обсуждению не подлежит и названия не имеет

Ей не нужно было сходить с обложек глянцевых журналов, блистать от дорогущего глиттера, который создаёт фальшивое сияние, быть самой-самой… Она просто была. Просто существовала, но самим фактом своего существования надламывала невидимые нити, врывалась в мир, как луч солнца в темную комнату, заставляя систему содрогаться. Ей можно было просто быть, но для него это значило больше, чем для целого света.

В голове вспыхивало что-то… Фейерверк образов, где каждое мгновение - откровение. Тонкие запястья, изящно и плавно двигающиеся, элегантные изгибы фигуры, как лира Аполлона, выраженные ключицы, словно два полумесяца, - все это, ее "домашний", уютный и родной вид, казалось до ужаса захватывающим и бесконечно прекрасным явлением. Когда она смотрела на него, он задерживал взгляд на ее лице. В карих, будто просочившееся сквозь сон солнце, глазах. В аккуратной форме носа, что была словно отточена резцом мастера-купца. Высматривал и искал губы – ее пухлые, красные от помады губы, к которым всегда возвращались мысли, как желало, ныло, сердце. Она казалась ему идеальной, такой недосягаемой, будто сотканной из лунного света и звездной пыли. Слишком хороша для него… Такая сильная, такая умная, такая ответственная, такая красивая, такая идеальная… Список был бесконечен, как сама Вселенная. — Чего? — переспросила она, скривив лицо в забавной ухмылке, словно дразня, будто готова рассмеяться ему в лицо. Ее забавляло, очевидно, то, что Антон просто сидел и смотрел на нее, как на ожившую мечту. Но как только мальчик догадался, в чем причина ее улыбки, он без недосказанности и всяких обиняков, прямолинейно выдал: — Ты красивая очень. Алину дико забавляли такие ситуации, когда парень вылетал за пределы вселенной, осознавал, что существует в мире, где есть только он и Чайкина. Но она научилась реагировать на них так, чтобы избежать недопонимания и обид. Кажется, мальчик понял, что повел себя глупо, и ему стало стыдно. Он отвел взгляд на розовое компьютерное кресло, а Алине и вовсе померещилось, что он ныне таит обиду. — Ну, не обижайся, Тош... — Рука "карамельки" легла на его ногу, смещая фокус внимания на себя. Мальчик на секунду замолчал, поглядывая на ее лицо мельком, словно терял мысль, что едва-едва рождалась, как первый росток весны. Затем он, кажется, все таки выстроил связную речь: — Алина, просто ты очень хорошенькая! Я не знаю, как это словами описать, у нас - вон, Саша стихи пишет, я такое не умею… Стоило этому имени сорваться с губ, как воздух сгустился, превратившись в вязкую патоку молчания. Саша... Он всегда подтрунивал, балагурил, но без злобы, по-доброму… А взгляд… Это был фирменный знак Саши: мягкий, чуть ироничный, словно он уже прочитал твои мысли, но из деликатности ждет, пока ты сам до них доберешься. Словно…Знал наперед все хитросплетения судьбы Антона, и с печальной усмешкой наблюдал за его метаниями в лабиринте непонимания. Лишь наблюдает за глупостью Антона, который не в силах докопаться до истины. Та ночь. Зимой той стужа сковала город в ледяные оковы. Фонари выхватывали из темноты белоснежные сугробы, окрашивая их в теплый, обманчиво уютный оранжевый цвет. Казалось, прикоснись – и снег согреет озябшие пальцы, но это была лишь миражная иллюзия тепла. Снег валил хлопьями, укрывая землю саваном тишины… А Саша, улыбаясь, отшучивался, грозясь закидать Антона снежками. И вдруг, будто невзначай, обронил: – Мне девочки не нравятся. Антон не понял. Только сделал вид, что понял, закивал, - мол, "ну да, у нас в классе все какие-то странные." Саша вздохнул, встретился с ним взглядом, утонул