Инстинкт

Воздух в особняке был густым и спёртым, пахшим пылью, тлением и далёким, призрачным ароматом былой роскоши. Лунный свет, бледный и холодный, пробивался сквозь разбитые витражные окна, раскидывая причудливые узоры из синих и лиловых пятен. Где-то в глубине этого лабиринта из коридоров и залов слышались приглушённые шаги и сдавленные вздохи — звуки охоты, которая шла из рук вон плохо. Раунд, получивший зловещее название «Двойное несчастье», должен был стать их триумфом. В паре сошлись Артфул и Преследователь. Артфул, французский фокусник, чьё изящество и ловкость были столь же остры, как и его умение создавать восхитительные иллюзии. Преследователь — безжалостное, неумолимое существо, сила которого граничила со стихийной. С таким напарником за спиной победа казалась не просто вероятной, а неизбежной. Настроение у Артфула было боевым, почти ликующим. Он чётко знал свою роль: загонять, дезориентировать, создавать ловушки. А Преследователь — добивать. Быстро и эффективно. Но с самого начала всё пошло наперекосяк. Преследователь вёл себя… странно. Отталкивающе странно. Вместо того чтобы занять выжидательную позицию или начать методичный прочёс территории, он бесцельно бродил по залам, словно дикий зверь, впервые попавший в замкнутое пространство. Его массивная, сгорбленная фигура с длинными, увенчанными когтями руками не несла в себе привычной угрозы. Он царапал когтями стены, оставляя глубокие борозды, грыз все что попадалось под руку. Казалось, он не охотился, а метил территорию, пытаясь присвоить все, что только видел. Артфул наблюдал за этим с нарастающим недоумением, которое постепенно перерастало в раздражение. Он пытался поймать взгляд напарника, обменяться безмолвным планом, но взгляд Преследователя был мутным и отсутствующим. Его поведение становилось всё более нелепым и откровенно животным: он терся о косяки дверей, углы комнат, перила лестниц, оставляя на них следы своей короткой, колючей шерсти. Однажды, проходя мимо Артфула, он с тем же отсутствующим видом потёрся о его бедро, задевая плечом и издавая низкое, горловое урчание. Француз отшатнулся, ошеломлённый. «Что, чёрт возьми, с тобой?» — прошептал он, но в ответ получил лишь пустой взгляд и очередное бесцельное блуждание. Растерянность сменилась молчаливым раздражением. Артфул решил просто терпеть, списав всё на временное помутнение, странную причуду обычно надежного союзника. Может, это какая-то новая тактика? Нелепая, непонятная, но, возможно, имеющая скрытый смысл? А между тем бой продолжался. Выжившие, почуяв слабину, стали действовать смелее. Порой в Преследователе вспыхивали краткие, ослепительные всплески его привычной ярости. Он с рыком бросался в погоню, его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине, а длинные руки с распахнутыми когтями были в сантиметрах от спины убегающей жертвы. Но каждый раз, в самый последний момент, азарт гас в его глазах. Он останавливался, как вкопанный, его плечи бессильно опускались, и он, потеряв всякий интерес, разворачивался и уходил в тень, оставляя Артфула разбираться с последствиями его неудавшейся атаки. И чем дольше длился раунд, тем явственнее становилось: Преследователь не играет. Он откровенно саботирует охоту. Куда делась его легендарная, почти машинальная безжалостность? Где та жажда крови, что заставляла выживших содрогаться от одного его рыка? Тем временем Артфул, действуя в одиночку, уже в третий раз обегал всю локацию. Дыхание в его лёгких чувствовалось как раскалённый нож, ноги отказывались слушаться, а под маской лицо было мокрым от пота. Несколько раз ему удавалось ранить выживших — он видел кровь на их одеждах, слышал их сдавленные крики боли. Но этого было недостаточно. Их число не уменьшалось, раны не были смертельными, а его собственные силы таяли с каждой минутой. Злость, сначала