалась в голове. Подготовиться. Оскар встал и продолжил одеваться, его движения были резкими, отрывистыми. Он чувствовал, как внутри поднимается волна паники, смешанная с чем-то еще. Блять. Его это заводило. Несмотря на страх, несмотря на потерю контроля, его тело и разум, измученные стрессом и гневом, требовали продолжения этого опасного эксперимента. Хотели этого до одурения. Часы между спринтом и квалификацией к основной гонке тянулись, как расплавленная резина. Паддок снова ожил. Инженеры и механики, словно муравьи, разбирали и собирали разбитые машины, пытаясь сотворить чудо и вернуть их к жизни к следующей гонке. Оскар и Ландо держались порознь. Они пересекались на брифингах, обсуждали с инженерами данные, но избегали смотреть друг на друга. Однако каждый раз, когда Ландо проходил мимо, Оскар чувствовал его взгляд на себе — насмешливый, обещающий. И каждый раз по его спине пробегал холодок. Квалификация прошла для них обоих на удивление гладко. Макс снова взял поул, но Ландо показал второе время, а Оскар, несмотря на нервы, сумел собраться и квалифицироваться шестым. Не блестяще, но достойно, учитывая катастрофу в спринте. Когда все закончилось, и паддок снова начал пустеть, Оскар вернулся в свой отель. В свой тихий, безликий, стерильный номер. Он принял душ, смывая с себя остатки дня — запах пота, разочарования и триумфа. Он стоял под горячими струями воды, уперевшись руками в стену, и пытался привести мысли в порядок. «Не забудь подготовиться». Ландо не шутил. После их ночи в Баку, когда Оскар на примере Ландо впервые ощутил, что такое быть принимающей стороной, он, движимый своим перфекционизмом и инженерным складом ума, провел собственное исследование. Он читал. Читал медицинские статьи, форумы, руководства. Оскар хотел понять процесс. Не только физиологию, но и психологию. Он хотел быть готовым ко всему. Но то были теоретические знания. А сейчас ему предстояла практика. Выйдя из душа, он плотно задернул шторы, погрузив комнату в полумрак. Запер дверь на все замки. Сердце колотилось так, словно он стоял на стартовой решетке, а не в тишине гостиничного номера. Руки, которые за несколько часов до этого мертвой хваткой держали руль на скорости 300 км/ч, сейчас слегка дрожали. Он достал из рюкзака небольшую, неприметную косметичку и отправился в ванную комнату. Для Оскара весь процесс был сложной, противоестественной процедурой. Каждый шаг был добровольным отказом от доминирующей позиции, переходом в пассивное, уязвимое состояние. Теплая вода, холодная керамика ванной, ощущение собственного тела, которое готовится не атаковать, а принимать. Это было неправильно. Все его мужское нутро кричало против этого. Мужчина должен брать, доминировать, побеждать. А не… это. Но так было раньше. Так было до него. Он закрыл глаза, пытаясь отстраниться, превратить все в чисто механическую процедуру, как замену шин на пит-стопе. Но не получалось. Каждое ощущение было слишком острым, слишком реальным. Стыд обжигал щеки. Однако сквозь этот стыд, как росток сквозь асфальт, пробивалось другое чувство. Странное, покорное, почти мазохистское возбуждение. Он делал это не для себя. Он делал это для Ландо. Чтобы Ландо было хорошо. Эта мысль была единственным, что помогало ему не остановиться и довести дело до конца. Закончив, он лег на кровать, чувствуя себя опустошенным и странно чистым изнутри. Оскар лежал, глядя в потолок, и ждал. Ждал стука в дверь. Ждал прихода своего личного, наглого, непредсказуемого палача и спасителя в одном лице. Время шло. Час. Полтора. Но Ландо все не было. Оскар начал нервничать. Может, он передумал? Может, это была просто злая шутка, способ унизить его, заставить ждать, готовиться, а потом просто не прийти? Злость, которую он чувствовал после спринта, начала возвращаться. Он был готов к чему угодно — к боли, к унижению, к играм. Но он не был готов к этому. К тому, что его просто продинамят. Посмеются и бросят. Он схватил телефон, чтобы написать Ландо что-то злое, требовательное, но в этот момент в дверь постучали. Негромко. Оскар замер. Его сердце ухнуло вниз. Он пришел. Он медленно встал с кровати и пошел к двери. Оскар был в одних только боксерах, его тело все еще напряжено от ожидания. Дернув ручку, дверь открылась. На пороге стоял Ландо. И это был не тот Ландо, которого Оскар знал. На нем был дорогой, идеально сидящий костюм, который Оскар никогда ранее не видел. Черный, строгий, с белоснежной рубашкой без галстука, верхние пуговицы расстегнуты. Волосы были уложены с нарочитой небрежностью. От него пахло дорогим парфюмом, в котором смешались нотки кожи, табака и чего-то цитрусового. В руках он держал бутылку шампанского и два высоких бокала. Но самое главное было даже не это. Его глаза. В них не было ни намека на ту дерзкую, мстительную усмешку, которую Оскар видел в моторхоуме. Взгляд Ландо был серьезным, почти холодным. Властным. Это был не его обычный, шумный и вечно улыбающийся Ландо. Перед ним стоял кто-то совершенно другой. — Я уж думал, ты не придешь, — выдавил из себя Оскар, его собственный голос прозвучал неуверенно. — У меня были дела, — ровным тоном ответил Ландо, его взгляд оценивающе скользнул по полуобнаженному телу Оскара. — Ты же не думал, что я приду в гоночном комбинезоне, чтобы исполнить свой долг? Сегодняшний вечер требует особой подготовки. С моей стороны тоже. Не дожидаясь приглашения, он вошел в номер, поставил шампанское с бокалами на стол и обернулся. — Мы оба сегодня проиграли, Пиастри, — сказал он, его голос был холодным, как лед. — Грустно, да. Но мы же тут собрались не ради того чтобы поплакать или набить друг другу морды? Предлагаю