в карих омутах, где плескалось его собственное отражение, и добавил: – Нет, Антон, мне больше мальчики нравятся. Бросил это мимоходом, в надежде, что зерно правды прорастет в неокрепшем сознании друга. Голос звучал спокойно и уверенно, а Антона словно окатили ледяным душем. Слова зияли в голове, как черные дыры, пугающие и непонятные. – Стой, Саш, а ты… – Ебался ли я с мальчиками? – Антон поморщился, изобразив то ли показной ужас, то ли подлинное отвращение. Собакин, уловив его смятение, поспешил заверить: – Не ебался, если что. Саша расхохотался. Заразительно, искренне и беззаботно… И глупые, детские пошлые шутки о мужском достоинстве обрели в глазах обоих мальчиков новый, еще более абсурдный оттенок. Той зимой, в царстве льда и снега, никто не замерз душой. С того дня Саша стал задерживать взгляд на Антоне чуть дольше, чем позволяла дружба. Антон делал вид, что не замечает. Или, возможно, действительно не замечал. И вот теперь, сидя напротив Чайкиной, он вдруг ощутил, как тонкая нить связывает их с Сашей. Да, что-то было… Не просто товарищество. Нечто, ускользнувшее от понимания беззаботности, и лишь сейчас пронзившее сознание запоздалым уколом. Слова Алины скользили мимо ушей, витая где угодно в пространстве, но не попадая в голову мальчика. Взгляд застыл в одной точке, пытаясь разглядеть в тумане прошлого то, что так долго оставалось невидимым. Улыбка с губ сползла, не оставив и намека на нее, обнажая лицо с другой стороны, словно луна, ушедшая за тучи. Ее смех оборвался, как внезапно погасший свет. Парень пригляделся и подметил, что слишком подозрительно смотрит Алина, словно хочет пробраться в самую душу и заглянуть в нее, а не просто уловить зрачок и пристально смотреть в него. Почва под ногами, которая и без того была зыбкой, ушла в бездну. В горле стало сухо. Сдавленно хмыкнув, он наивно смотрел на нее, ища ответ на единственный вопрос: «А чего мы молчим-то…?» — Чай будешь? — лишь спустя пару секунд спросила Алина, словно вернулась в физическое тело и вновь обрела дар речи. — Ага. Чайкина поднялась, и это было похоже на то, как ветер выстраивает песчаные дюны — плавно, неоспоримо, создавая безупречную форму. Касание ее руки к столу было легким, как приземление бабочки на лепесток цветка, но оно оставляло после себя незримый след, прочерчивая в пространстве линию такой изящности, такой эстетичности и изысканности, что на ее фоне все вокруг казалось кривым и неправильным. Ее шея, обернувшаяся в его сторону, была похожа на стебель, готовый подставить солнцу новый бутон. Он ловил каждую деталь, как завороженный, боясь, что, если моргнет, это видение тотчас пропадет. Она не шла к выходу — нет, — она плыла по комнате, как по вздыбленной плёнке старинной, родной киноленты. Ее длинные ноги захватывали все внимание, не оставляя и надежды на отдых от переизбытка красоты. Грудь вздымалась и опускалась все чаще, но это не играло важной роли, важнее было следующее действие девушки. Такая изящная, такая великолепная, такая "идеальная", она обернулась, а ее коричневые, как шоколад, ресницы хлопали вверх и вниз. — М… — Лишь выдал он. Сердце схватил прилив трепета, тепла и любви. Вспыхнул уголёк оранжевым где-то внутри — зажегся огонь. Это все было в новинку — такое непонятное, парадоксальное, странное и приятное одновременно. Амбивалентность раздражала и нравилась одновременно, как забавно. Сглотнув ком в горле, мальчик поднял голову вверх, глядя на натяжной потолок, вытянул смуглую ладонь и глядел в области меж пальцев, высматривая в потолке что-то. Он был не тут. Он — в литературном произведении, написанном вычурным, витиеватым