тлеющая где-то глубоко внутри, теперь разгоралась с новой силой. Она поднималась по горлу едким комом, застилая глаза пеленой раздражения. «Где он? — метались в его голове яростные мысли. — Где этот негодяй? Почему он не помогает?» Измотанный, с бешено колотящимся сердцем, Артфул наконец загнал в угол одного из выживших — того самого доктора, что вечно лечил своих товарищей. Француз сосредоточился на цели, сузив глаза, его пальцы сжали верную волшебную палочку, уже готовясь нанести удар. Но усталость затмила бдительность. Едва он свернул за тёмный угол в очередном коридоре, как из густой тени вынырнула вторая фигура. Артфул не успел даже среагировать. Противный свих воздуха — и что-то тяжёлое и твёрдое со всей силы врезалось ему в переносицу. Хруст маски был оглушительно громким в тишине коридора. Боль — резкой, ослепляющей, белой и горячей. Она пронзила его мозг, заставив инстинктивно отшатнуться и схватиться за лицо. Из разбитого носа хлынула кровь, тёплая, с металлическим прикусом, залившая ему губы и подбородок. Глаза моментально заслезились, и мир поплыл в мутном мареве. Погоня, разумеется, сорвалась. Выжившие, не упустив шанса, тут же растворились в полумраке особняка, их шаги быстро затихли вдали. С губ фокусника сорвался поток сдавленных, хриплых ругательств на родном языке. Он стоял, прислонившись к холодной стене, прижимая окровавленную перчатку к лицу, и чувствовал, как тёплая жидкость струится сквозь пальцы, капая на камзол. Всё валилось из рук. Абсолютно всё. Преследователь, как назло, исчез. Раунд, который должен был стать их триумфом, превращался в унизительное, полное провала двойное несчастье. Откинув голову назад, он пытался остановить кровь. Пульсация в носу отдавалась глухим, назойливым стуком в висках, а злость душила его изнутри сильнее любой физической боли. В этот момент он не хотел ничего. Ни победы, ни продолжения этой пародии на охоту. Всё было бессмысленно. Один он не справится — слишком много противников, слишком быстро они действуют, слишком… слишком. Слишком всё плохо... «Преследователь… Этот… этот подлец» — мысленно рычал он, сжимая кулаки. Если бы этот тип появился сейчас перед ним, Артфул без колебаний придушил бы его. Гнев кипел внутри, и он что-то раздражённо бормотал себе под нос, пыхтя от ярости и боли. Но поток его мрачных, кипящих мыслей внезапно прервался. В дальнем конце коридора, в арочном проёме, ведущем в зал, замерла знакомая сгорбленная фигура. Два пронзительных зелёных глаза, светящиеся в полумраке, как у настоящего хищника, были прикованы к нему. Даже с такого расстояния было видно, как ритмично и тяжело вздымается грудь Преследователя — будто он только что бежал… или был на грани. Артфул, не желая даже начинать разговор, демонстративно отвернулся. Его взгляд, насколько это было возможно сквозь боль и слёзы, стал незаинтересованным, отстранённым. Ни единого слова. Он не собирался делать вид, что всё в порядке. Не после того, как его так бессовестно подставили и бросили на произвол судьбы. Но существо, словно игнорируя этот молчаливый протест, медленно двинулось вперёд. Его шаги были бесшумными, несмотря на массивность, лишь лёгкое цоканье когтей по паркету выдавал его движение. Каждый шаг приближал его, сокращая дистанцию, пока между ними не осталось всего пары метров. В тусклом свете, падающем из окна, Артфул мог разглядеть его получше. Шерсть была взъерошена, в ней застряли какие-то соринки, а в огромных, светящихся глазах мелькнула не просто тень, а целая пропасть какого-то странного. Животного. Чтобы усилить эффект, Преследователь тихо заскулил. Звук был жалобным, просящим, до смешного неуместным для столь грозного существа. Он исходил из самой глубины его груди и словно говорил: «Не злись…». Его глаза стали ещё больше, а зрачки расширились, превратившись в два тёмных, бездонных