превратить этот вечер в нечто… интересное. Он подошел к Оскару вплотную, так, что тот почувствовал запах его парфюма, смешанный с запахом похоти. — Я решил, что просто секс — это слишком скучно для такого случая, — продолжил Ландо, его глаза блеснули. — Всё-таки это твой-мой первый раз. А я люблю оставлять в памяти такие приятные моменты. Поэтому сегодня мы будем играть. Он вытащил из кармана брюк руку. Разжав ладонь, Оскар увидел два маленьких игральных кубика из слоновой кости с черными точками. — Правила простые, — сказал Ландо, его губы изогнулись в хищной улыбке. — Мы бросаем кубик по очереди. У кого выпало меньшее число — выполняет одно желание того, у кого выпало большее. Любое сексуальное желание. Абсолютно. Никаких ограничений, кроме одного. Никакого прямого секса. В мире, оказывается, есть еще столько способов доставить удовольствие. Взгляд Оскара скользнул с костяных кубиков на лицо Ландо. На этот идеально сидящий костюм, на холодный, властный блеск в глазах, на эту хищную улыбку. И в голове, как на тактической схеме, все встало на свои места. Это была не просто месть. Это была ловушка. Ландо пришел сюда, не просто чтобы трахнуть его в ответ. О нет. Он пришел, чтобы изменить правила игры. Он перевел их животное, хаотичное влечение из плоскости физики в плоскость чистой психологии. Он превратил их ночь в шахматную партию, где сам же назначил себя гроссмейстером. Кости, шампанское, костюм — все это было не спонтанностью, а тщательно продуманными элементами спектакля. И от осознания этой наглой, блестящей стратегии по спине Оскара пробежал холодок, не имеющий ничего общего со страхом. Это было восхищение. Ландо не стал играть по его правилам. Он создал свои. И Оскара, против его воли, это чертовски заводило. — А что, если я откажусь? — хрипло спросил Оскар. — Ох, дорогой мой, ты не откажешься, — уверенно сказал Ландо. — Потому что ты, блять, хочешь этого так же сильно, как и я. Ты тоже хочешь узнать, как далеко мы можем зайти. Он протянул Оскару один кубик и хищно улыбнулся. — Так уж и быть, позволю тебе бросить первым, лузер. Слово «лузер», сказанное этим холодным, чужим голосом, ударило Оскара, как пощечина. Он взял кубик. Ландо, словно дирижер, готовящийся к началу представления, достал свой телефон. Несколько быстрых касаний экрана, и комнату наполнили звуки музыки, которую он выбрал для этого вечера. Низкий, пульсирующий бит мгновенно сменил атмосферу, сделав ее более густой, тягучей и интимной. Это был их первый саундтрек сегодняшней ночи.

Doja Cat - So high

Они сидели на толстом, мягком ковре посреди комнаты, друг напротив друга, скрестив ноги. Бутылка шампанского, покрытая ледяной испариной, стояла между ними, как безмолвный свидетель, ее пробка все еще была на месте. Свет от ночного города проникал сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на их лицах и телах причудливые, дрожащие узоры. Тишина в комнате была наполнена невысказанными угрозами и обещаниями. Оскар подбросил кубик первым. Маленький кусочек слоновой кости с глухим звуком упал на ворс ковра. Четыре. На гранях кубика застыло четыре черных точки. Ландо взял свой кубик. Он почувствовал его вес, гладкую, прохладную поверхность. Не стал его трясти. Просто разжал пальцы. Шесть. Судьба-злодейка сегодня на его стороне. Ландо откинулся назад, опираясь на руки, склонив голову и смерив Оскара долгим, изучающим взглядом. Его губы изогнулись в медленной, хищной улыбке. Власть. Превосходство. Доминирование. — Мое первое желание.. — его голос был тихим, но в этой тишине он звучал как приговор, — я хочу, чтобы ты снял боксеры. Оскар замер. Его челюсть напряглась, на скулах заиграли желваки. Это было явно не то, чего он ожидал. Не холодного, расчетливого хода, который превращал их животную потребность в изящную, жестокую игру. В его глазах, на мгновение, промелькнуло нечто похожее на восхищение, тут же сменившееся азартом исследователя. — А потом, — продолжил Ландо, его глаза не отрывались от лица Оскара, наслаждаясь каждой сменой эмоций, — ты подойдешь к окну. Встанешь ко мне спиной и будешь стоять так, пока я не скажу, что достаточно. На лице Оскара появилась едва заметная, холодная усмешка. Он проиграл первый раунд. Интересно. Он принял правила этой игры, а значит, ему нужно следовать им с той же методичностью, с какой следует указаниям гоночного инженера. Медленно поднявшись на ноги, Оскар зацепил пальцами резинку своих черных боксеров и одним резким, почти злым движением стянул их вниз, отшвырнув в сторону. И вот он стоял перед Ландо. Абсолютно голый. Его тело — идеальное оружие гонщика, выточенное из мышц и воли, — сейчас было просто телом. Уязвимым. Выставленным на обозрение. Бросив еще один взгляд на Ландо, он развернулся и медленно пошел к огромному панорамному окну своего номера. Каждый шаг по мягкому ковру был пыткой. Он чувствовал на своей спине взгляд Ландо. Похотливый, изучающий. Оскар встал у окна, уперевшись руками в холодное стекло. Под ним, на тридцать этажей ниже, кипел ночной Остин. Миллионы огней, красные полосы от фар машин, неоновые вывески. Но Оскар не видел этого. Он видел лишь свое смутное, темное отражение и отражение комнаты за его спиной. Он видел, как Ландо, не торопясь, берет бутылку шампанского. Слышал тихий хлопок вылетающей пробки. Шипение пузырьков. Звонкий, хрустальный звук, с которым шампанское наливалось в бокал. Он не оборачивался. Просто стоял и ждал, чувствуя, как горит кожа на спине и ягодицах от этого безмолвного, изучающего взгляда. Он был объектом. Экспонатом в личной галерее Ландо Норриса. И это было странно. Странно интересно и невъебенно возбуждающе.