языком, он — на картине бедного талантливого художника, он — актер в фильме, сотканном из мимолетных вдохновений и внутреннего жара. Он — часть искусства, что-то такое, что заставляет молча говорить… Но на деле он просто наивный подросток, который погрузился в мир грез и мечт, развил воображение и дал волю фантазиям, кои вырисовывали ему штрихи масляными красками, приписывали эпитеты и гиперболы или ставили ракурс и громко кричали "Камера, мотор!". Как легко представить фильм, в который он вошел. С раздумий его вырвали жестоко, резко и несправедливо. Дверь скрипнула, тело дрогнуло, с испугом глядя на выход из комнаты. Неудивительно, что глазами уловил он именно Алину. Она, в свою очередь, натянуто улыбнулась, заметив испуг Антона. В руках дымились кружки с чаем, которые вскоре оказались на столе. Она села напротив Антона, заправляя прядь за ухо, открывая взор на серьги в ушах. — Спасибо, — в знак благодарности он улыбнулся, отпивая горячую жидкость из кружки. Она была приятной, разогрела внутренности и дала ощущение безопасности. — Не за что. Пару мгновений они молча пили чай, не зная, с чего начать диалог. Просто… неловкое молчание. Но ждать не пришлось вечность. Завязался увлеченный диалог про учебу, про серые будни, такие обыкновенные и скучные, что хотелось поскорей окончить это дело, но, — вот незадача! Чай в кружке все не кончался, словно сам дьявол подливал его каждую секунду, не оставляя ни секунды на отдых. Приходилось вновь сталкиваться с пристальным, выжигающим взглядом девушки, которая все не понимала, почему паренек так часто уходит от сути диалога. Обсуждение рутины давным-давно не волновало Антона. Это было таким скучным делом для обсуждения, что он лишь сильней вгонялся в хандру, пытаясь найти и уловить суть диалога, - ну, или же только тонул, погружаясь и увязаясь в собственных несвязных между собою мыслях. Он метался между этими двумя состояниями, настойчиво ища золотую середину, но никак не мог найти. Но, вскоре их вырвали из этого мгновенья, когда была пара лишь наедине, — наведалась домой девушка, чья личность буквально представляла собою бешеную бурю, которая хаотично и беспорядочно, как движение молекул, сносила все на пути, заряжала всех энергией, а сама неизвестно откуда эту энергию накапливала для себя. Несомненно, многие ее любили, но находились и забитые интроверты, чей страх был громким и энергичным человеком. Поначалу было конфузно и несуразно сидеть рядом с девушкой, рядом с которой все сжимается и выворачивается наизнанку, когда в дом прибыли гости, ждущие какого-никакого диалога, минимум. Взгляд карих глаз подметил на веснушчатой коже коричневую кляксу растаявшего шоколада. Мысленно девушка наругала мальчика за некомпетентность, - как можно было оставить шоколад у себя на щеке? Он, что, щекой ел? Для нее было непонятно такое, но, тем не менее, она решила исправить (иль усугубить?) ситуацию только что выдуманным планом. Едва коснулась она его щеки губами, дразня, щекоча нежную кожу, так получила отдачу — и вот, руки уже закинуты, заключены в замок позади шеи, а поцелуй заставляет сердце трепетать. Их языки сплелись в неловком танце — действия сумбурны, очевидно, что никто из них не умеет целоваться. Руки легли на плечи Алины, затем бегали снизу вверх, не понимая, какое положение лучше принять, а девушка обвила торс руками. — Целовались до свадьбы?! — воскликнула, по всей видимости, подружка невесты, нарочно драматично прикрыв ладонями рот. Смущенные такой оглаской, пара отпрянула друг от друга, но руки остались сцепленными — пальцы вжались друг в друга. — Ладно-ладно! Я не против