озера, окружённых сияющим зелёным ореолом. Артфул фыркнул, снова закатив глаза, и тут же пожалел — резкое движение головой отозвалось новой волной боли в носу. — Ce qui s'est passé? — прошипел он, срываясь на родную речь. — Совесть наконец-то замучала? Это была ошибка. Роковая. Он посмотрел на него. Преследователь знал все его слабости, все тайные тропинки к его снисхождению. И сейчас он использовал своё самое сильное оружие — этот взгляд. Огромные, зелёные, по-звериному наивные и в то же время невероятно выразительные глаза. Выражение в них смягчилось, стало умоляющим, полным такой тоскливой покорности, что Артфул почувствовал, как в его груди что-то дрогнуло, сжалось. Всепоглощающий гнев дал крошечную трещину. И этого оказалось достаточно. Уловив малейшую перемену в его позе, в напряжении мышц лица, Преследователь тут же сделал последний шаг, закрыв оставшееся между ними расстояние. Он прижался к нему вплотную, его массивная, горячая грудь коснулась плеча Артфула. Француз замер, не в силах пошевелиться. А затем Преследователь мягко, почти с благоговейной осторожностью, наклонил голову и начал слизывать с его щеки и подбородка тёплые, липкие дорожки запёкшейся крови. Движения его языка были шершавыми, влажными, методичными. Он водил им по коже, будто пытаясь не просто очистить, а загладить свою вину, стереть следы провала, хоть как-то утешить. В этом жесте было что-то одновременно жалкое, искреннее и отчаянно трогательное. Жест дикого зверя, не умеющего просить прощения словами, но делающего это на единственном доступном ему языке. Артфул шумно выдохнул, пока целая буря эмоций бушевала у него внутри. Но он не оттолкнул Преследователя. Не смог. Вместо этого его рука, всё ещё в окровавленной перчатке, медленно поднялась и впилась пальцами в густую, тёплую шерсть на загривке существа. Он машинально, почти бессознательно начал почёсывать его, потом переходя за холку. Пальцы сжимали шерсть, слегка оттягивая её, и это простое, почти инстинктивное движение, казалось, успокаивало их обоих. Артфул всё ещё был зол, но теперь эта злость начинала растворяться в волне странного, щемящего расстройства. А потом и оно стало уходить, потому что поведение Преследователя, его жалобное скуление и это трогательное вылизывание попросту разоружали. С таким видом, с этой тихой, настойчивой беспомощностью… как можно было на него сердиться? Он вёл себя как большой, несчастный щенок. Но очень скоро Артфул начал замечать нюансы, говорящие о том, что не всё так просто. Что-то менялось. Сначала почти незаметно: дыхание Преследователя стало глубже, горячее. Оно обжигало кожу на шее Артфула. Затем движение его носа по линии челюсти француза стало не просто прикосновением, а настойчивым, жадным обнюхиванием. Медленным, глубоким, изучающим. Он втягивал воздух, будто пытался вобрать в себя каждый его феромон, каждый оттенок запаха, впечатать аромат француза в самое своё нутро. И чем дольше длилось это странное, интимное внимание, тем яснее становилось: это уже не просто заискивающая ласка. В ней появился отчётливый, животный интерес. Артфул тихо выдохнул, и в этом выдохе смешались удивление и нарастающая настороженность. Он инстинктивно попытался немного отодвинуться, создать дистанцию, чтобы осмыслить происходящее. Но существо тут же ответило — быстрым, точным, но не болезненным укусом в шею, прямо в место соединения с плечом. Не чтобы поранить, а чтобы обозначить. И сразу же — язык, тёплый и влажный, принялся зализывать это место с какой-то почти ритуальной тщательностью, словно запечатывая свою метку. Этот жест уже не был невинным. Он был инстинктивным. Природным. Территориальным. — Что ты… — начал Артфул, но договорить не успел. Из груди Преследователя вырвалось низкое, вибрирующее рычание. Оно прокатилось по его телу и перешло в Артфула, заставляя того