Неясное

На асфальте желтые блики фар. Во рту привкус осени — влажный и немного землистый. Под ботинками нежно хрустит первый иней. Ночь скрывает мои мысли. Ты встречаешь меня под окнами многоэтажки, черное пятно с побрякушками — твой силуэт. Ты смеешься, и я смеюсь с тобой. Промозглый ветер забирает сигаретный дым из твоего рта и уносит прочь. Под огнями ночного города сверкают ярче фар твои неясного цвета глаза.

***

Это было давным-давно, может, в сказке, или даже вообще не правда. Я ненавидел твой звонкий голос, громкие ухмылки и тихое, ледяное упорство. Презирал твою жажду быть на сцене, быть любимым и желанным. Мнил себя лучше. Мы дрались, и я чувствовал сладкую вязкую слюну с кровью на языке. Это было давно, и как будто бы в сказке. Ты рассказывал мне, что хочешь быть, как я: смелее, красивее, наглее. И я не верил тебе. Ты пел со мной и брал мою руку, выводя кистью вензеля, следя за мелодией. Выше, ниже, плавнее. Вибрато, легато… мне было, в целом, «поебато» — так я тебе сказал, и я не врал. Я не попадал ни в одну ноту, но ты не разочаровывался никогда, ты брал меня за руку и показывал еще раз. Твое тело двигалось все увереннее с каждым годом, и я все чаще ловил взглядом твой тощий силуэт в отражении. Ты не уставал тренироваться, я не уставал показывать. У нас никогда не было времени на сон, но всегда оставались пять минут на жареную курочку после тренировки. Это было давно и, может, вообще не правда. Ты рассказывал, что ненавидишь свое тело. Я восхищался им. Ты рассказывал, что ненавидишь свое лицо. Я хотел его коснуться. Жуя курочку после тренировки, ты плакал, потому что боишься набрать вес. У меня дрожал желудок от воспоминаний о том, какими тонкими казались твои руки в моих, когда я учил тебя танцевать. Какими хрупкими оказались твои ребра, когда мы валялись на полу, вгрызаясь друг в друга, как голодные гиены. Это было так давно, что я не хотел верить. Тогда мы смотрели на город вместе, и мне так хотелось сказать тебе что-то хорошее. Вглядываясь в твое лицо, я изучал твои черты. — Зато, у тебя очень красивые глаза. Ты уронил кусочек курицы на асфальт. — Да? О. Эм. И какие они? Я впервые задумался об этом. Наверное, голубые? Хотя, сейчас желтые из-за отражающегося света фар. Зеленый блик это промелькнул или светофор? Нет, они темные, точно, чернее ночи на дне, и именно туда тянет, тянет меня. — Не знаю. То ли болотные, то ли хз. Неясные какие-то. Но красивые, в целом. Ты фыркал тогда и больше не плакал. Но я чувствовал, что ты мне не веришь. Мы взрослели вместе, вместе проебывались. Вместе мы смотрели «Наруто» и танцевали на кухне под «Girls Generation». Мы были в небе, были под землей, были обнажены и были пьяны. Я говорил, что теперь считаю тебя мудрее, сильнее и чище меня, но ты не верил мне. Твое тело становилось крепче, твой голос звучал легче. Я восхищался тобой, твоими повзрослевшими чертами, а ты все равно хотел быть, как я. Может, если бы ты стал мной, то разглядел, насколько ты красив. Мы смотрели «Назови меня своим именем» и смеялись так сильно, что меня стошнило. Потом я плакал. Мы лежали, в край вымотанные, на моей постели, и я гладил твои щеки, заправлял волосы за ухо, осторожно прикасался к шее. Зачем же ты позволял мне это? Мы смотрели какой-то тупой сериал и обсуждали, какие они все глупые уродливые шлюхи. Хихикали. У тебя была ужасная привычка ненавидеть себя, у меня была вредная привычка любить. Мы пили у кого-то на квартире, и было так весело, что предложение «Пошли в ванную, пососемся» вылетело из твоего рта легко и уместно, словно нам ничего не мешало делать так всегда. Мы уже давно не были трусливыми подростками, поэтому подошли к делу осознанно, заперлись в ванной. Ты был пьян, но в себе, и я успокаивал свою совесть этой мыслью. Ты целовал меня, никуда не торопясь. Пробовал меня на вкус и на ощупь. Я только покорялся. Снова ты удивлял меня, и я только стекал по тебе. — Слушай, прикольно. Знаешь, я как раз после того гейского фильма хотел попробовать, ну, с парнем, и это забавно, блин, совсем не похоже, как с девушкой. Сказал ты и улыбнулся легко и весело. Конечно, я улыбнулся тебе тоже. Мы шли спать, хихикая и подшучивая, и я был в порядке. Ты хотел попробовать — и ты распробовал. Кем я должен быть, чтобы осуждать за такое? Разве я сам не делал так с другими? Не пользовался, чтобы отвлечься? Мне было совершенно не на что злиться, и поэтому я не злился. Просто следующей ночью, пялясь в пустую стену, случайно осознал, что это был лучший поцелуй в моей жизни.