Beyoncé - Crazy In Love (Remix)

Тишину, нарушаемую лишь пульсирующим битом, разрезал тихий, но отчетливый звук — хрустальный звон, с которым Ландо поставил свой бокал на стеклянную поверхность стола. Затем — мягкие, почти бесшумные шаги по густому ворсу ковра. Они приближались. Оскар замер, его позвоночник вытянулся в струну от внезапного, острого напряжения. Все существо сфокусировалось на спине, ожидая прикосновения, удара, чего, блять, угодно. Шаги затихли прямо за его спиной. А потом случилось это. Легкое, почти призрачное касание двух пальцев у основания его шеи, чуть ниже линии волос. Пальцы Ландо были прохладными от бокала с шампанским. Медленно, с ленивой, хищной грацией, они начали скользить вниз по его позвоночнику, прочерчивая идеально прямую линию по выступающим позвонкам. Каждый сантиметр этого пути был мучительным и сладостным откровением. Кожа под пальцами Ландо покрывалась мурашками, нервные окончания взрывались сигналами тревоги и предвкушения. Дыхание Оскара застряло в горле, грудная клетка замерла в неестественной неподвижности, все мышцы пресса и спины окаменели. Пальцы дошли до самой нижней точки, до начала ложбинки между ягодиц, и замерли, едва касаясь кожи. Затем всё исчезло. Послышался тихий, влажный звук. Оскар, не поворачивая головы, краем глаза в отражении окна увидел, как Ландо поднес ко рту указательный и средний пальцы, обильно смочил их слюной, его взгляд при этом был пристальным, полным аналитического интереса. Пальцы вернулись на прежнее место, но теперь они были не прохладными, а обжигающе горячими и влажными. И они не просто легли — один палец, указательный, с нежным, но неумолимым давлением начал медленно, миллиметр за миллиметром, ввинчиваться в тугую, защищенную мышцами складку. Движения были размеренными, изучающими, словно Ландо с помощью тактильных ощущений составлял карту неизведанной территории. Сначала тело Оскара ответило резким, паническим спазмом, ягодицы сжались, пытаясь вытолкнуть вторжение. Задыхаясь, Пиастри судорожно глотнул воздух, его пальцы с такой силой впились в холодное стекло, что побелели костяшки. Но Ландо не отступал. Его палец продолжал свое медленное, гипнотическое движение, меняя угол, находя точки напряжения и мягко, настойчиво их расслабляя. Постепенно, через сопротивление и стыд, сквозь тело Оскара начала пробиваться чужая, предательская волна удовольствия. Напряжение стало медленно отступать, сменяясь глубоким, пугающим расслаблением. Из груди вырвался тихий, сдавленный стон, который он тут же попытался подавить, прикусив губу. Ландо заметил эту перемену. Уловил малейшее изменение в дыхании, уловил тот первый, предательский стон. Не отводя пальца, он плавно придвинулся вплотную, прижавшись всем телом к спине Оскара. Его грудь вжалась в его лопатки, твердость в собственных брюках уперлась в его ягодицы. Теперь Оскар был зажат между ледяным стеклом и обжигающим телом напарника. И тогда Ландо, не меняя ритма, добавил второй палец. Оскар ахнул, его голова запрокинулась назад, бессильно упав на плечо Ландо. Мир сузился до этого невероятного, шокирующего ощущения растяжения, наполненности и тех размеренных, вращательных движений внутри, которые выбивали из-под ног почву, превращали его в беспомощную, трепещущую массу нервов и плоти. Его бедра непроизвольно подрагивали, пытаясь подстроиться под этот ритм, глубже принять эти пальцы. Стоны становились громче, теряя былую сдержанность, превращаясь в тихие, хриплые всхлипы. Ландо, прижимаясь губами к его вспотевшему виску, чувствовал, как тело под ним полностью сдается, как оно готово рухнуть, забыв обо всем на свете. И в этот момент острая, ясная мысль пронзила его сознание: так игра закончится слишком быстро. Он не мог позволить этому случиться. Не сейчас. Ритмичные движения внутри внезапно прекратились. Пальцы так же медленно и аккуратно, как и вошли, пропали. — Достаточно, — голос Ландо прозвучал тихо, но абсолютно властно, прямо у самого уха Оскара, заставив того вздрогнуть всем телом, словно от внезапного толчка. — Можешь одеться. И кидай кубик. Прикосновение исчезло, оставив после себя лишь влажный, холодный след на коже и оголенные нервы, обнаженные до самой сути. Оскар заставил себя сделать первый шаг, потом второй, отрываясь от холодного стекла, с которым за минуту отчаяния успел слиться воедино. Ноги были ватными, едва повиновались, каждый шаг по мягкому ковру отдавался в теле глухим, постыдным эхом. Наклониться за черной тканью боксеров, валявшейся на полу, потребовало невероятного усилия воли — спина, все еще пылавшая под невидимым взглядом, казалась абсолютно беззащитной. Натягивая бельё на влажные от пота бедра, Оскар видел собственное отражение в темном окне — смутный, размытый силуэт человека, только что добровольно утратившего остатки контроля. Ткань прилипла к коже, и это мелкое неудобство стало еще одним напоминанием о случившемся. Медленно опускаясь на ковер, он чувствовал, как дрожь в коленях сменяется леденящим холодом, поднимающимся из глубины живота. Взяв в ладонь прохладный, костяной кубик, Оскар сжал его так, что грани впились в кожу. Внутри Оскара все вибрировало. Это была не просто ярость. Это была смесь досады от проигрыша, любопытства исследователя, столкнувшегося с непредсказуемой реакцией, и чистого, животного возбуждения, которое отказывалось утихать. Его тело, преданное и сбитое с толку собственными реакциями, требовало продолжения эксперимента. Он хотел понять. Он хотел разобрать Ландо на части, чтобы увидеть, как он устроен. Он хотел довести его до предела не для того, чтобы унизить, а чтобы увидеть, что будет. Увидеть его настоящим, без маски шутника. Это было не возмездие. Это был чистый, незамутненный научный интерес, облаченный в форму жестокой игры.

