До первой пары

Тишину ванной нарушал лишь одинокий, навязчивый звук. Из крана тонкой струйкой сочилась вода, ударяясь о дно эмалированной ванны. Сначала она падала тихо, почти неслышно, но по мере того как уровень поднимался, рождался новый звук — глухое, булькающее урчание, будто из глубины глотки. Звук становился всё более приглушённым, плотным, обволакивающим, наполняя собой пустое, кафельное пространство. Сама ванна была пуста. Парень стоял в полуметре от неё, прислонившись к холодной столешнице раковины. В его влажных от пота ладонях лежали два выбора. В левой — горсть разноцветных таблеток, горьковатый запах лекарственной пыли щекотал ноздри. В правой — блестящее, как холодная слеза, лезвие, снятое с безопасной бритвы. Оно было таким тонким, что, казалось, могло разрезать сам воздух. Нужно было просто выбрать... Мучительная, медленная агония от яда, с судорогами и пеной у рта, с горьким осознанием, что каждый вдох приближает конец, а каждый выдох — отдаляет его. Или быстрая, стремительная развязка — одно движение, и алая рана расцветет на бледной коже запястья. Но тогда кровь... Она забрызгает белый кафель, затечет в затирку между плитками, ее будет так сложно отмыть. Маме потом убирать... Последнее, что он может для нее сделать — не создавать таких проблем. Не стать еще одним пятном, которое ей придется оттирать. А таблетки... Как-то не хотелось корчиться на холодном полу, чувствуя, как изнутри тебя пожирает боль, и понимать, что конец наступает не скачком, а ползеет по тебе, как улитка, оставляя липкий след страха. — Фаенон, бабушка приехала! Быстрее выходи из ванной, ей нужно руки помыть! — Бодрый, выкрашенный в беспечность голос матери пробил дверь, как луч света — толщу воды. Сердце екнуло, сжавшись в ледяной ком. Черт... Бабуля... Как же не вовремя. Нет, так нельзя. Ни в коем случае. У нее сердце слабое, хрупкое, как фарфор. Увидев такое... Нет, это исключено. Значит, не сегодня. С облегчением, смешанным с горьким разочарованием, Фаенон медленно, словно во сне, отложил таблетки обратно в пузырек, а лезвие — в его прозрачный пенал. Спрятал их в самый нижний шкафчик, под горой банных полотенец, пахнущих свежестью. Потом потянулся к крану и повернул его. Бульканье оборвалось на полуслове, и в ванной воцарилась оглушительная, давящая тишина. На самом деле, он ведь не самоубийца. Совсем нет. Просто когда все двери, кажется, наглухо закрыты, а единственный выход выглядит как черная, безмолвная дыра, трудно представить что-то иное. Так хочется наконец тишины и спокойствия. А очередные издевательства со стороны сверстников... Казалось бы, мог бы уже и привыкнуть, вырастить на душе толстую, мозолистую кожу. Но не получалось. Перед глазами, как заезженная кинолента, всплывали картины. Ещё в младших классах — одноклассники, инстинктивно отсаживающиеся от него за партой, словно он был заразен. В средней школе — мальчишки, которые «случайно» пихали его плечом в школьном коридоре, сбивая с ног, а девочки в открытую показывали на него пальцами и шептались, бросая в его сторону слово «урод». В старших классах он окончательно стал тем самым «козлом отпущения». Мальчики могли врезать ему по лицу просто для разминки, для поддержания тонуса. А девочки... Девочки были изощреннее. Они звали его на свидания, кокетливо улыбаясь, и он, глупец, верил. Ждал в промозглом зимнем парке, сжимая в окоченевших пальцах уже подмерзающие цветы. Ждал до тех пор, пока губы не синели от холода, а надежда не вымерзала до тла. Но никто так и не приходил. Хотя нет. Лишь старший брат всегда находил его, стоящего одиноко под фонарем. Он не задавал лишних вопросов, просто брал его за плечо, отводил домой и молча ставил перед ним кружку с обжигающим чаем, вытаскивая не только из