так-то, кхм… — Ульяна, заметив смущение на их лицах, решила исправить ситуацию. Алина промолчала. Она была зрелой, ответственной, умеющей постоять за себя, коими качествами не отличался ее парень — Антон сам нуждался в защите. — Ладно! Извините уж меня, — хихикая, раздался громкий и звонкий голос девушки, а в голове пронеслась мысль: "Ей бы пошло быть вокалисткой.", — но хочется предупредить о том, что Рома, брат мой, телефон вашей Собаки разблокировал. Лицо Алины побледнело, словно первый снег коснулся ее щек. В одно мгновение все шутки и непринужденность испарились, оставив лишь холодный осадок тревоги. Антон, и без того выглядевший потерянным в этом водовороте событий, сжал ее руку еще крепче, желая разделить с ней груз ответственности. — Разблокировал? — хрипло переспросила Алина, чувствуя, как в горле застревает ком. Эта новость была подобна лучу света в кромешной тьме, но свет этот был обжигающе ярким, пугающим своей возможностью пролить истину на их поиски. В голове Алины роились мысли, словно взбудораженный улей: последние сообщения, звонки, галерея… Может быть, там найдется хоть что-то, за что можно зацепиться. Ульяна, заметив их реакцию, продолжила: — Да, Ромка мигом справился! Мы не лазили в его телефоне, если что! И, Алина, спаси-и-и-ибо тебе большое за то, что с пропусками справиться помогла!!! — Завопила от радости Уля, треся свою подругу, которая находилась в шоковом состоянии и не могла здраво мыслить. — Э... Это тебе спасибо... Антон втянул воздух, как будто собирался нырнуть в ледяную воду. Собакин… Его квартира, словно берлога отшельника, хранила в себе лишь кучу недосказанностей. Мысль о том, что телефон, возможно, является последней нитью, связывающей их с Сашей, заставляла кровь быстрее бежать по венам. В его глазах вспыхнула надежда, робкая, но упрямая, как росток, пробивающийся сквозь землю. Теперь оставалось лишь одно — узнать, что скрывает этот маленький кусочек стекла и металла. *** Экран телефона манил своей недосказанностью. Алина, ощущая, как сердце колотится в груди, так и норовит выпрыгнуть наружу, вцепилась взглядом в сообщения, прокручивая их, цепляясь за каждое слово... Каждое слово, каждая цифра - потенциальный ключ к разгадке. Страх и надежда сплелись в одно целое, парализуя волю. Антон, затаив дыхание, наблюдал за Алиной. В ее глазах читалась буря эмоций, словно на море перед штормом. Он чувствовал, как нарастает напряжение, готовое вот-вот вырваться наружу. "В ожидании чуда всегда есть место отчаянию", - пронеслось у него в голове, и он внутренне приготовился к любому исходу, надежда, подобно хрупкому стеблю, пробивается сквозь обломки отчаяния. Им оставалось лишь молиться о том, чтобы этот росток выжил, чтобы он принес плоды, чтобы они нашли Сашу... ...Конфузно проигнорировав кучу висящих непрочитанных сообщений от самого же Антона, он принялся рыскать по чатам, надеясь до последнего, что все не потеряно, что еще есть время спасти друга. В глаза кинулись незнакомые имена - "Милена", "Старая пизда"... Но самым страшным и интригующим было то, что находилось в каждом из чатов... — Какое, блять," Мазеллов порно"? Что это за хуйня, блять...? *** Он обнимал её, словно держал в руках не живого человека, а сотканную из лунного света и шепота Бога эфемерную иллюзию, концентрат всего самого светлого, что только могло произрасти на земле. Алина пахла любовью, которой у него никогда не было, воспоминанием, которое он отчаянно пытался создать из пепла прошлого. Её тело откликалось на прикосновения податливо, как глина в руках скульптора, знающая, какую форму примет его одиночество. Грудь девушки