вздрогнуть. Грудь существа прижалась к его собственной плотнее, почти подавляюще. Его руки — сильные, мускулистые, с проступающими сквозь шерсть жилами — обхватили Артфула за талию, сомкнувшись в замок. Хватка была цепкой, не оставляющей пространства для манёвра. Он заточил француза в клетку, заставив его прижаться ближе. В его действиях больше не было просьбы — была настойчивая, требовательная потребность. Тихая, но неукротимая ярость инстинкта. Артфул замер. Его дыхание перехватило — и от неожиданности, и от чего-то другого, тёплого и тревожного, что пробудилось глубоко внизу живота. Его руки всё так же лежали на шее Преследователя, но теперь пальцы не просто впились в шерсть — они дрожали. Это было уже не просто напряжение от ярости и боли. Это было что-то более глубокое, подспудное, тёмное и сладостное, просыпающееся в теле в ответ на это грубое, животное побуждение. Он чувствовал, как меняется сам ритм их близости, как его собственный пульс начинает бешено биться в унисон с пульсом другого, как тело отвечает на давление, а не отторгает его. — Подожди… — выдохнул он, но голос прозвучал слишком тихо, потерянно, без всякой командирской силы. Это не остановило Преследователя. Тот продолжил своё медленное, методичное исследование. Он водил носом по горлу Артфула, касаясь кончиком выступающего кадыка, чуть надавливая. Как зверь, проверяющий границы доверия, изучающий уязвимые места. Каждое такое прикосновение обжигало. Артфул чувствовал, как тот вдыхает его запах — запах крови, пота, кожи и дорогого парфюма, — и кажется, пробует его не только обонянием, а всем своим существом, каждым нервным окончанием. Руки на его талии сжались крепче, не оставляя выбора. Всё происходящее выходило далеко за пределы привычной для них обоих близости, за грань того, что можно было бы назвать человеческим ухаживанием. Это было нечто иное. Что-то примитивнее. Он снова почувствовал прикосновение зубов — чуть выше, на чувствительной коже за ухом. Опять не укус, но обещание, намёк на него. Преследователь оставлял на нём незримые следы. Не просто физические — он метил его своим запахом, своим теплом, своим вниманием. Артфул не ответил. Не мог. Всё внутри него сжалось в тугой, горячий узел из страха, возмущения и порочного, запретного возбуждения. Но он и не отстранился. Он стоял как вкопанный, всё ещё не в силах полностью осознать реальность происходящего. Его разум, привыкший к сложным фокусам и иллюзиям, отказывался верить в эту грубую, животную правду. Но каждое прикосновение шершавого языка, каждый сдавленный вздох, каждый стук сердца о его спину напоминали ему: это не сон. Это происходит наяву, в пыльном коридоре проклятого особняка, посреди проваленной охоты. Преследователь явно не собирался терять времени. Его возбуждение, сначала лишь угадывавшееся в напряжении мышц, теперь стало явным, физически ощутимым. Он слегка, почти неуверенно прижался областью паха к бедру француза, и Артфул почувствовал сквозь ткань брюк твёрдый, горячий, пульсирующий, упругий валик. Бёдра Преследователя совершали едва заметные, но настойчивые, ритмичные движения. Тёплое, влажное трение, сопровождаемое тихим, прерывистым скулежом, оставляло мало сомнений в его намерениях. Он явно хотел большего, но, несмотря на всю свою нетерпеливость и охвативший его инстинкт, интуитивно не решался перейти последнюю грань без хоть какого-то знака согласия. Артфул почувствовал эти короткие, настойчивые толчки, а затем — тот самый твёрдый, обжигающий жар, что прижимался к нему. Когда до его сознания наконец дошёл весь смысл происходящего, его охватила новая, оглушающая волна оцепенения. Он, конечно, чувствовал напряжение, догадывался, но столь откровенное, физическое проявление желания застало его врасплох. Он не ожидал, что всё зайдёт так далеко и так быстро. С трудом сглотнув ком в