ночного мороза, но и из ледяного плена собственных иллюзий. После поступления вся семья, хором, убеждала его, что университет — это другой мир. «Там взрослые люди!», «Там у тебя точно появятся друзья!». Они искренне верили в эту сказку. И, конечно же, они ошибались. Он попытался подойти, улыбнуться, завести разговор с соседом по аудитории. А тот в ответ лишь фыркнул, развернулся к своим друзьям и громко, чтобы Фаенон услышал, поинтересовался: «Чё этот лошок до меня доёбывается?». И понеслось. Обидные прозвища, издевательские записки, прилипшие к спине, пинки под столом. И снова побои. А он — щуплый, никогда не занимавшийся спортом паренек. Ему всего восемнадцать, он даже на год младше своих одногруппников, и его тщедушное тело не могло ничего противопоставить их силе. А сегодня... Сегодня было особенно «весело». Двое крепких парней схватили его после пар, прижали к линолеуму в пустом коридоре, вонзив колено в спину. А третий, с безразличным лицом, зажигал спичку, ждал, пока огонь почти коснется его пальцев, и затем прижигал ею его соски. Резкий запах серы и паленой плоти. Он плакал, униженно умолял их остановиться, даже предлагал все деньги, что были в кошельке. Но его слезы и мольбы были лишь топливом для их улыбок. Они не остановились, пока не опустошили весь коробок до последней, жгущейся о его тело спички. Фаенон подошел к зеркалу, запотевшему от пара. Из мутной поверхности на него смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами, в которых плескалась бездонная усталость. Он провел ладонью по стеклу, оставив прозрачную полосу. Возможно, смерть и вправду была лучшим вариантом. Просто тишину и покой пришлось ненадолго отложить. До следующего раза. ~~~ Солнечный луч, пойманный в пыльную ловушку оконной рамы, безжалостно освещал его несостоявшееся будущее. Фаенон сидел за партой, пальцы с белой косточкой впились в разодранные обложки тетрадей. Он отошел всего на пару минут — проклятая гелевая ручка протекла, испачкав ладонь фиолетовым, словно синяком. И вот — возвращение в ад. Его конспекты, выстроенные каллиграфическим почерком, аккуратные схемы и выцветшие от маркера цитаты — всё было уничтожено. Листы были безжалостно исчерканы похабными рисунками и оскорблениями, кто-то порвал их с краев, а кое-где бумага была мокрой, липкой и издавала сладковато-отвратительный запах газировки, въевшийся в чернила. Дыхание у Фаенона перехватило. Горло сдавил тугой, горячий ком. Он заморгал, пытаясь прогнать предательскую влагу с глаз, но слезы потекли сами, горячие и соленые, капая на искалеченные страницы, размывая и без того испорченные слова. С рыдающим всхлипом он вскочил, начал сгребать в рюкзак жалкие остатки своего труда. Кожаный низ сумки был влажным и холодным. Английский? Нет, сегодня он не останется. Не сможет. Он вылетел из аудитории, не видя ничего перед собой, и устремился в свое единственное убежище. Идти домой в таком состоянии было нельзя. Никто не должен видеть его разбитым. Никто не должен знать, какой он никчемный, вечно плачущий лузер. Его спасительная крыша. Старый университетский корпус, плоская, заброшенная кровля, засыпанная гравием и голубиным помётом. Уже полгода он приходил сюда после пар, чтобы, глядя на раскинувшийся внизу город, по кусочку собирать себя воедино перед тем, как переступить порог дома. В такие моменты в груди ноющей раной расцветала тоска по брату. Кевин. Сильный, надежный Кевин, который умел обнять так, что весь мир отступал и чья тень однажды заставляла обидчиков ретироваться. Но теперь... Брат женился. Нашел свое счастье за океаном. И его отъезд Фаенон воспринял не как начало новой главы для Кевина, а как жестокое предательство. А его жена... Черт. Как он ее ненавидел. Всем своим израненным