***

Мы дружим уже примерно восемь миллиардов лет, и примерно пять миллиардов из них я думаю о тебе. Я мог бы нарисовать тебя с закрытыми глазами. Я не влюблен и не страдаю, потому что мы слишком взрослые для этого. Мы давно живем раздельно, у нас давно слишком забитое расписание для аниме и курочки под вечер. Надеяться и истязать себя у меня больше нет сил. Я больше не чувствую себя творцом или артистом. Музыка стала для меня монотонной работой, а после — ничем. Мы уже не собираемся каждые выходные в караоке: кое у кого уже намечаются собственные семьи, а остальных регулярно торопят родственники. Ты сказал как-то, что хотел бы семью, детей и все, ну, такое. Такая внезапная мечта для маленького неформала, вроде тебя. Я сказал, что ты будешь хорошим отцом, и я правда так считаю. Думаю, я смогу быть рад за тебя. По-прежнему хочу быть сильным и смелым, как ты. Яркий, весь в черном, ты встречаешь меня под окнами своей многоэтажки. Маленький мой парадокс. Я иду навстречу, и ветер бросает мне в рот пыль города и привкус осени. В глаза бросаются твои снова окрашенные волосы. «Вау, здорово, круто, так красиво...» — из меня сыпятся слова. Смотрю только на тебя. По-прежнему не могу определить твой цвет глаз. Может, это первоцвет юношеской любви, может, это цвет осени и наших загнивающих мечт. Объятия у тебя крепкие, и от макушки твоей пахнет каким-то всратым «Аксом» и химозно, краской. Даже под плотной кожанкой я чувствую твой тонкий корпус и выпирающие позвонки. Знаю, что ты опять ничего не ел. — Знаю, что ты опять совсем не спал, — говоришь ты. — Как-то не хотелось, — я ерошу твои волосы, «чекаю, хорошо ли прокрасилось» и задеваю дужку очков. Идут ли они тебе, я не знаю. И без них, и с ними смотреть я способен лишь в твои глаза, а плоские стекла бликуют, только больше путают меня. Мы идем к тебе домой. Раньше меня бы будоражила эта мысль, а сейчас я чувствую глухое смирение. Мне не нужно это. Тебе не нужно это. Я думал много, много раз. О тебе, о нас. Мы дружим примерно восемь миллиардов лет. Что будет со мной, если ты откажешься от нашей дружбы? Одно крошечное признание — и годы, проведенные вместе, будут искажены, обезображены моей жаждой получить больше. В тебе нет такого. Я вижу это ясно теперь, и больше не раздираю сам себе сердце несмелыми надеждами. Знаю, ты любишь меня. Это безусловно. Но твоя любовь никогда не была наполнена таким желанием, как моя. Твои мысли обо мне никогда не были отравлены похотью. Я люблю тебя настолько, что страх потерять тебя сильнее, чем жажда обладать тобой. Ты рассказываешь мне что-то, твой звонкий голос эхом возвращается из темных переулков. Я улыбаюсь искренне, потому что я счастлив в эти минуты. Слушаю твой голос, как родители слушают смех своих детей — со светлой гордостью; как старики слушают пение птиц — с улыбкой и неясной тоской по неслучившемуся. Смотрю на тебя и наслаждаюсь этим чувством. В моем рту словно бы сладко — я помню твой поцелуй посекундно. Холодная осень трогает мои уши первыми заморозками. Сегодня будет хороший вечер. Мы совьемся в клубок и укутаемся пледом, будем смотреть аниме или какой-нибудь тупой сериал. Будем закатывать глаза, рассуждать, какие они все непроработанные: «не то, что мы». Будем пускать слюни на красивые пиксели и составлять хэдканоны. А завтра ты уедешь. Ты мне сказал пару месяцев