вздымалась и опускалась в сонном ритме, словно колыбельная, убаюкивающая его тревоги. Хотелось вжать её в себя до хруста костей, проделать выломку в собственной груди и впустить её внутрь, доверить ей все тайны, потерять собственное "я" и потерять "она", стать "мы", расствориться в ней без остатка. Антон закрыл глаза, прижимая её к себе, а нос девушки уткнулся в его грудь. В этот миг вселенная замерла в благоговейном молчании, не требуя ни слов, ни объяснений, внимая лишь эху их дыхания у шеи, симфонии двух сердец, бьющихся в унисон. Но под этим идиллическим покровом, словно червь сомнения, грыз мысль: "А вдруг это всего лишь мираж? Вдруг один из нас тонет в океане фальши, а другой лишь делает вид, что спасает первого?" Собакин, этот призрак прошлого, вплетённый в паутину памяти, жил в каждом её движении и жесте. В лёгкой паузе перед каждой фразой, в дрожащих уголках губ, балансирующих между улыбкой и бездной. Иногда Антону казалось, что он обнимает не Алину, а химеру, сотканную из обрывков объявлений о пропаже, из горьких слёз по пропавшему и глупому мальчику, из общих надежд и несбывшихся мечтаний. Вдруг она – всего лишь удобный сосуд для его воспоминаний? А вдруг она – лишь… Новая ипостась Саши? Он гладил её волосы, пальцы тонули в мягких, податливых прядях цвета заката, кораллово-розовых, малиновых, словно запутались в паутине, из которой уже нет возврата. Прикосновения обжигали сердце нежностью, пробуждая чувства, доселе незнакомые его душе, словно первые ростки весны после долгой зимы. Алина прижалась доверчиво, не подозревая, что каждое её движение, каждая деталь лишь множит тени прошлого, воскрешая тех, кто ушёл, но навсегда поселился в его сердце. В этот миг Антон осознал, что страшно влюбляться не в живого человека, а в собственное творение, в идеализированный образ, сотканный из грёз и фантазий. Это как смотреть в зеркальную гладь воды - стоит прикоснуться, и хрупкий образ рассыплется в осколки. Но как же манит этот запретный плод, как хочется протянуть руку и сорвать его. Он притянул её ещё крепче, отчаянно пытаясь удержать ускользающую реальность от распада, словно хотел остановить вечно текущее время. Мысли вновь и вновь тянули назад. А на самом деле, в ночной тишине, мальчик просто боялся остаться один на один с бездной, потерять ту призрачную опору, на которой держалось его хрупкое душевное равновесие. Тихие поглаживания в полумраке ночи убаюкивали Алину, словно шёпот морского бриза. Она чувствовала себя желанной, любимой, как драгоценный камень, оправленный в золото. Это вызывало трепет в её душе, пробуждая вихрь чувств, переворачивающих все органы и заставляющих кровь кипеть в венах. Опьяняющее чувство. Ночь дышала прохладой, но тепло его тела согревало её, заставляя забыть об открытом окне, в котором до сих пор виднелся силуэт той девушки, примечательной и яркой, словно комета в ночном небе, устремляющейся в бесконечность. Дом не осиротел с её уходом, ведь для этой пары достаточно присутствия друг друга, чтобы создать свой собственный мир. *** Алина стояла у окна, и лунный свет, словно жидкое серебро, обволакивал ее силуэт, превращая в призрачную фею. В воздухе витали ароматы цветов, смешиваясь с приятным запахом ее одеколона, который всегда казался ему отражением ее сути – нежным, приятным и вкусным. Антон подошел неслышно, как тень, и мир вокруг сузился до расстояния между ними. Ее сердце забилось так бешено, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Антона глаза, темные омуты, в которых отражалась только она, манили, завораживали, обещая утопить в бездне любви. Он поднял руку и невесомо