горле, фокусник опустил взгляд, скользнув им по своему бедру, к тому месту, где тело Преследователя прижималось к нему. И его догадка подтвердилась самым откровенным образом. Из тёмного, густого клубка шерсти в паху выступал внушительный, полностью эрегированный член. Он был толстым, с выраженной головкой, на которой поблёскивала, отражая тусклый свет, прозрачная, вязкая жидкость предэякулята. Член пульсировал в такт тяжёлому, прерывистому дыханию Преследователя, будто живое, самостоятельное существо, умоляющее о внимании. Существо слегка толкнуло головой Артфула в плечо, привлекая его взгляд к себе. Когда их глаза наконец встретились, в сияющих, расширенных зрачках Преследователя читалась отчаянная, животная мольба. Он снова заскулил, низко и жалобно, и весь его вид, вся его поза спрашивали одно: «Можно? Пожалуйста?» Сердце Артфула бешено колотилось, угрожая выпрыгнуть из груди. Разум кричал о недопустимости, о безумии происходящего, о том, что они находятся на охоте, что их в любой момент могут обнаружить. Стыд, смущение, гнев — всё это металось в нём, требуя немедленно прекратить этот фарс. Но было и другое. Его собственное тело, предательски откликаясь на происходящее. Волна жара, разлившаяся по низу живота. Лёгкая, предательская дрожь в коленях. И самое главное — нарастающее, тёплое, упрямое давление в его собственном паху, где его член, вопреки логике, начинал наполняться кровью, отзываясь на близость другого возбуждённого тела. Он хотел бы ещё обдумать, взвесить, найти слова для отказа… но как тут размышлять здраво, когда между его бёдер упруго, настойчиво упирается возбуждённая, готовая к действию плоть, обжигающе горячая даже сквозь слои одежды? Каждое мелкое, непроизвольное движение бёдер Преследователя заставляло его собственный член слегка напрягаться сильнее, и Артфул с ужасом и странным волнением осознавал, что его воображение уже рисует картины, каково это — ощутить его внутри. Преследователь, словно почувствовав его внутреннюю борьбу и уловив запах его смешанного страха и пробуждающегося желания, прижался ещё сильнее. Грубый, шершавый язык снова лизнул шею фокусника, оставляя за собой влажный, холоднеющий след, а низкое урчание прокатилось по его груди, смешиваясь с учащённым, громким стуком двух сердец. — Ты… — Артфул попытался говорить, но голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот. В нём не было ни силы, ни решимости. Преследователь ответил тихим, но уже более уверенным, почти умоляющим ворчанием. Его руки сжали бёдра француза, короткие, тупые когти слегка впились в ткань камзола и брюк, но не доставали до кожи — будто он инстинктивно боялся сделать больно, причинить вред, но уже не мог сдерживаться. И тогда Артфул, наконец, сдался. Не разумом, а всем своим уставшим, израненным, жаждущим хоть какого-то забвения телом. Сопротивление ушло, уступив место тягучему, тёплому ожиданию. — D'accord… Ладно… — он выдохнул, чувствуя, как по всему его телу разливается сдавливающий жар, а ноги становятся ватными. — Но только… быстро. Последние слова повисли в воздухе, звуча неубедительно даже для него самого. Но для Преследователя они прозвучали как разрешающая команда. Почти мгновенно его пальцы, неуклюжие от возбуждения, но удивительно ловкие, нашли пряжку на ремне Артфула. Металл зазвенел, заскребся, когда Преследователь торопливо, с лёгким рычанием, расстёгивал его. Артфул стоял, прислонившись головой к прохладной стене, и слушал этот щелчок, этот шорох ткани, и каждый звук заставлял его сердце биться чаще, а живот сжиматься от парализующего предвкушения. Он чувствовал, как его брюки ослабляют хватку на талии. Наконец, ремень с соответствующим звуком прошел через шлёвки и упал на пол с глухим стуком. Пальцы Преследователя впились в пуговицу и молнию. Ещё секунда — и брюки расстегнулись, впустив внутрь