сердцем. Разлучница. Она украла его брата, его щит, его единственную опору. Слезы снова потекли по щекам, беззвучные и горькие. Рядом кто-то тяжело опустился на гравий, нарушая его уединение. Фаенон вздрогнул и сжался в комок. — Попей. Станет легче. — Голос был низким, усталым. Мужчина протянул ему пластиковую бутылку с водой. Фаенон испуганно посмотрел на бутылку, потом на незнакомца. Нет, нельзя брать у чужих. Мама всегда говорила... — Ну же, не смотри на меня, как на маньяка. Просто пей. — Мужчина настойчиво всучил бутылку ему в руки. Пальцы у него были длинными, с обкусанными ногтями. Фаенон, повинуясь, сделал несколько мелких глотков. Вода была прохладной и невероятно чистой. А потом, не в силах остановиться, он запрокинул голову и выпил все до капли, сминая пустую бутылку в ладони с таким напряжением, что костяшки побелели. — Спасибо... — прошептал он. И правда, стало чуть легче. Слезы отступили. Он вытер лицо рукавом старой кофты и впервые внимательно посмотрел на спасителя. Тот выглядел не лучше его: помятая рубашка, пиджак, перекошенный на плече, легкая щетина, а под глазом — свежий, желто-лиловый синяк. — Что случилось? Я могу выслушать. — Мужчина попытался улыбнуться, но получилось криво, больно. Фаенон молча, с дрожью в руках, пододвинул к нему свою сумку. Он боялся, что голос снова подведет. — Я... я так переживал за конспекты... Всегда так бережно... Обидно... — Он судорожно выдохнул и уткнулся лбом в колени, снова чувствуя, как подкатывает ком к горлу. Мужчина заглянул в сумку, раздвинул порванные листы и тяжело вздохнул. — Знаешь... Люди очень жестокие. И всегда бьют именно туда, где больнее всего. — Казалось, ему не нужны были объяснения. Он все понял с первого взгляда. — В-вам-то откуда знать? — пробурчал Фаенон в колени, все еще защищаясь. То, что этот тип выглядит как подранок, не значит, что он способен понять его боль! Мужчина рассмеялся — сухим, безрадостным смехом. — На прошлой работе... я встречался со своей начальницей. Безумно любил ее, цветы, ужины при свечах, вся эта чепуха... — Он сглотнул, и было слышно, как трудно это ему дается. — А оказалось, она была замужем. Ее муж, вместе с парой своих дружков, избил меня до полусмерти за офисом. И до сих пор меня преследует... — Он вытянул ноги, и гравий хрустнул под его ботинками. Фаенон удивленно моргнул. Он не ожидал, что у взрослых, казалось бы, состоявшихся людей, могут быть такие же, если не хуже, проблемы. — Простите... — тихо сказал он, его взгляд скользнул по синяку на скуле мужчины. — Я... я знаю, как облегчить боль... Помочь? — Он неуверенно улыбнулся, заранее готовясь к насмешке. — Похоже, и тебя частенько бьют, а? — Мужчина поджал губы, его взгляд стал жестче. — Скажи, с какого ты факультета. Я постараюсь решить этот вопрос. Чтобы больше никто не смел тебя тронуть. Фаенон лишь фыркнул, словно это была самая нелепая идея в мире. — Не стоит... — Он осторожно, почти невесомо, прикоснулся подушечками пальцев к синяку на лице мужчины. Кожа под пальцами была горячей и неровной. — Больно? Он порылся в сумке и достал помятый тюбик с заживляющей мазью. Выдавил на палец каплю холодной, пахнущей травами субстанции и начал с невероятной нежностью втирать ее в ушибленную кожу. Мужчина тихо рассмеялся, но позволил ему это делать. Впервые за долгое время кто-то прикасался к нему не с целью причинить боль, а с заботой. Тонкие, почти девичьи пальцы парня осторожно скользили по его щеке, и это было до странности приятно. — Ты очень красивый... — прошептал мужчина, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Они просто тебе завидуют. Вот и обижают. — Он накрыл своей крупной, шершавой ладонью руку Фаенона, прижимая ее к своей щеке. — Правда. Выглядишь таким... прекрасным. — Он медленно