До первой пары

Вчера. Вечерний воздух был густым и спертым, пах пылью мусорных контейнеров и остывающим асфальтом. Переулок за университетом был в полумраке, создавая ещё более напряжённую атмосферу. — Я тебе уже сказал, черт возьми, что не знал, что она твоя жена! — Мидеймос дернул рукой, пытаясь высвободить запястье из железной хватки, и отступил на шаг, чувствуя под пятками скользкую гальку. Его белая рубашка, еще утром безупречная, теперь была расстегнута, на локте красовалось грязное пятно. — Да и в принципе, чья-то жена! Откуда мне, скажи на милость, было знать? Он прищурился, пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках лицо оппонента — высокого, крепко сбитого мужчину с татуировками, выползающими из-под ворота футболки. В его глазах стояла та мутная, животная ярость, которая не слушает доводов. — Но ты её трахал. — прорычал тот, и слова повисли в воздухе, тяжелые и пошлые. Он сделал шаг, вторгаясь в личное пространство Мидеймоса с угрожающей бесцеремонностью. — Мою. Жену. — Ладонь снова впилась в его шиворот, сминая ткань. Мидеймос почувствовал запах дешевого пива и пота. Тот инстинктивно начал сопротивляться, отталкивая его. — Успокойся, черт возьми. — его голос сорвался на хрип, в нем прозвучала усталость, граничащая с отвращением. Он грубо пихнул мужчину в грудь, пытаясь создать дистанцию. — Иди разбирайся со своей женой, которая, как я понял, ноги не умеет держать сомкнутыми! И эта фраза, сорвавшаяся с губ от безысходности и злости, стала спусковым крючком. Миг замедлился. Мидеймос увидел, как сжимается кулак, как мышцы наливаются силой. Удар пришелся в скулу — оглушающий, горячий, наполняющий рот медным привкусом крови. Он, преподаватель истории, человек, привыкший к диалогам и аргументам, ответил тем же — слепым, яростным ударом, в котором была вся накопившаяся горечь. А потом... потом разум взял верх над адреналином. Он не драчун. Он выживший. Развернувшись, он побежал. Стыдно, унизительно, спасая свою шкуру. Он купил бутылку холодной воды в круглосуточном ларьке и пошел, не разбирая дороги, автоматически направляясь к университету. Ледяная влага обжигала горло, но не могла смыть вкус поражения. Новая работа. Опять. Будучи учителем истории, его пары были всего три дня в неделю, отсюда и вечная нужда в подработках. Теперь снова листать сайты, ходить на собеседования, подстраивать свой график, свой покой под чужие нужды. Черт. Проклятый день. В университете было пустынно и тихо. Сегодня у него была всего одна пара, и теперь оставалось лишь забрать пару книг с кафедры и уйти домой, к своему вечному одиночеству и бутылке виски. Но по дороге, проходя по длинному, эхом отдающему коридору, он услышал всхлипы. Тихие, сдавленные, но от этого еще более пронзительные в тишине. Он остановился, замерев. Из аудитории выскочил паренек и, не видя его, пулей помчался к лестнице, что вела наверх. Скорее всего, на крышу... Мидеймос медленно повернул голову, его взгляд скользнул по тяжелой металлической двери, ведущей на чердак и выше, а потом вернулся к двери, из которой выбежал парень. В его сознании тут же сработал холодный, безошибочный механизм. Так, вроде бы, там сейчас должны быть магистры... На его губах, в уголках, тронутых начинающимся синяком, дрогнула чуть заметная, кривая улыбка. Что ж, плачущих студентов он умел «успокаивать». В этом был свой, извращенный, но надежный алгоритм. Утешить, дать плечо, сыграть в понимающего взрослого. А потом... а потом они сами вешались на шею, благодарные, одинокие, жаждущие хоть капли внимания. Студенты, особенно эмоционально нестабильные, были такими легкими мишенями. Они не думали, они чувствовали. И их чувствами так просто управлять. Они сами предлагали ту близость, которая была ему нужна — быстрой, безобязательной анестезией от собственной никчемности. Единственное правило, та красная линия, которую он себе провел: держаться подальше от слишком юных. Старшекурсники, магистры, аспиранты — вот его поле. С ними — никаких юридических рисков, только взаимовыгодный, пусть и молчаливый, обмен: его мнимое участие на их наивную ласку. Он быстро, почти бесшумно, пошел за парнем. Дав ему пару минут побухнуть в