прохладный, пыльный воздух особняка. Француз непроизвольно выгнулся, когда грубые, покрытые шерстью лапы схватили его за бёдра и с силой стянули вниз и брюки, и нижнее бельё. Ткань сползла, зацепившись за сапоги, и образовала беспомощный клубок вокруг его лодыжек, полностью обнажив ему нижнюю часть тела. Наступила короткая, напряжённая пауза. Артфул моргнул, пытаясь понять, почему Преследователь снова остановился. Он слышал лишь его тяжёлое дыхание и слегка потупленный взгляд. Но прежде чем он успел что-то спросить, сильные руки снова обхватили его бёдра — на этот раз с ощутимой, нетерпеливой силой. Его решительно развернули спиной к Преследователю и прижали к холодной стене. Действие было не болезненным, скорее актом проявления доминантности, лишающим всяких сомнений в том, кто задает темп. Коротким, властным толчком Преследователь заставил Артфула облокотиться о шершавую поверхность, вынудив его перенести вес вперед. И сам тут же навис над фокусником, слегка наваливаясь на него сверху всей тяжестью своего тела. Густая шерсть касалась обнажённого участка кожи, а горячее дыхание обжигало затылок. Одна рука Преследователя, массивная и неумолимая, властно, но без лишней резкости обхватила талию Артфула, прижимая его к себе так, что тому пришлось непроизвольно прогнуться, подставляя себя ещё больше. Вторая же рука легла на грудь фокусника, чуть ниже ключицы. Ладонь была широкой, шершавой, и Артфул мог чувствовать её испепеляющий жар. Пальцы существа слегка растопырились, ощущая под собой бешеный, ритмичный стук чужого сердца, выскакивающего из груди. Эта рука не просто лежала — она пригвождала, фиксировала его в этой слегка неудобной, покорной позе, не оставляя возможности для отступления. И тогда, без дальнейших прелюдий, Артфул ощутил то самое пугающее и манящее прикосновение. К его обнажённым ягодицам прижалось что-то твёрдое, упругое, обжигающе горячее и влажное. Головка члена Преследователя, обильно смазанная его собственной естественной смазкой, настойчиво упёрлась в его напряжённое, неподготовленное отверстие. Артфул не смог сдержать тихий, сдавленный стон. А Преследователь — не стал ждать. Движением бёдер, осторожным но властным, он начал входить, целеустремлённо растягивая тугую, неподатливую плоть, заставляя каждый мускул, каждое нервное окончание в этом чувствительном месте дрожать от непривычного, нарастающего давления. Боль, неожиданная и жгучая, пронзила француза, заставив вскрикнуть и вжать предплечья в холодный камень. Но Преследователь, чувствуя предел, замер, давая ему привыкнуть. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым у самого уха Артфула. Он не двигался, но всё его тело было напряжено, как у зверя, готового к прыжку. Его рука, лежавшая на груди француза, медленно, почти нежно провела вниз, успокаивающим жестом. Затем он начал снова — уже не такими резкими толчками, погружаясь всё глубже и глубже с каждым движением. — Bon sang… — голос Артфула сорвался на хрип, когда Преследователь наконец полностью, до самого основания, погрузившись внутрь. Он замер снова, и француз чувствовал себя полностью заполненным, распираемым изнутри. Боль понемногу отступала, сменяясь странным, глубоким чувством наполненности, заставляющим спину непроизвольно выгибаться. И тут рука Преследователя на его теле совершила новое действие. Она скользнула с груди вниз, по потному животу Артфула, и легла плашмя чуть ниже пупка, там, где его собственный, когда-то плоский живот, уже был с небольшой, но заметной выпуклостью. И в этот самый момент Преследователь двинулся с новой силой. Ладонь на его животе стала живым свидетельством происходящего глубоко внутри. С каждым толчком, с каждым движением, заставляющим член Преследователя достигать самых глубин, под тонким слоем плоти и мышц Артфула, отчётливо проступал тупой, пульсирующий