наклонился вперед, и его лоб коснулся лба Фаенона, а затем нос — его носа. Фаенон густо покраснел, сердце заколотилось где-то в горле. Он понимал, куда все движется. Часть его хотела оттолкнуть незнакомца, испугаться. Но другая, большая часть, цеплялась за эту ласку, как утопающий за соломинку. Первый раз. Впервые в жизни кто-то сам, без насмешек, проявил к нему такую нежность. Может, это и есть его счастливый билет? — Вы тоже... очень красивый... — смущенно прошептал он, прикрывая глаза, не в силах выдержать этот пронзительный взгляд. — Вы ведь... хотите поцеловать меня?.. Я... я просто... Мужчина прервал его лепет, мягко, но влажно прижавшись губами к его губам. Поцелуй был неожиданным, чуть горьковатым от привкуса сигарет, но бесконечно желанным. Ладонь мужчины опустилась на его грудь, и Фаенон невольно резко вздохнул, дернувшись всем телом. — М? Чувствительная зона? — Мужчина хмыкнул, его пальцы потянули за материал футболки. Он стянул ее через голову и замер. Его взгляд упал на уродливые, красно-багровые ожоги вокруг сосков парня и на кусок пластыря, прилепленный на одном из них. — Что это?.. — Он выгнул бровь, и в его глазах мелькнуло непонимание и что-то похожее на гнев. Фаенон опустил взгляд, чувствуя, как по телу разливается ледяной стыд. — Одногруппники... — пробормотал он, пожимая плечами, делая вид, что это ерунда. — Простите... это, наверное, выглядит отвратительно... простите... — Он замолк, чувствуя себя абсолютно раздавленным, ожидая, что сейчас все рухнет. Но мужчина снова поцеловал его. На этот раз медленнее, глубже, с какой-то почти болезненной нежностью. — Ты словно ангел... Боюсь, ты слишком прекрасен, чтобы меня могло оттолкнуть что-то настолько незначительное... — Он потрепал парня по щеке, смахивая слезу большим пальцем. — Я могу остановиться, если хочешь. Прости, что так резко. Это предложение стало спусковым крючком. Фаенон, движимый внезапной решимостью и страхом потерять этот миг, сам бросился на него, впиваясь в его губы с новой силой. Его руки, дрожа, потянулись к ремню мужчины, неумело пытаясь расстегнуть пряжку. — Мы так похожи... — он выдохнул ему в губы, его дыхание было горячим и прерывистым. — Давайте... давайте чаще будем видеться тут? Я... я буду ждать вас тут каждый день... — Он продолжал осыпать его лицо и губы поцелуями, говоря в коротких, жадных паузах. — Хорошо... я с радостью... — Мужчина улыбнулся, и в его улыбке была странная смесь нежности и собственничества. Его сильные руки обхватили бедра Фаенона, прижимая его к себе. — Какой ты нетерпеливый... — Он ловко стянул с парня джинсы и боксеры, скомкав их у самых щиколоток. Теплая, шершавая ладонь опустилась на его обнаженную ягодицу, мягко, но властно сжимая ее. Фаенон резко вскрикнул,и в этот момент до него окончательно дошла вся серьезность происходящего. —Вы... вы мой первый... можете быть нежным? — Он обвил его за плечи, инстинктивно выгибая спину, подставляя свое тело. Мужчина на мгновение замер, удивленно глядя на него, но затем кивнул. Он стянул с себя свой пиджак и расстелил его на грубом, холодном бетоне, словно расстилал роскошный ковер. Затем он аккуратно уложил на него Фаенона. — Конечно, я буду нежным... — он хмыкнул, оставляя влажный, горячий поцелуй на внутренней стороне колена парня. — Ангел... — прошептал он, и в его голосе прозвучал какой-то новый, низкий тембр. Он резко, но ловко приподнял бедра Фаенона к себе, заставляя того ахнуть. Затем наклонился ниже. Фаенон под ним вздрогнул всем телом, когда почувствовал прикосновение губ к его самой интимной, спрятанной части. — П-погодите... это же... Господи... не нужно... я... пожалуйста... — Он залился густой краской, пытаясь инстинктивно сомкнуть ноги. Ему казалось, что это