одиночестве, насладиться своим горем. Затем толкнул тяжелую дверь и вышел на крышу. Вечерний ветер трепал его волосы. В груди, под грудью, где еще недавно была только усталость, шевельнулось знакомое, мерзкое и такое живительное оживление. Возможно, сегодняшний день не был окончательно испорчен. Возможно, он еще сможет переписать его финал. ~~~ — Эпоха Возрождения началась в Европе в XIV веке и продолжалась до XVI века... — Голос Мидеймоса звучал ровно, как отлаженный механизм, но внутри все было перекошено. Он сделал паузу, делая вид, что вчитывается в свои конспекты, разложенные на кафедре. Бумаги были испещрены аккуратными пометками, но сейчас буквы расплывались в глазах в одно сплошное серое пятно. Его мысли были далеко от гуманизма и антропоцентризма. Они были там, на пыльной крыше, в смущенном вздохе, в тепле чужого тела, в стыдной, сладкой боли, которую он оставил в том, кто сейчас сидел перед ним. Как он уже кое-что "вбил" в одного из них, и это были далеко не знания... — Её центром стала... Италия, где появились великие художники и учёные — Леонардо Ди Каприо... — Имя голливудского актера сорвалось с его губ автоматически, вырвавшись из хаоса в голове. Он резко, почти болезненно тряхнул головой, будто отгоняя наваждение. — Прошу прощения... Леонардо да Винчи... и другие... — Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки, а щеки заливает предательский жар. Спасая положение, он отошел к своему ноутбуку, пальцы слегка дрожали, когда он включал проектор. На белом полотне доски замерцала стандартная презентация. — Переписываем основные тезисы и даты... — скомандовал он, отступая на свою позицию за учительским столом. Опустившись в кресло, он уставился в список группы, лежавший перед ним, но видел не фамилии, а одно единственное, ужасающее осознание. Так значит, этот парень... первокурсник. Слова отдались в нем глухим ударом под дых. Первый курс. Ему, наверное, всего восемнадцать. Совсем неоперившийся птенчик, только что выпавший из школьного гнезда. Чистый лист. И он, Мидеймос, начертал на этом листе такое... Сука. Сука. Сука. ПЕРВЫЙ КУРС!!!! Он резко поднял взгляд, и его глаза сами собой нашли Фаенона. Парень, поймав этот взгляд, смущенно, но радостно улыбнулся ему — тем самым доверчивым, полном обожания взглядом, который вчера сводил его с ума, а сегодня вызывал лишь леденящий ужас. Мидеймос тут же опустил глаза, чувствуя, как по телу разливается волна тошноты. Он провел пальцем по списку, пока не нашел ту самую позицию, которую утром пометил точкой — отсутствующий студент. И чуть правее — пометку «староста». Ирония судьбы была горькой, как полынь. Фаенон. Так вот как его зовут. Имя, которое вчера было неважным набором букв, о котором Мидей даже знать не хотел, теперь стало официальным, занесенным в журнал фактом его профессиональной гибели. — Фаенон, — произнес он, и его голос прозвучал чуть хриплее, чем он планировал. Он сжал ладони в кулаки под столом, чувствуя, как вдавливаются ногти в кожу. — Можешь остаться после пар? Нужно обсудить вопросы для самостоятельных работ... — Он даже не поднял взгляда, но кожей почувствовал, как по аудитории пронесся сдержанный шепот, а от самого парня волной хлынула та самая, немедленная, сияющая радость. Она была почти физически ощутимой и от этого еще более невыносимой. Ему придется поговорить с ним. Трезво, жестко и без всяких «ангелочков». Попросить, приказать, заставить забыть все, что произошло. Мидеймос не считал себя хорошим человеком — цинизм и использование людей давно стали его броней. Но он не был настолько ужасен, чтобы потерять из-за одной ночной слабости обе работы подряд. Преподавание было его единственной стабильной соломинкой в бурном море жизни. «Черт... — с ненавистью подумал он сам о себе. — Иногда определенно стоит переставать думать исключительно членом.» ~~~ Последний звонок прозвенел, как приговор. Студенты, словно стая вспугнутых птиц, шумно и без оглядки хлынули из аудитории, их голоса, смех и топот быстро затихли в коридоре. В опустевшем классе воцарилась гулкая, давящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов над доской. Фаенон оставался на своем месте, его пальцы нервно теребили