4batz & Drake  - act ii: date @ 8 (remix)

Костяной кубик, выскользнув из пальцев Оскара, совершил несколько стремительных переворотов и замер, показывая три черные точки. Ландо, не меняя выражения лица, подбросил свой. Два. Мгновенная пустота возникла в сознании Пиастри, тут же заполнившись темным торжеством. Время платить по счетам. — Мое желание, — голос прозвучал на удивление ровно, но в его глубине сквозили стальные, закаленные обидой нотки. — Встань. Разденься. Полностью. И вернись на свое место. Ландо, все так же не проявляя ни тени колебаний, поднялся с колен. Его движения были плавными. Сначала с плеч упал пиджак, мягко шлепнувшись на ковер. Затем пальцы принялись расстегивать пуговицы на рубашке, обнажая сначала ключицы, затем упругий пресс. Вся эта процедура сопровождалась пристальным взглядом Оскара, впитывавшего каждую деталь. Наконец, скинув брюки и боксеры, Ландо опустился обратно на ковер, обнаженный и все так же вызывающе спокойный. Его легкое возбуждение уже было очевидным, что лишь подливало масла в огонь ярости, тлевшей в Оскаре. Теперь они сидели друг напротив друга в зыбком равновесии почти полной наготы — Ландо, сбросивший всю одежду, и Оскар, облаченный лишь в тесные черные боксеры, которые скорее подчеркивали, чем скрывали его возбуждение. Два тела, разделенные лишь парой сантиметров ткани и тяжестью невысказанного напряжения. — А теперь смотри, но не трогай, — тихо, с безраздельной властностью произнес Оскар, его пальцы скользнули под резинку боксеров. Медленно, заставляя Ландо прочувствовать каждый миг этого обнажения, он высвободил из тесного плена ткани свой собственный, полностью эрегированный член. Кожа, лишенная привычного сжатия, напряглась еще сильнее, обретая неестественный блеск от тонкого слоя пота в смуглом свете комнаты. Каждый изгиб, каждая выпуклая вена казались подчеркнутыми, слепленными из напряженной плоти. Ладонь Оскара, с выверенной точностью гонщика обхватила основание. Не начиная движения, Пиастри позволил Ландо в полной мере осознать всю меру сюрреалистичности ситуации: оба почти обнажены, оба возбуждены, оба заперты в этом хрупком танце власти и подчинения. Но только если одному из них разрешено касаться себя и ласкать, другому нет. В этом и был план. — Смотри внимательно, — повторил Оскар, и его пальцы наконец пришли в движение. Медленно, с почти хирургической точностью, он начал скользить вверх-вниз, его большой палец надавливал на чувствительную уздечку, заставляя все его тело подрагивать от наслаждения. — Видишь, что ты со мной делаешь? До чего доводишь? Ландо не отвечал. Его собственное тело напряглось, губы сжались, а пальцы непроизвольно впились в ворс ковра, сдерживая волны возбуждения и желания прикоснуться к себе в ответ. Потемневшие от похоти глаза неотрывно следили за рукой Оскара, а каждая капля влаги, выступившая на головке члена, заставляла его буквально облизываться, желая большего. Желая попробовать. Раствориться во вкусе и знакомых ощущениях. — Тебе нравится на это смотреть, да, Норрис? — Оскар ускорил ритм, его дыхание стало прерывистым, низ живота напрягся, рваные стоны вырвались неконтролируемо. — Хочешь прикоснуться? Или может быть попробовать на вкус? Почувствовать, как сильно ты возбуждаешь меня? Ландо непроизвольно рванулся вперед, его рука инстинктивно потянулась к нему, собираясь нарушить запрет, но Оскар резко качнул головой. Его свободная ладонь стала препятствием на пути, даже не касаясь Ландо, просто обозначая незримый барьер. — Нельзя, — прошипел Пиастри, его голос срывался на хрип от нарастающего удовольствия и жажды власти. — Только смотри. Запомни, как я сейчас выгляжу. Из-за тебя. Запомни то, что ты чувствуешь сейчас. Оскар изменил хват, его пальцы заиграли с головкой, скользя по ней, дразня, доводя и себя, и наблюдающего Ландо до грани безумия. Вид распахнутого, тяжело дышащего Ландо, его темных, полных отчаяния и похоти глаз, его сжатых кулаков — все это подстегивало Оскара, заставляя кровь гореть еще жарче. — Боже... — вырвалось у Ландо, его тело изогнулось в немой просьбе, глаза умоляли о пощаде или, наоборот, о продолжении. Именно в этот момент, чувствуя, как волна наслаждения уже подбирается к самой опасной черте, Оскар резко остановился. Рука отпустила член, оставив его напряженным и пульсирующим на виду. Глубоко, с трудом вдыхая воздух, Пиастри откинулся назад, всем видом показывая, что шоу окончено. По лицу струился пот, грудь ходила ходуном. — Теперь, — выдохнул он, и в его голосе снова зазвучала холодная сталь, — твоя очередь бросать. Ландо сидел и проклинал весь этот гребанный мир. Этого гребанного Оскара Пиастри. Этого чертового мужчину, который довел его до такого состояния, даже не дотронувшись. Это был какой-то новый уровень их отношений.