назад, что собираешься попробовать. «Понимаешь, типа, если и срываться в другую страну на ПМЖ, то надо вот сейчас, пока мы еще не обременены детьми и все такое». Понимаешь. Ты сказал «пока еще». Ты говорил, что захочешь семью, но годы нашей бесконечной дружбы текли так быстро, что я не заметил, когда наступил этот момент. Мы повзрослели, и теперь я упускаю тебя. Но задерживать не посмею, не настолько я урод. Смотрю на тебя и вижу уверенного в себе, красивого, успешного мужчину. Вспоминаю тебя, озлобленного и маленького в своей агрессии. Рвущего зубы и глотки на пути к успеху. Вспоминаю твои мягкие щеки и ломкие волосы под моими пальцами. Вспоминаю пережженный блонд и выгоревшие глаза. Острую курицу ночью и острую, до боли почти, жажду. Быть тобой, быть с тобой, обладать и принадлежать, никогда не отдать, раствориться. Ты был моим отражением, и поэтому я тебя ненавидел. Давно, уже почти мутно я вспоминаю, как вжимал тебя в каменный пол, и ты скалил зубы. Был моим желанием, и я хотел, мечтал, пылал и рыдал. Стал моим уютом, моей безопасностью. Никогда не был моим. Ты смеешься и роешься в кармане в поисках ключей. В это время я роюсь в сердце в поисках ответов. Пока ты выигрываешь. Ты пропускаешь меня в квартиру, а я торможу в прихожей. — Эй? — ты оборачиваешься, не переставая хихикать. Я теряюсь. В темноте неосвещенной квартиры у тебя глаза совсем темные, черные почти. Маленький парадокс. — Ну ты чего, тильтанул внезапно? — ты берешь меня за руку и выглядишь по-настоящему обеспокоенным. Кажется, на моем лице все слишком явно написано. Я смотрю тебе в висок, чтобы не сбивать мысль о твой взгляд. Мне это не нужно. Тебе это не нужно. Так? Ты всегда относился ко мне, как к брату. Я опошлил и извратил наши отношения. Эгоистично и грязно. Я романтизировал наши взаимодействия, пока ты пребывал в иллюзии светлой и чистой дружбы. Ты не дал мне права любить!... или нет? У нас был миллион возможностей, но именно я ни разу не дал нам шанса. Слишком труслив для этого. Не мог представить, что будет со мной, если и твоя, ха, дружба перестанет мне принадлежать, не разломает ли меня это окончательно. Но сейчас, когда ты уезжаешь, не все ли равно? — Нет, — произношу я. Нет. Не все равно. — Все в порядке, я просто чет… затупил. Давай закажем курочку? Даже если мне терять нечего, ведь свое самоуважение я уже положил на алтарь поклонения тебе. Тебе есть: все воспоминания, все годы, что ты мне доверял, ночевал со мной, пробовал со мной целоваться, обнимал меня и никогда не допускал мысли о том, как воспринимаю это я. Ты потеряешь все это, если я опорочу своими излияниями. Вру ли я себе? Да. Но этим занимаются все взрослые. И я могу. Мне просто это не нужно: выяснения, разговоры, драмы, и все впустую. Разрушенная дружба, немного оплеванной гордости просто ради освобождения своей совести от секрета. Дело в том, что тебе это тоже не нужно. Выяснения, разговоры, драмы накануне полета, и все впустую — кто знает, когда я увижу тебя в следующий раз? Будешь ли ты уже другим человеком? Может, чьим-то отцом? Будет ли мне легче от этого? Тяжелее? Смогу ли я однажды отпустить тебя? Ты улыбаешься, словно стряхивая с плеч тяжелое пальто. У меня получается тоже улыбнуться, широко и легко, смотря тебе прямо в глаза. И ты мне, конечно, веришь. Говоришь: — А. Ну ок тогда. Тебе острую или обычную?