грязно, неправильно, стыдно. Но мужчина мягко, но неумолимо удержал его, и его язык, горячий и влажный, снова коснулся кожи, на этот раз целенаправленно и настойчиво. — Расслабься... — тихо приказал он, одной рукой совершая мягкие, массажные движения по его бедру, пытаясь снять напряжение. — Доверься мне. Фаенон зажмурился, сдаваясь. Стыдно было невыносимо, но ощущения, которые ползли по его телу разливающимся теплом, были сильнее. Он почувствовал, как его мышцы медленно поддаются, открываются. Когда мужчина посчитал, что достаточно, он осторожно, с невероятной бережностью, протолкнул внутрь один палец. Потом второй. Фаенон громко, сдавленно выдохнул, и его выдох перешел в стон. — Оно... оно меня сейчас разорвет! — он выгнулся, не в силах понять, стонет ли он от боли или от нового, пугающего наслаждения. — Пожалуйста... хватит пальцев... Можно уже... — Он не договорил, сгорая от стыда, не в силах вымолвить слово «член». Мужчина тихо рассмеялся, его дыхание было горячим на его коже. — Глупыш... я ведь и вправду разорву тебя, если сразу начну... — Его пальцы продолжали свою неторопливую, методичную работу, растягивая нежные, девственные мышцы, готовя их к принятию. Наконец, он решил, что готов. Он быстро стянул с себя брюки и белье. — Будет больно — сразу скажи. Хорошо? — Он лизнул свою ладонь, смачивая слюной свой напряженный, крупный член. Смазки не было, презервативов тоже. Это была импровизация на грани. Фаенон послушно кивнул, закусив свою собственную ладонь, чтобы не кричать. И мужчина начал. Медленно, мучительно медленно. Он входил в него, как входят в темную, неизведанную пещеру — осторожно, с опаской и благоговением. Каждый сантиметр давался с сопротивлением, и Фаенон впивался пальцами в ткань пиджака под собой, издавая тихие, сдавленные звуки. Мужчина наклонился над ним, и его взгляд снова упал на ожоги. Он не стал трогать их, не желая причинять еще больше боли. Вместо этого он нашел его губы и снова поцеловал, глубоко и утешительно. Фаенон обвил его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, ища опоры в этом головокружительном падении. — Быстрее... — вырвался у него тихий, прерывивый стон. Мужчина кивнул, его бедра начали двигаться чуть увереннее, ритмичнее. — Хороший мальчик... так хорошо меня принимаешь... — он прошептал ему в ухо, и его голос был хриплым от возбуждения. Он толкнулся чуть грубее, и Фаенон вскрикнул, выгибаясь. — Ну же... я хочу услышать, как я тебе нужен... — Он игриво, но чувствительно укусил его за мочку уха, а затем провел по ней кончиком языка. Фаенон размыто, сквозь пелену навернувшихся слез, посмотрел в его глаза. Они были светлыми, почти горящими в сгущающихся сумерках. — Да... ты... ты очень мне нужен... — Фаенон открыл рот, пытаясь найти имя для этого человека, чьего имени он не знал, но чье тело сейчас было его единственной реальностью. — Папочка... — выдохнул он, и это слово, сорвавшись с губ, показалось ему одновременно и постыдным, и невероятно правдивым. Это слово, как щелчок бича, задело что-то в мужчине. Его движения стали резче, глубже, живот Фаенона вздрагивал в такт его толчкам. Он обхватил ладонью твердый, влажный член парня, начав двигать рукой в такт своим яростным движениям. — Вот так... кончи для меня... — приказал он, и в его голосе не было места для возражений. Фаенон обхватил его талию ногами, впиваясь пятками в его спину, прижимая его к себе все ближе, как если бы боялся, что этот миг, эта боль, смешанная с блаженством, закончится, и он снова останется один на холодной, пустой крыше. ~~~ Тишина, наступившая после бури, была густой, почти осязаемой. Они силились на расстеленном пиджаке, прижавшись друг к другу, как два уцелевших после кораблекрушения. Бетон под тонкой тканью был холодным и неумолимым, но