край конспекта. Когда дверь с мягким щелчком закрылась за последним однокурсником, он сорвался с места и, почти подбежав, замер у учительского стола, словно вкопанный. — Я и не знал, что ты мой учитель! — выдохнул он, и его улыбка вспыхнула с новой, ослепительной силой, смешанной с благоговейным трепетом. Мидеймос сделал вид, что не слышит этой фамильярности, уткнувшись в бумаги. Он почувствовал, как под воротником рубашки нарастает жар. — Кхм... ну... вам, как будущим социологам, необходима история, чтобы понимать истоки становления социологии как науки... — его голос прозвучал натянуто и сухо, как пыльный учебник. Он поджал губы, стараясь смотреть только на разложенные перед ним листы. — Думаю, первая самостоятельная работа должна будет охватывать Эпоху Возрождения, которую мы сегодня... затронули. Передашь группе? — Оу... — улыбка на лице Фаенона померкла, сменившись растерянностью. — Так ты... вы правда хотели поговорить только про урок? — Он механически достал телефон, его тонкие пальцы дрожали, когда он записывал тему. — А... вчерашнее... Вы ведь помните, что было? — его голос стал тише, в нем зазвучала неуверенная, детская надежда. Мидеймосу захотелось провалиться сквозь землю. Или убежать, как вчера из переулка. Но здесь бежать было некуда — только вперед, в пропасть собственной безответственности. — Помню. — сквозь зубы выдавил он, чувствуя, как скулы сводит от напряжения. — Но нам нужно это забыть. Глаза Фаенона расширились, в них плеснулось неподдельное, свежее разочарование, от которого стало муторно на душе. — Почему? Мы ведь... вы же сказали, что мы сегодня встретимся! Отчаянная ложь родилась в его сознании сама собой, как последний оплот защиты. — Я женат. — выпалил он, уставившись в пыльное окно, за которым копошился город. — Я... отвратительный человек. Изменил жене на эмоциях, а теперь чувство вины просто съедает меня изнутри. Прости, малыш... Я правда не хотел... — Он провел рукой по волосам, с силой дернув прядь у виска, пытаясь физической болью заглушить внутреннюю. Да, он солгал. У него не было ни жены, ни чувства вины. Была только паника и желание заткнуть эту дыру, из которой сочилась его репутация. — Женат?.. — тихо, словно эхо, повторил Фаенон. Он отступил на шаг, его плечи ссутулились. — Простите... — он кивнул, слишком быстро, слишком покорно. — Я... я никому не расскажу. Это... наш секрет. — Пальцы парня снова задвигались, беспокойно щелкая суставами. — Но... мы ведь можем оставить это в секрете... и дальше? — в его голосе прозвучала почти мольба. Мидеймос почти расслабился, почувствовав привычный эффект от отмазки. Но последние слова Фаенона врезались в него, как нож. Он подавился воздухом, и его взгляд наконец-то встретился с взглядом парня. В голове не было ни единой подходящей формулы, никакого исторического прецедента для такой настойчивости. — Ты хочешь быть... типа, любовницей? — прошептал он с нескрываемым изумлением. Его мозг отказывался это обрабатывать. Либо у парня серьезные отклонения, либо он что-то замышляет. Кто так, черт возьми, прилипает к первому встречному? Фаенон снова кивнул, и его лицо исказилось в трогательной, наивной гримаске. — Я... не то чтобы хотел... но... да! Я хочу быть с вами... — Он свел брови домиком, а его голубые, по-детски ясные глаза наполнились влажным, предательским блеском. Слезы? Или просто игра света? И тут же, предательски, низко и по-животному, в паху у Мидеймоса вспыхнул огонь. Он резко закинул ногу на ногу, пытаясь скрыть внезапную, постыдную эрекцию, давившую на швы брюк. Черт. В сознании, словно вспышка, пронеслись откровенные, грязные образы: Фаенон на коленях перед ним, его запрокинутое лицо, слёзы, катящиеся по щекам от того, что он давится его членом... — Я... я подумаю. — сдавленно выдавил Мидеймос, чувствуя, как горит лицо. Он лихорадочно нацарапал свой номер на клочке бумаги из блокнота и протянул Фаенону, стараясь не смотреть ему в глаза. — Поговорим... потом. Думаю, ты опаздываешь на следующую пару. — Его голос прозвучал как автоматический, вежливо-отстраненный, учительский. — Я вам позвоню вечером! — выдохнул Фаенон, и его лицо снова озарилось сияющей, победоносной улыбкой. Он