бугор. Это была головка члена существа, буквально выпирающая изнутри, упирающаяся в ладонь самого Преследователя. Он чувствовал свои собственные толчки изнутри тела фокусника — властное, физическое доказательство его полного проникновения и подавляющего размера. Артфул застонал, закрыв глаза. Это осознание было одновременно унизительным и невероятно возбуждающим. Он не просто чувствовал его внутри — он мог видеть и ощущать его последствия на себе, под чужой, владеющей им рукой. — Я не хрупкий, mon cher, — прошептал француз, и в его голос слегка дрожал. — Двигайся. Для Преследователя — это было командой. Из груди его вырвалось глухое, победное рычание. Слегка опробовав Артфула на прочность — толчки существа стали резче, глубже, увереннее. Рука на талии Артфула прижимала его крепче, помогая встретить каждый мощный толчок, в то время как ладонь на его животе с каждым движением нажимала на выпуклость, заставляя фокусника жалко скулить. Волны удовольствия, острее и ярче любой боли, прокатились по телу Артфула. Каждый новый, сильный толчок выбивал из его груди хриплый, прерывистый стон. Боль окончательно уступила место нарастающему, всепоглощающему наслаждению. Ритм их движений становился всё более яростным. Преследователь, казалось, был опьянён не только самим актом, но и этим тактильным доказательством своей власти — ощущением собственного члена, выпирающего изнутри захваченного им тела. Артфул уже не мог сдерживать звуков. Стоны, хрипы, сдавленные крики рвались из его горла. Он был полностью во власти существа за своей спиной, и это осознание, унизительное и порочное, лишь подстёгивало его возбуждение. И тогда рука Преследователя скользнула ниже, грубо и без предупреждения обхватив полностью эрегированный и истекающий смазкой член Артфула. Прикосновение было твёрдым в своей целеустремлённости. Грубые подушечки скользили по чувствительной коже, в точности повторяя тот бешеный ритм, с которым его податливое тело принимало мощные толчки. В этих движениях не было нежности, только прямое, безжалостное стремление довести партнёра до края и получить удовольствие. — Я… я сейчас… — Артфул попытался предупредить, почувствовав, как спазм начинает сжимать низ его живота, как волна наслаждения, направляемая и снаружи, и изнутри, поднимается к позвоночнику. Но оргазм накрыл его с сокрушительной силой, вырвавшись наружу громким, сдавленным криком, который он уже не пытался заглушить. Его семя горячими потоками выплеснулось на стену и на руку Преследователя. Преследователь же после этого не остановился, желая и сам достигнуть оргазма. Его движения стали ещё резче, почти яростными, а рычание — громче, переходя в низкий, победный рёв. Артфул, всё ещё дрожащий от пережитого пика, чувствовал, как внутри него начинает пульсировать чужая, твёрдая плоть. Ещё несколько сильных, глубоких толчков — и он почувствовал, как его партнёр замирает в последнем, мощном спазме. Внутрь него хлынула горячая, почти обжигающая жидкость, что, как казалось, переполняла нутро самого француза. Потом — тишина. Глубокая, оглушительная, нарушаемая лишь тяжёлым, прерывистым дыханием обоих. Преследователь медленно ослабил хватку. Его руки, теперь уже без прежней грубости, приобняли Артфула, не давая ему упасть, поддерживая его обессиленное тело. Тяжёлая голова существа упала ему на плечо, и знакомый шершавый язык с нежностью, контрастирующей с недавней страстью, лизнул его шею. Рука Артфула, дрожащая и слабая, опустилась и легла на шершавую лапу, всё ещё обнимавшую его талию. — Idiot… — беззлобно, с придыханием, выдохнул Артфул, чувствуя, как по его спине пробегают последние судороги. В ответ он услышал лишь тихое, глубокое урчание, в котором читалось удовлетворение, умиротворение и та самая, странная, звериная нежность, ради которой он, возможно, и простил всё это безумие.