Ciara – Body Party

Костяной кубик Ландо, подпрыгнув, показал шесть четких точек. Единица Оскара бледнела на их фоне, словно признавая полное поражение. Триумфальная улыбка, медленная и ядовитая, расползлась по лицу Норриса. Месть будет сладкой, продуманной и безжалостной. — Мое желание, — протянул Ландо, растягивая слова, наслаждаясь моментом. — что-то жарко тут. Мне нужен лед. В баре точно есть. Принеси ведерко, Оззи. Оскар, все еще пытаясь отдышаться после предыдущего раунда, молча поднялся и направился к мини-бару, даже не догадываясь о том, что его ждет. Возвращался он с маленьким металлическим ведерком, из которого доносился тихий, мелодичный перезвон кубиков о стенки. Звук этот казался невероятно громким в напряженной тишине. — Ложись, — приказал Ландо, голос опустился на октаву, став бархатным и властным. — На спину. И раскинь руки. Повиновавшись, Оскар растянулся на мягком ворсе ковра, чувствуя, как прохлада пола проникает в лопатки. Прежде чем он успел закрыть глаза, Ландо плавно, но уверенно перешагнул через его бедра и опустился сверху, устроившись, так что его вес, пришелся на самый низ живота Оскара. Голое, теплое бедро Ландо теперь плотно касалось его паха, отделенное лишь тонким слоем ткани боксеров. Весь мир для Оскара сузился до этого тела над ним, заслонившего свет и воздух. Пальцы Норриса погрузились в ведерко, и тихий хруст льда, заставил Пиастри вздрогнуть всем телом. — Я читал, — начал Ландо, нарочито копируя менторский тон Оскара из Зандворта, и его голос, исходящий прямо сверху, звучал как абсолютная истина, — что резкий контраст температур… обостряет каждое ощущение. Делает кожу в тысячу раз чувствительнее. Первый кубик, идеально прозрачный, лег на горячую кожу живота Оскара, чуть ниже пупка, прямо под властной тенью тела Ландо. Резкий, обжигающий холод впился в плоть, заставив мышцы пресса инстинктивно сжаться. Ландо, аккуратно следя за реакцией Оска, начал водить льдом по торсу, выписывая ледяные, мокрые узоры. Каждый завиток, каждая линия талой воды, стекающей по бокам, к ребрам, к груди, была пыткой и откровением, усугубляемой тем, что он не мог пошевелиться, пригвожденный этим весом. Кубик скользил по каждому четкому «кубику» пресса, огибал напряженные соски, заставляя их затвердеть от перепада температуры. Оскар лежал с зажмуренными глазами, кусая губу до крови, чтобы не издать ни звука, но его тело говорило за него — оно извивалось под Ландо, вздрагивало, покрывалось мелкими мурашками. Затем Ландо изменил тактику. Отложив в сторону почти растаявший кубик, его пальцы вновь погрузились в ледяную крошку. Но на этот раз, вместо того чтобы взять лед в руку, он наклонился к ведерку, стоявшему рядом, и губами, с почти акробатической ловкостью, подхватил новый, идеально ограненный кубик. Острые грани льда мгновенно обожгли губы, заставив их онеметь. Его взгляд скользнул по рукам Оскара, лежавшим вдоль тела и без промедления Ландо взял его за запястья, одним плавным, властным движением он поднял руки Оскара и пригвоздил их к ковру над головой, заставив локти чуть согнуться. Чтобы удержать их в этом положении, ему пришлось перенести вес вперед, наклонив корпус, и положив свои ладони сверху на его запястья, прижимая их к ворсу. Теперь он стоял на коленях, расставив их по обе стороны от торса Оскара, а его собственное тело образовало над ним тесную, горячую арку. Его возбуждение, налитое кровью, оказалось в опасной близости от лица Оскара, едва не касаясь его губ, отчего дыхание Пиастри сбилось. Ледяными, чуть одеревеневшими губами Ландо прикоснулся к внутренней стороне запястья Оскара, где под тонкой кожей отчаянно стучал учащенный пульс, зажатый под тяжестью его собственной руки. Медленно, с хищной грацией, он повел ледяной кубик вниз по внутренней стороне руки Оскара. Каждое движение оставляло за собой мокрый, холодный след, который тут же начинал пылать огнем, будто по коже провели раскаленной проволокой. Когда он скользил, его тело непроизвольно смещалось, и горячая, упругая плоть его члена касалась щеки Оскара, скользила по виску, запутываясь в прядях волос, или едва не задевая уголок его губ. Это было одновременно оскорбительно и невыносимо возбуждающе. Дойдя до сгиба локтя, Ландо задержался, позволив льду растаять чуть больше, а затем его язык присоединился к игре, скользя по онемевшей от холода коже, смывая талую воду и создавая головокружительный, невыносимый коктейль ощущений. В этот момент он инстинктивно двинулся бедрами вперед, и на этот раз кончик его члена, солоноватый от семени, провел влажную, горячую полосу прямо по сомкнутым губам Оскара, вынудив того резко вздохнуть от шока и подавляемого возбуждения. Только тогда Ландо отпустил его руки и отполз назад, чтобы снова занять свое главенствующее положение «верхом» на его бедрах. Он позволил остаткам льда упасть на грудь Оскара и взял в рот новый кубик. Зубы сомкнулись на льдинке, холод мгновенно пронзил челюсть, заставив язык и нёбо вновь онеметь. Наклонившись над Оскаром, Ландо приник к его губам в ледяном, шокирующем поцелуе. Холодный, почти обжигающий язык вторгся в горячую влажность рта Оскара, вызывая конвульсивную дрожь. Разрывая поцелуй и глотая талую воду, Ландо принялся оставлять ледяные следы на его теле — мокрые, холодные поцелуи на шее, груди, на уже затвердевших от холода и возбуждения сосках. Кожа под его губами сначала белела от холода, а затем заливалась густым багровым румянцем, похожим на свежий ожог. Не сходя со своей позиции, Ландо спустился ниже корпусом, его грудь теперь скользила по торсу Оскара. Он остановился у резинки боксеров. Его дыхание, ледяное от растаявшего во рту льда, обжигающе касалось самой чувствительной кожи, заставляя Оскара выгибаться в немой мольбе, прижимаясь тазом к сидящему на нем Ландо. Пальцы Оскара вцепились в ворс ковра. — Тебе нравится? — прошептал Ландо, его губы скользнули по вздувшейся вене на внутренней стороне бедра. — Холодно? А сейчас будет… жарко. Захватив губами влажную от талой воды ткань, Ландо, не меняя позы, медленно, с наслаждением растягивая момент, стащил боксеры вниз, окончательно обнажая его член, твердый и пульсирующий от перевозбуждения. Прежде чем Оскар успел осознать происходящее, ледяной кубик, зажатый в ладони Ландо, коснулся горячей, напряженной головки. Резкий, сдавленный крик вырвался из груди Оскара. Шок от обжигающего холода, смешанный с невыносимым возбуждением и давящим сверху весом, заставил его задрожать крупной, неконтролируемой дрожью. Ландо, не давая опомниться, взял в рот новый кубик льда и, не медля ни секунды, припал к члену, накрыв горячую плоть ледяным адом. Оскар зарычал, его тело выгнулось дугой, отрывая таз от пола и прижимаясь еще сильнее ко рту Ландо. Смесь обжигающего холода и тепла была изощренной пыткой, сводящей с ума. Ландо работал ртом с выверенной, почти садистской медлительностью, его собственное положение давало ему полный контроль. Его язык, все еще холодный, вылизывал каждую венку, дразнил чувствительную уздечку, заставляя Оскара метаться на ковре под ним, его пальцы впились в волосы Ландо, то пытаясь оттолкнуть, то притягивая глубже. Звуки, доносившиеся с самого низа, — влажные, прерывистые, хлюпающие — смешивались с хриплыми, бессвязными стонами самого Оскара, который уже не мог и не пытался сдерживаться. Когда Ландо наконец оторвался, Оскар лежал, полностью разбитый, его тело покрывал липкий пот, грудь ходила ходуном, а на ресницах выступили предательские слезы перевозбуждения и пережитого шока. Дрожащими руками он попытался прикрыться, но Ландо, все так же сидя на нем, мягко, но твердо отстранил его кисть. — Давай кидать кубик, — напомнил Норрис, его голос был хриплым от напряжения, но полным безраздельного триумфа. Взгляд, темный и насыщенный, скользнул по полностью беспомощному телу Пиастри. — Кажется, удача снова улыбается мне. Готов продолжать?