там, где их тела соприкасались, струилось живое, липкое от пота тепло. Воздух был тяжелым, пахло сексом, табаком и пылью с гравия. Мужчина сидел, вытянув ноги, и медленно курил. Затягивался так, словно пытался втянуть в себя весь этот вечерний город, всю его грязь и огни. Он заботливо выдыхал серо-голубой дым в сторону, под легкий ветерок, шелестивший бумажными обертками у их ног. Яркая точка в полумраке освещала его усталое, сосредоточенное лицо, подчеркивая морщины у глаз и упрямый изгиб губ. Фаенон прильнул к его боку, как плющ к стене. Его голова лежала на плече мужчины, а палец с едва заметной дрожью бессознательно выводил невидимые узоры на его бедре. Он чувствовал под щекой ритм чужого сердца — ровный, уставший, такой непохожий на его собственный, все еще бешено колотившийся в груди. В этом молчании робко родился вопрос, прозвучавший громче, чем должен был. — А как тебя зовут? — прошептал Фаенон, поднимая на него глаза, полные доверчивого ожидания. — Я Ф... — Пусть наши имена останутся нашим секретом. — мягко, но неоспоримо перебил его мужчина. Он наклонился и поцеловал его в макушку, в мягкие, пахнущие чужим шампунем волосы. Его губы были теплыми. — Не обижаешься? — уточнил он, стряхивая пепел с догорающей сигареты длинным, точным движением пальцев. Фаенон почувствовал легкий укол разочарования, но тут же подавил его. Нет, не обидно. Быть безымянным ангелом для безымянного бога было даже поэтично. Это делало их связь особенной, вырванной из контекста жестокой реальности. — Хорошо... — тихо согласился он, снова опуская голову ему на плечо. — Значит, секрет... — Он полностью расслабился в этих чужих, но таким желанных объятиях, позволив большой, шершавой ладони медленно, гипнотически гладить его спину, скользя по позвонкам. Мужчина тяжело вздохнул, и его дыхание вырвалось клубком дыма. — Черт... Завтра еще и работать. — пробормотал он больше для себя, с отвращением глядя на тлеющий окурок. Он резко вжал его в металл ограждения, оставив еще один черный шрам на ржавой поверхности. Жест был наполнен такой усталой злостью, что Фаенону стало его жаль. Он потянулся и нежно, почти с благоговением, провел пальцами по его рыжим волосам. Они были густыми и немного колючими, пахли ветром и шампунем. — А мы ведь увидимся тут снова? После пар? — Голос Фаенона звучал хрупко, как тонкое стеклышко, а глаза, поднятые на мужчину, застыли в немом вопросе, полном такой нагой надежды, что от нее перехватывало дыхание. Тот повернулся к нему, и в его усталом взгляде что-то дрогнуло — тень нежности, смешанной с неизбывной грустью. — Конечно, ангелочек. — выдохнул он, и это слово прозвучало как клятва. Он снова наклонился и поцеловал Фаенона — не страстно, а как-то по-своему, по-прощальному, долго и глубоко, словно пытаясь запечатлеть вкус его губ на всю предстоящую ночь. Потом он встал, отряхнул брюки, натянул пиджак на плечи и, не оглядываясь, зашагал к выходу с крыши. Его силуэт растворился в темноте лестничного пролета, и только стук его шагов, постепенно затихающий, еще долго отдавался в тишине. Фаенон долго сидел один, прислушиваясь к этому эху. Он подтянул колени к груди, обнял их, все еще чувствуя на коже прикосновения чужих рук, а в нутрии — ноющую, сладкую боль. Град фонарей внизу замерцал, словно подмигивая ему. Он вдохнул прохладный воздух, и на его губах дрогнула неуверенная, робкая улыбка. Возможно, наконец-то, в его жизни, полной унижений и боли, забрезжил свой, хрупкий и никому не ведомый, лучик света. ~~~ Всю ночь Фаенон ворочался в постели, и сон, словно пугливая птица, отлетал от него при малейшем воспоминании. Его тело, непривыкшее к такому вторжению, тихо ныло, посылая в мозг приглушенные, ритмичные импульсы. Но это была странная, почти