развернулся и выпорхнул из аудитории, полный юношеской уверенности. Дверь захлопнулась. Мидеймос громко, с отчаянием, шлепнул ладонью по своему лбу. Идиот. Конченный идиот. Эта чертова, животная часть его натуры, эта слабость, что тянулась с самого подросткового возраста, снова взяла верх над здравым смыслом. Секс, жажда обладания, мимолетное внимание — это всегда перевешивало любые, даже самые разумные доводы. Странно, думал он с горькой усмешкой, что он до сих пор не подхватил какую-нибудь экзотическую венерическую болезнь где-нибудь в подобной же ситуации. Казалось, сама судьба давала ему шанс зарыть свой порок поглубже, а он вместо этого копал яму еще быстрее. ~~~ Тишину его одинокой квартиры нарушил сначала приглушенный, почти призрачный звонок, а следом — робкие, неуверенные удары костяшками пальцев в дверь. Словно стучался не гость, а залетная птица, случайно оказавшаяся на балконе. Мидеймос, уже полчаса бесцельно бродивший по гостиной в ожидании, резко подскочил и рывком распахнул дверь, пропуская внутрь желанную, но такую опасную тень. Фаенон переступил порог с опаской маленького зверька, входящего на чужую территорию. Его взгляд скользнул по прихожей, по аккуратно расставленной обуви, по безликой, типично мужской обстановке. — А ты уверен, что так безопасно? — прошептал он, чуть настороженно оглядываясь. — Вдруг твоя жена... неожиданно вернется? Мидеймос закатил глаза. Черт. Он совершенно забыл, что вбросил эту дурацкую легенду о жене. В его голове промелькнула быстрая, циничная мысль: «Жена? Хорошо бы. Хотя бы кто-то возвращался в эту квартиру». Вместо этого он криво улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела уверенной. — Расслабься. Она уехала к родителям. Надолго. Так что забудь о ней, как о страшном сне. — Он взял Фаенона за руку, его ладонь была крупной и шершавой, и потащил его в гостиную, в полумрак, где лишь свет торшера отбрасывал теплые, интимные тени. — Устраивайся тут, я сейчас принесу чего-нибудь... поесть. — Он намеренно сделал паузу, мягко потрепав парня по мягким, пахнущим ягодным шампунем волосам, и вышел на кухню, оставив его одного. Как только он скрылся из виду, Фаенон буквально расцвел. Он осторожно поставил свою потрепанную сумку на кресло у дивана и замер, словно солдат по стойке «смирно». Внутри него все ликовало, кричало от счастья. Он тут. Его впустили. Его ждали. Его хотят! Его любят!! Он кому-то нужен!!! Эта мысль была такой оглушительной, что перекрывала все голоса разума, все тревоги. Ура. Ура! Мидеймос вернулся через пару минут, неся на подносе два куска магазинного торта в пластиковых коробочках и две чашки чая. Он застал Фаенона в той же позе — послушного, терпеливого ожидания. Парень не сдвинулся с места, не прикоснулся ни к чему, словно боялся нарушить невидимую ауру этого пространства. — Ну, — Мидеймос поставил поднос на низкий журнальный столик. — Чем хочешь заняться? — Его голос прозвучал глуховато. Фаенон даже не взглянул на угощение. Его голод был не физическим. Вся его сущность, все его внимание было приковано к мужчине перед ним, как стрелка компаса к северу. — Я хочу делать то, что хотите вы..ты! — выпалил он, и его обращение снова скатилось с формального «вы» на доверительное «ты», выдав всю его взволнованную небрежность. Мидеймос тяжело опустился на диван рядом, пружины жалобно скрипнули под его весом. Он внимательно посмотрел на парня, изучая его черты в мягком свете. — Мне кое-что интересно... — он медленно, почти невесомо, положил свою тяжелую руку на худое плечо Фаенона. — Ты ведь староста группы... а над тобой издеваются. Эти ожоги... это ведь твои же одногруппники? Фаенон молча кивнул, и его взгляд тут же утонул в узорах на ковре. Мидеймос продолжил, его палец начал рассеянно водить по ключице парня. — Ну вот, и почему? Может, ты как-то их обидел? Или... что-то не так сделал? Фаенон лишь беспомощно пожал плечами. Настроение его рухнуло мгновенно, словно кто-то выдернул штепсель из розетки. Если бы он знал... Хотя нет. Он знал. Прекрасно знал. Ему даже удалось было нащупать почву для хрупкого перемирия с парой однокурсников, но тут, как из-под земли, возник его бывший одноклассник. Проклятое, отвратительное