khalid - location

Оскар лежал на прохладном ковре, пытаясь унять дрожь, пробегавшую по телу. Кожа все еще горела от ледяных пыток Ландо. Возбуждение, смешанное с шоком от собственной реакции, пульсировало под кожей, но поверх этих ощущений медленно, как ледник, надвигалось другое чувство. Не ярость. А холодная, кристальная ясность. Он наблюдал, как Ландо, упиваясь своим триумфом, протягивает ему кубик. Он видел эту торжествующую, самодовольную улыбку. Ландо думал, что он побеждает. Он думал, что контролирует игру. Интересно. Оскару не нужно было "отвечать". Ему нужно было просто сделать следующий ход. Перехватить инициативу. Снова изменить правила. Ландо атаковал его тело. Что ж, это было предсказуемо. Оскар решил атаковать нечто более уязвимое. Его разум. Его самообладание. Дрожащей рукой он взял кубик. Это была не дрожь слабости. Это была дрожь предвкушения. Пять. Ландо, все еще упиваясь своим триумфом, небрежно разжал пальцы. Четыре. Тишина в комнате стала плотной и звенящей, будто воздух наполнился электричеством перед грозой. Уверенная ухмылка медленно сползла с лица Ландо, уступая место напряженному, настороженному ожиданию. Роли снова поменялись. Теперь Норрис оказался в положении жертвы. Не торопясь, с тем же леденящим спокойствием, Оскар поднялся с ковра. Медленные, размеренные шаги понесли его к рюкзаку, валявшемуся у кресла. Вернулся он с мягкой шелковой маской для сна, которая блеснула в приглушенном свете. — Мое желание, — наконец произнес Оскар, его голос был ровным, но в этой ровности сквозила стальная, неоспоримая строгость. — Встань. Ландо, все еще обнаженный и уязвимый, напрягся, но подчинился, поднимаясь посреди комнаты. Приблизившись вплотную, Оскар без лишних слов натянул ему на глаза шелковую повязку, погружая его мир в абсолютную темноту. Лишенный главного чувства, Ландо ощутил, как с болезненной остротой обострились все остальные: прохлада воздуха на коже, пульсирующий бит музыки, сладковатый запах шампанского, смешанный с горьковатым ароматом их общего пота и напряжения. — Руки перед собой, — скомандовал Оскар. Ландо почувствовал, как его запястья плотно, но без боли, обхватывает эластичный шнурок. — А теперь игра, — горячий шепот Оскара обжег его ухо, заставив все тело содрогнуться, — Я буду касаться тебя. Губами. Ты же должен будешь угадать, куда именно я собираюсь прикоснуться. Если угадаешь — получишь два поцелуя. Если ошибешься... — Оскар сделал многозначительную паузу, наслаждаясь напряжением, витавшим в воздухе, — только один. Быстрый. И мы двинемся дальше. Понял? Ландо лишь молча кивнул, его сердце забилось в гулкой, темной пустоте, поглотившей его. Первый контакт заставил Ландо вздрогнуть, но это было лишь предвкушение. Губы Оскара пока не касались его кожи, лишь горячее дыхание обжигало спину в дюйме от поверхности. — Называй, — тихий, властный голос прозвучал прямо у уха. — Первое место. Ландо заставил себя сосредоточиться, отбросив дрожь в коленях. Его собственный пульс отдавался в ушах громче музыки. — Шея, — выдохнул он, голос прозвучал хрипло. И только тогда, получив ответ, Оскар прикоснулся. Теплые, влажные губы прижались к выпуклости шейного позвонка именно там, где и было названо. Язык, горячий и шершавый, медленно провел по чувствительной коже, заставляя Ландо непроизвольно выгнуться. — Угадал, — прозвучало низкое одобрение, и губы Оскара вновь приникли к тому же месту, на этот раз дольше, настойчивее, оставляя на коже мокрый, пылающий след. Второй поцелуй, обещанная награда, был глубже, с легким, провокационным прикусыванием, от которого по всей спине пробежала долгая, трепещущая волна удовольствия. Но прежде, чем Ландо успел полностью погрузиться в это ощущение, Оскар отстранился, лишая его тепла. — Следующее место. Называй. — Плечо, левое, — увереннее выпалил Ландо, представляя, как губы прикоснутся к дельтовидной мышце. Ошибка. Вместо плеча губы Оскара коснулись его правой лопатки. Зубы легонько сжали кожу, а язык вычертил на ней мокрый, горячий круг. Всего один поцелуй. Короткий, дразнящий, оставляющий после себя жгучую пустоту. — Дальше, — отозвался Оскар, его голос снова доносился откуда-то сзади, но теперь чуть ниже. — Губы, — прошептал Ландо, уже чувствуя, как тело начинает предательски слабеть. Снова ошибка. Прикосновение на этот раз обожгло ямочку в самом основании его позвоночника. Губы Оскара прижались к коже, а кончик языка настойчиво уперся в чувствительную впадину, вызвав резкий, инстинктивный толчок бедер вперед. Один быстрый, ускользающий поцелуй, продлившийся вечность и закончившийся слишком быстро. — Дальше. — Губы... — голос Ландо дрожал, предательски выдавая отчаянное желание и нарастающую фрустрацию. Оскар приблизился, его дыхание опалило кожу. Пальцы легли на его ягодицы, раздвигая их, а затем губы коснулись не названного места, а чувствительной, почти запретной границы между ними. Один короткий, почти целомудренный поцелуй в самую тугую складку, от которого сознание помутнело, а все тело Ландо затряслось в немой, унизительной мольбе. По щекам, под шелком маски, покатились первые горячие, бессильные слезы. Его член, твердый и болезненно напряженный, пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу. — Называй, — потребовал Оскар, его голос был жестким, но в нем уже проскальзывали нотки собственного, сдавленного возбуждения. Ландо молчал, сжав зубы, чувствуя, как слезы текут по его лицу, впитываясь в шелк. Он не мог больше играть в эту изощренную пытку. — Бедро... внутренняя сторона... — еле выдохнул он, сдерживая слезы, просто чтобы сказать хоть что-то. И снова ошибка. Губы Оскара прикоснулись к подколенному сгибу, оставив влажный, горячий след. Один поцелуй, от которого ноги подкашивались. — Дальше, — шепот Оскара был уже почти неслышен, но от этого еще более пронзительным. — Гу… губы… — прошептал Ландо, уже не надеясь. Тишина. И поцелуй на этот раз в правую лопатку, нежный и продолжительный, словно насмешка. Ландо больше не мог сдерживаться. Глухой всхлип вырвался из его груди, плечи слабо затряслись, но из-за музыки на фоне, этот звук остался незамеченным. Он стоял, связанный и ослепленный, полностью сломленный этой психологической пыткой, каждой секундой сладкой мести