сладостная боль — смущающее, физическое напоминание о том, что произошло. Она была доказательством, тайной, выжженной прямо в его плоти. Зарывшись лицом в подушку, он не мог сдержать глупой, блаженной улыбки, растягивавшей его губы. Всего несколько часов, нудных пар, и он снова увидит Его. Своего безымянного спасителя, своего тайного любовника. Из-за этого бессонного, взвинченного состояния он проспал не один, а целых два будильника. Осознание наступило, как удар током: он опаздывает! Последовала бешеная, запыхавшаяся скачка через полгорода, с путающимися шнурками и сумкой, безжалостно бьющей по бедру. Он ворвался в здание университета, с трудом переводя дыхание, с лицом, раскрасневшимся от стыда и бега. Десять минут. Он опоздал на целых десять минут. «Черт... — лихорадочно соображал он, замедляя шаг у нужной аудитории. — А сегодня же новая история. Новый преподаватель». Это был худший из возможных способов представиться новому педагогу в новом семестре. Теперь у того навсегда останется в памяти образ не собранного, не пунктуального студента. Фаенон выдохнул, пытаясь хоть как-то унять дрожь в руках, и, собрав остатки мужества, постучал в дверь. Слабый, почти неслышный стук. Затем толкнул ее и зашел внутрь. И застыл, будто вкопанный. Воздух в аудитории был прохладным и пах мелом. Лучи утреннего солнца падали на темную поверхность доски, где аккуратным, безжалостно четким почерком были выведены слова: «Господин Мидеймос. Общая История.» и сегодняшняя дата. А у кафедры, спиной к доске, опершись о нее ладонями, стоял мужчина. Высокий, в идеально отутюженной темной рубашке с расстегнутым воротником, в очках в тонкой металлической оправе. Тот самый мужчина. Тот, чьи губы вчера жгли его кожу, чьи руки держали его за бедра, чей голос, хриплый и властный, шептал ему на ухо «ангелочек». — ...З-здравствуйте... — просипел Фаенон, и его собственный голос показался ему писком застреленной мыши. Он инстинктивно сжал лямку своей сумки так, что костяшки пальцев побелели. Внутри у него все оборвалось, похолодело и умерло. Учитель, господин Мидеймос, в этот момент как раз собирался что-то сказать группе. Но его взгляд скользнул по вошедшему, и слова застряли у него в горле. Из его рук, разжавшихся сами собой, с глухим стуком на пол упал толстый учебник по истории, подняв маленькое облачко пыли. Он не сводил с Фаенона широких, потрясенных глаз, в которых читалось стремительное, паническое вычисление: возраст, аудитория, вчерашний вечер... — Здравствуй. — наконец выдавил он, и его баритон, еще вчера звучавший нежными уговорами, теперь был сухим и официальным. Он жестом, отточенным и резким, указал на ряды парт, давая понять, что нужно занять место, и лишь потом, будто нехотя, наклонился, чтобы поднять книгу. Спина его под тонкой тканью рубашки была напряжена, как тетива лука. «Что за черт... Вчера я... мой собственный студент..» — пронеслось в его голове вихрем паники и абсолютного ужаса. Фаенон, не помня себя, побрел к своему привычному месту — в первом ряду, прямо перед кафедрой. Он опустился на стул, чувствуя, как пылают его щеки, уши, даже шея. Он уставился в крышку парты, не смея поднять взгляд. Казалось, каждый мускул в его теле кричал от осознания абсурдности ситуации. «Черт... — стучало в его висках. — Я... я вчера... переспал... со своим... преподавателем по истории!» Он сидел, затаив дыхание, и слышал каждый звук, который издавал мужчина: скрип его ботинок по полу, шелест переворачиваемых страниц, его ровный, преподавательский голос, который теперь казался ему самым страшным и самым сладостным звуком на свете. И все это время Фаенон чувствовал на себе его взгляд — тяжелый, испытующий, полный того же шока и, возможно, той же запретной вспышки вчерашней памяти.