коснулся ее щеки. Легкое прикосновение обожгло, как удар молнии, и в тот же миг все доводы рассудка рассыпались в прах. Время будто замерло, оставив лишь их двоих наедине в этом лунном коконе. Его губы приблизились, и Алина закрыла глаза. Это было похоже на нырок в ледяную воду... В то ж время и страшно, и безумно притягательно. Их губы встретились, и это был не просто поцелуй, это был взрыв, сокрушительный ураган, землетрясение, которое перевернуло все ее существо с ног на голову. “Любовь - это теорема, которую нужно доказывать каждый день,” – всплыла у нее в голове строчка из очередной любовной песни, и в этот миг она поняла, что готова посвятить этому доказательству всю свою жи....- Бзз Знакомая, навязчивая вибрация, как назойливый комар, раздалась где-то в метре от его тела. В полусонном мареве Антон нащупал телефон и, не открывая глаз, машинально нажал на зеленую кнопку. — Антон! Да я тебе уже почти две минуты звоню! Где тебя носит? — Да где… Дома… – пробормотал он сонно, пытаясь понять, в каком измерении находится. — Антон! — Ну, чего?.. — Мы договорились у того знака помятого встретиться! Ты серьёзно сейчас? — Ой… Сонно и вяло, тело еле как поднялось с лежачего состояния, вызывая перед глазами черные кляксы и шум - следствие низкого гемоглобина. — Надо было вчера всё-таки остаться у тебя, тогда б могла с утра собственными руками тебя разбудить! *** Окоченевшие на морозе руки словно превратились в деревянные обрубки, и даже привычное, скупое движение — засунуть их поглубже в карманы, в надежде согреть в обманчивом тепле, — уже давно перестало приносить облегчение. Голову не укрывала шапка, что было заметно сразу. На каштановые кудри оседали робкие белые снежинки, некоторые пробивались к коже головы, вызывая колючие мурашки, словно приветствия зимних духов, другие же оставались лежать на волосах, подобно искусно вплетённым серебряным нитям, словно рождённым для украшения. Алчные губы жадно ловили морозный воздух, выдыхая призрачное, дымчатое облачко, эфемерное, словно вздох привидения, тут же растворяющееся в морозном мареве. Тяжёлые ботинки отбивали ритм неизведанной песни на хрустящем снегу, оставляя позади себя глубокие следы. — Забавно, даже у снега бывают шрамы, — мимолётная мысль вспыхнула и тут же угасла, — остаются маленькие ямки, которые все предпочитают не замечать, будто их и не существует вовсе. Когда Антон приблизился к дому Алины, он почти ворвался внутрь, словно это было самым обыденным делом на свете — нагло и бесцеремонно наведываться к ней без предупреждения несколько раз в неделю. Спохватившись, он всё же решил хоть как-то известить её о своём внезапном визите. Староста класса не ответила - рассыпалась буквами на экране телефона, окоченевшего от стужи, искажая имя то в Алёну, то в Лину, словно оно ускользало от распознавания. Фыркнув, он раздражённо пробормотал что-то себе под нос, казалось, даже не отдавая отчёта своим действиям. Очевидно, его огорчил такой исход — невозможность разгадать это таинственное послание — может быть, она написала "нет", или "да"? Или всё-таки "нет"? Сам Антон не знал. В любом случае, морозная стихия не ждёт никого — она властвует тогда, когда считает нужным, растекаясь по необъятной России, нагромождая белые сугробы повсюду, вымарывая всякую зелень, оставляя лишь выцветшую, безжизненную белизну. Ночи она делает особенно томительными — они начинаются рано, тянутся бесконечно и пронизаны холодом до костей. Представьте себе! Отпускает она свои ледяные объятия лишь ближе к весне — и то не сразу, цепляется, затягивая свой уход всё дольше и дольше, обрекая всех на мучительное