Оскара. — Дальше.. — голос Оскара прозвучал прямо у его уха, губы коснулись мочки, и Ландо почувствовал, как все его существо сжимается в тугой, отчаянный ком. — Губы... — это был уже не ответ, а сдавленный, надтреснутый стон, полный унижения и мольбы. — Прошу... Оскар... губы... Оскар медленно, без театральности, обошел его спереди. Его пальцы нашли узел повязки и развязали его. Шелк спал с глаз, и Ландо, ослепленный приглушенным светом, увидел перед собой лицо Оскара. И замер. На лице Пиастри не было торжества. Его взгляд, темный и горящий всего секунду назад, теперь был прикован к мокрым, блестящим дорожкам на щеках Ландо, к его дрожащим, прикушенным губам, к абсолютной, детской беспомощности, читающейся в его широко раскрытых глазах. Взгляд Оскара метнулся с заплаканного лица Ландо на его собственные, все еще слегка дрожащие руки. Эксперимент вышел из-под контроля. Полученные данные не укладывались ни в одну из предполагаемых моделей. Вместо ожидаемого вызова или гнева он получил чистую, беззащитную боль. И это зрелище вызвало не торжество, а стремительную, тошнотворную панику. Что-то в его собственном нутре, хрустнув, сломалось. — Хватит, — тихо, с непривычной хрипотцой сказал Оскар, его голос сорвался. — Игра окончена. Ландо, все еще всхлипывая, опустился на колени, как подкошенный. Оскар тут же присел перед ним, его пальцы, внезапно потерявшие свою уверенность, заерзали на узле шнурка на запястьях, развязывая его. Ландо смотрел на него заплаканными, красными глазами. Вся его напускная уверенность, вся его дерзость исчезли, испарились под напором Оскара. Ощущение было, словно он разоблачен и сломлен. — Давай… давай еще один раунд, последний? — прошептал Ландо, дрожащим, как у ребенка, голосом. — И… можно я просто попрошу? Без кубиков. У меня есть одно желание. Простое. Оскар смотрел на этого сломленного, плачущего парня, и его собственное сердце сжалось от острой, щемящей боли. Он заигрался. Они оба заигрались и зашли слишком далеко, переступив незримую грань, за которой начиналась настоящая боль. Молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Желание.., — Ландо выдохнул, и следующая фраза прозвучала как мольба о пощаде, ломающая все правила их опасной игры. — Пожалуйста… просто обними меня. Оскар замер, и ледяная маска на его лице окончательно рассыпалась. Не говоря ни слова, Пиастри молча, крепко, почти до хруста в костях, притянул к себе Ландо. Его руки скользнули по мокрой от пота спине, пытаясь согреть, удержать, собрать по кусочкам. — Прости, — прошептал Оскар, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучала неподдельная, глубокая боль. — Ландо, прости меня. Я не хотел... Я не заметил... Ландо не дал договорить. Он чуть отстранился, поднял голову и его влажные, соленые от слез губы нашли губы Оскара в отчаянном, но бесконечно нежном и жаждущем прощения поцелуе. Это был не поцелуй победителя или побежденного. Это был поцелуй двух людей, которые, наконец, увидели друг в друге не соперников, а единственное спасение в этом хаосе. И этот поцелуй — соленый от слез, горький от унижения, но отчаянно нежный — взорвал тишину комнаты, положив конец игре и положив начало чему-то новому, хрупкому и пугающе реальному. Он не был похож ни на один из их предыдущих поцелуев. Это был не поцелуй-нападение, как в Монреале, не поцелуй-искупление, как в Сингапуре, и не поцелуй-исследование, как в начале их игры. Это был просто… поцелуй. Тихий, отчаянный и абсолютно честный. Вкус соли от слез смешивался с горечью вины и едва уловимой сладостью прощения. Оскар отвечал с той же отчаянной нежностью, его руки лежали на щеках Ландо, большие пальцы осторожно стирали мокрые дорожки от слез. Он целовал его так, будто пытался излечить, собрать воедино все те осколки, на которые они только что разбили друг друга своей жестокой игрой. Они целовались, стоя на коленях на мягком ковре, и весь адреналин, вся злость, все сексуальное напряжение, которое кипело в них весь этот вечер, внезапно испарились. Сгорели дотла в этом тихом, нежном пламени. Осталась только звенящая, оглушительная пустота и невероятная, почти болезненная уязвимость. Они оторвались, тяжело дыша, и просто смотрели друг на друга. Вся игра, все маски, вся напускная жестокость — все исчезло. Остались только двое. Ландо, с красными от слез глазами и дрожащими губами. И Оскар, с выражением бесконечной вины и нежности на лице. Желание заниматься сексом прошло. Оно просто... испарилось. То, что произошло между ними в этом поцелуе, было настолько интимнее, настолько глубже любого физического акта, что секс сейчас казался бы чем-то пошлым, неуместным. — Пойдем, — тихо сказал Оскар, его голос был хриплым. Он встал и помог подняться Ландо, который все еще был полностью обнажен. Он не отпустил его руку. Просто повел к кровати. Поднял одеяло, помог лечь, а сам направился к другой стороне, попутно снимая свои боксеры, накрыв их обоих одеялом. Они лежали на боку, лицом друг к другу, так близко, что их носы почти соприкасались. Тишина между ними была исцеляющей. Оскар протянул руку и снова коснулся щеки Ландо, его палец медленно обводил контур его губ. — Прости меня, — прошептал он снова. — Я зашел слишком далеко. Я не должен был… — Тшш, — прервал его Ландо, накрывая его руку своей. — Мы оба зашли слишком далеко. Это была просто… дурацкая игра. Они снова замолчали. Оскар убрал руку с его щеки, переплетая их пальцы под одеялом. — Я действительно хотел тебя поцеловать, — вдруг признался Ландо, его щеки залила краска. — Все те разы. Когда ты спрашивал. Я просто… хотел, чтобы ты меня поцеловал. На губах Оскара появилась слабая, печальная улыбка. — Я знаю. Он наклонился и снова поцеловал его. Медленно. Нежно. Один раз. Второй. Третий. Он целовал его так, словно возвращал долг за все те разы, когда отказал ему во время их игры. Он целовал его веки, щеки, лоб, подбородок. Каждый поцелуй был как извинение. Как обещание. Ландо закрыл глаза, отдаваясь этой ласке. Он чувствовал себя в безопасности. Впервые за весь день. Придвинулся ближе, уткнувшись носом в шею Оскара, вдыхая его запах. — Спи, — прошептал Оскар, обнимая его и прижимая к себе. И Ландо, впервые за долгое время, уснул почти мгновенно. В объятиях. В тепле. В безопасности.