ожидание. Наверняка ж хочет, чтобы все превратились в ледяные глыбы! Но весна, наш отважный рыцарь, спасает нас от этой трагической участи — каждый год она вступает в схватку с зимой, и каждый раз, рано или поздно, одерживает победу над злой королевой в шубе и ушанке. Иль зима сдается – и то неохотно, цепляется за власть, затягивая свой уход всё дольше и дольше, обрекая всех на мучительное томление. Внутри желая, чтобы все превратились в ледяные статуи – безмолвные свидетели её триумфа. "Зима недаром злится, прошла ее пора…" – как гениально подметил Тютчев... К чему я это всё говорю? Да к тому, что уже через пару секунд мальчишка начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу, отчаянно пытаясь избежать неминуемой гибели от низких температур, но даже этого оказалось недостаточно для коварной зимы. Она атаковала безжалостно, пронзая холодом ноги, словно острыми иглами, затем перебиралась к рукам, а после устремилась к шее — однако там её встретил бордовый шарф, непробиваемая защита. Прорвавшись к лицу, она оставила на щеках яркий румянец - вжух! Отметила печатью поражения. Он скрючился, провёл рукой по лицу и понял, что температура тела везде одинаково низкая, и тихо выругался матным словечком под нос, заранее предвидя такой исход. Его тело мучительно медленно деревенело, немело. Наверняка, настрадался он в ту ночь — ха, не позавидовать ему уж. Фонарь, этот циничный наблюдатель, насмешливо подмигивал сверху, моргал тусклым светом, будто насмехался над ним и его страданиями, над его бессилием. Антон, сжавшись в комок, изображая из себя по-видимому выброшенного щенка, опустился на скамейку, как на эшафот. Холод проникал сквозь тонкую ткань куртки, пробирался к костям, превращая его в живой ледник. В руках всё ещё телефон – мелкий спасательный круг, за который он судорожно цеплялся, набирая подруге бессвязные, отчаянные строки о том, как жестока бывает зима, как беспощаден её ледяной поцелуй. Наверняка, она не будет в восторге от этих сумбурных, бессвязных излияний – этой поэмы замерзающего безумца, но что поделать? Пусть потерпит. Клубок пара вырвался изо рта и растворился в морозном воздухе, словно его и не было. Руки снова сковал холод, вынуждая спрятать их в бесполезных карманах, не дарящих никакого тепла. Оставалось надеяться, что Алина сможет расшифровать бредни замёрзшего безумца, напечатанные с отключённой автозаменой. На ресницу упала снежинка. Антон прищурился, смахнул её с века, и вдруг в голове всплыл образ — лёгкий, прозрачный, ускользающий, словно сон. Он улетел куда-то вверх, лопнув на высоте, как потерянный воздушный шарик. Ждать долго не пришлось. Правый карман вздрогнул — телефон завибрировал, настойчиво, нетерпеливо, так, как если бы в нём билось само спасение. Антон выхватил его с жадностью человека утопающего. — Ты в сосульку там не превратился, надеюсь? — Голос Алины раздался неожиданно, мягко, приятно, словно тёплый ветерок коснулся уха. На фоне слышался лёгкий шорох, словно шелест чего-то непонятного. Хотелось прижать телефон поближе, впустить этот голос прямо под кожу, слушать, пока мир вокруг не растает… — Да я тут умру сейчас! — выдохнул он раздражённо, но громко, сжав кулак - не то от холода, не то от злости на всё вокруг. … — Тихо, не матерись, вдруг у меня мама рядом. Они же не дома сейчас, где угодно могут быть, — тихо сказала девочка, и её слова, почему-то-почему-не-знаю, согрели. Антон оглянулся. Женщина, стоявшая неподалёку и бросавшая на него косые взгляды, действительно могла быть её матерью. — А тут… ладно, потом расскажу. Так ты меня впустишь сегодня или нет? Ответом было короткое