***

Novo Amor - Anchor

Впервые за много месяцев Ландо спал без снов о гонках, без адреналиновых кошмаров, без ощущения одиночества в холодной гостиничной кровати. Он был укутан в тепло, и это тепло пахло чем-то знакомым и таким правильным. Резкий, безжалостный техасский свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, ударил по векам. Ландо недовольно замычал и попытался глубже зарыться в это спасительное тепло. Он придвинулся ближе, и его нос уткнулся во что-то твердое и горячее. В чью-то шею. Глаза Ландо резко распахнулись. Это была не его подушка. Это было плечо Оскара. Рука, которая так уютно лежала на его талии, была рукой Оскара. А запах, который казался таким правильным во сне, был запахом его кожи и их страсти. Он проснулся в кровати Оскара. Нет, блять, он проснулся в объятиях Оскара! На мгновение его накрыла волна чистого счастья. Он осторожно поднял голову. И правда. Оскар тут. Он спал. Его лицо было умиротворенным, ресницы слегка подрагивали. Рука, тяжелая и теплая, лежала на его талии, их ноги за ночь переплелись. Ландо улыбнулся. Ему хотелось остаться здесь навсегда. А потом он вспомнил. Вчерашнюю ночь. Вспомнил свою слабость. Свои слезы. Свою отчаянную, жалкую мольбу о поцелуе. И вспомнил нежность Оскара. Его заботу. То, как он его успокаивал. Счастье испарилось, сменившись ледяной паникой. Он просто пытался меня успокоить. Эта мысль была как удар под дых. Оскар не чувствовал того же. Он просто увидел, что довел его, что сломал своей жестокой игрой, и испугался. Он просто был… милым. Он пожалел его. А Ландо принял эту жалость за нечто большее. Он принял ее за взаимность. Какой же он идиот. Жалкий, наивный идиот. Он показал свою слабость. Показал, что для него это не просто игра. Только для Оскара это, по-прежнему, была просто игра. Всегда была и всегда будет. «А утром ничего не было». Правила. Их дурацкие, проклятые правила. Сейчас они были его единственным спасением. Он осторожно, затаив дыхание, начал высвобождаться из теплых объятий. Каждый миллиметр движения казался предательством. Оскар что-то пробормотал во сне, его рука на талии на мгновение сжалась крепче, и у Ландо замерло сердце. Однако он не проснулся. Выскользнув из кровати, Ландо на цыпочках, словно вор, начал собирать по комнате разбросанные вещи. Дорогой черный пиджак, скомканный на полу. Белоснежная рубашка, небрежно брошенная на кресло. Все эти атрибуты власти, которые он так тщательно подбирал вчера, теперь казались нелепой, жалкой бутафорией. Он не стал одеваться в комнате. Не мог. Он вынес одежду в коридор и одевался там, в холодной, бездушной тишине номера. Пальцы не слушались, пуговицы не попадали в петли. Руки дрожали, но уже не от страха перед игрой, а от страха перед тем, что было после нее. Перед этой тихой, уязвимой нежностью. Уже одетый, он на секунду замер у двери номера Оскара. Ему хотелось вернуться. Хотелось снова забраться под одеяло и почувствовать это тепло. Но он не мог. Он заставил себя развернуться и пойти прочь. Его шаги по ковру были быстрыми, он почти бежал. Но не от Оскара. Он бежал от того, кем он сам становился рядом с ним. От того незнакомого, уязвимого, до глупости влюбленного идиота, который вчера ночью плакал от желания простого поцелуя. Правила были его единственным щитом. И он трусливо прятался за ними. Оскар открыл глаза от тихого щелчка закрывающейся двери. Просто лежал и слушал, как удаляются шаги Ландо по коридору. Он все слышал. Чувствовал, как Ландо высвобождается из его рук. Чувствовал его панику. В комнате было пусто и холодно. Ему показалось. Вчера ночью, когда Ландо попросил его о поцелуе, когда он был таким сломленным и уязвимым, Оскару показалось, что это нечто большее. Что их правила сломались и уступили место чему-то настоящему. Он думал, что они оба поняли, что заигрались. Он ошибся. Ландо ушел. Сбежал, как только наступило утро. Как и было прописано в правилах. Значит, для него ничего не изменилось. Это все еще была игра. Способ сбросить напряжение. И ничего больше. А вчерашняя нежность, слезы — все это было лишь стресс и минутная слабость. Оскар был дураком, если надеялся на что-то большее. Он закрыл глаза, чувствуя, как холод одиночества снова заполняет его изнутри. На губах все еще остался соленый привкус чужих слез.