гудение. На другом конце — тишина, только лёгкий шорох в динамике. — Ага. Выхожу, — наконец сказала она. *** Чай согрел внутренности, а Алина встретила Антона с распростёртыми объятиями, словно её это ничуть не тяготило, а напротив, доставляло радость. — Саши нет в городе. Она произнесла это спокойно, почти буднично, параллельно охлаждая чай лёгким дыханием, от которого на стекле кружки проступал тонкий узор морозного тумана. Фраза прозвучала тихо, словно случайно оброненная, но вонзилась где-то глубоко в сердце кровавыми острыми осколками стекла. — В смысле?… — Голос дрогнул, словно где-то внутри что-то хрупкое надломилось. Антон сидел прямо, но казался сжимающимся в себя, будто невидимая рука давила ему на плечи, заставляя съёжиться. Пальцы вцепились в кружку, наверняка в тот момент боясь её выронить – горячее стекло жгло кожу, но он словно не чувствовал, игнорировал боль. — Уехал, — просто ответила она. — Помнишь Рому? Долгая история, но Саша какое-то время с ним жил, а сейчас, видимо, решил научиться самостоятельности, уехал куда-то, в какой-то город. Никого не предупредил. Антон молчал. В голове шумело — не мысли, а сплошной густой белый шум, словно за стеной бушевала метель. Казалось, если он сейчас моргнёт, Саша просто… умрёт окончательно. Его нет в городе. Нет на этих улицах, где они вместе бродили той зимой, гуляя допоздна, перебрасываясь снежками, словно неисправимые и проказничные мальчишки. Нет в классах, где обычно разносился его звонкий смех. Нет даже в воздухе — тот будто стал тяжелее, гуще, словно Саша растворился в нём, просто исчез, оставляя за собой громоздкий и неприятный шум. Алина продолжала что-то говорить — кажется, о том, чтоб он не расстраивался, о том, что, может, ему не стоит так переживать, ведь про хороший исход и речи даже не шло, – но Антон не слышал её слов. Они тонули в белом гудящем шуме кроваво-красной гемы, а вместо них в голове раз за разом всплывало лишь одно: «Саши нет в городе.» Эта мысль не звучала трагично — скорее сухо, официально, как строка из полицейского протокола или объявления в подъезде. Но именно это делало её ещё более жуткой. Было страшно за то, как она легко и сухо звучит, и какой пугающий смысл несёт в себе. Он поднял глаза на Алину, тем временем та сидела спокойно, но в её взгляде проскальзывало что-то едва уловимое: усталость, тусклое осознание, словно она заранее знала, что всё закончится именно так, что всё придёт к столь трагичному концу. За окном доносились обрывки звуков: сирены скорой помощи, чьи-то отчаянные вскрики, детский смех, — но всё это проходило сквозь Антона, не задевая его, словно он был призраком, которого нельзя коснуться, прозрачным и несуществующим. Он молчал. Просто сидел и смотрел на туман, расползающийся по стеклу кружки. Где-то там — его дыхание, её голос, шум улицы. Всё смешалось в одну неразличимую кашу. И только спустя какое-то время , когда уже пелена страха спала с глаз, пришло жгучее понимание: его нет. Просто нет. Не исчез, не умер, не пропал без вести — уехал в никуда. Но почему-то именно это короткое слово оказалось самым тяжёлым ударом. Антон не упал, не разразился криком, не вспыхнул пламенем. Просто внутри него стало тише, чем когда-либо прежде. Так тихо, что каждый удар сердца отдавался в ушах, словно выстрел из пушки.

Как странно теперь вспоминать вечера,

Твой взгляд, что ловил я, не видя ни капли

Того, что скрывалось за словом "вчера",

За шуткой, что била точнее, чем сабля.

Ты был моим другом. Я верил всерьез.

Я плакался в сотый раз о неудаче.

А ты, утирая потоки из слез,

Скрывал свои собственные, что были горяче.