совпадение. И этот рассадник старых сплетен и злобы сделал все, чтобы ядовитые семена школьной травли проросли и на университетской почве. — Не знаю... — слабо, почти беззвучно, произнес он. — Возможно... просто завидуют... — Он не хотел рассказывать Мидеймосу о школе, о всех тех годах унижений. Это было бы слишком. Слишком постыдно. Мужчина мягко, но настойчиво приподнял его подбородок пальцем. Их взгляды встретились. И затем Мидеймос поцеловал его. Сначала это был просто легкий, вопросительный нажим. Потом еще один. Короткие, пробные поцелуи постепенно слились в один долгий, глубокий, в котором растворились все неуместные вопросы. Мидеймос не стал затягивать прелюдию; он грубо, властно протолкнул язык в его рот, сплетая их в мокром, жарком танце. Нужно было отдать должное — Фаенон и впрямь был прекрасен какой-то неземной, почти неестественной красотой. И это было нехорошо. Неправильно. Это не успокаивало, а лишь сильнее разжигало в Мидеймосе темное, собственническое желание обладать этим хрупким, ангельским созданием, осквернять его, пачкать своей греховной страстью. — Раздевайся. — прорычал он, срывая с себя домашнюю футболку. Затем, резким движением, стянул спортивные штаны. Нижнего белья под ними не было. Он, конечно, готовился к этому визиту. Фаенон, покорный, словно загипнотизированный, снял свою простую футболку и джинсы. Он снова уселся на край дивана, его бледная, почти фарфоровая кожа мерцала в полумраке. Глаза, огромные и ясные, не отрывались от учителя. — Можно... можно снова называть вас... папочкой? — выдохнул он, и его улыбка в этот момент была странной, двойственной смесью — ангельской невинности и суккубической искусительности. Мидеймос закусил нижнюю губу, чувствуя, как по жилам растекается волна животного возбуждения. — Я как раз хотел это сам попросить. — он коротко, хрипло рассмеялся и, наклонившись, ловко стянул с Фаенона последнюю преграду — простые хлопковые боксеры. — Давай, малыш, перевернись на живот. — Он сделал нетерпеливый, властный жест рукой. Пока Фаенон, послушно изгибаясь, укладывался, подминая под себя дешевую диванную подушку, Мидеймос потянулся в ящик тумбочки и достал оттуда почти полный тюбик лубриканта и целую связку презервативов. Привычка, выработанная годами мимолетных связей. — Вот так, папочка? — Фаенон выгнул спину изящным, почти кошачьим движением, подставляя себя. В его голосе звенела наивная уверенность — он ведь уже не новичок! Мидеймос опустил взгляд на свой возбужденный, отчаянно пульсирующий член. Давно уже никто не возбуждал его так, до потери пульса, до головокружения. — Именно так. — прохрипел он и, не сдержавшись, со всей силы отвесил звонкий, увесистый шлепок по его обнаженной ягодице. Упругая, бледная плоть затрепетала, по ней прокатилась волна, а на коже проступил ясный, алый отпечаток его ладони. Фаенон пронзительно вскрикнул, инстинктивно выгибаясь еще сильнее, подставляясь под новое прикосновение. — Ауч! — он уткнулся раскрасневшимся лицом в подушку, сгорая от стыда и незнакомого, щекочущего нервы удовольствия. Это было больно, но боль эта была сладкой и желанной. — Нравится, да? — усмехнулся Мидеймос, выдавливая на ладонь холодную, прозрачную жидкость. Он тер ее между пальцами, пытаясь согреть. — Есть у меня на этот счет пара идей... — многозначительно произнес он. Одной рукой он провел по своему члену, уже облаченному в резиновую плёнку, а другой, смазанной, скользнул между ягодиц Фаенона, к его сжимающемуся входу. Парень, несмотря на относительно теплую смазку, весь передернулся и зашипел. — Папочка! Холодно! — он взвизгнул, и в его голосе прозвучал смех — ему было в равной степени и щекотно, и страшно. Но смех оборвался, когда Мидеймос протолкнул внутрь один, а затем почти сразу и второй палец, с нажимом растягивая напряженные мышцы. — Уже не смешно, а? — снова усмехнулся он, наблюдая, как спина Фаенона натягивается тетивой. На сей раз не было нужды в долгой подготовке; тело парня помнило его, оно было податливым и готовым. — Я бы с радостью поласкал тебя подольше, малыш... но я сейчас просто взорвусь... — Его голос сорвался на низкий, животный рык. Он резко вытащил пальцы, и тут же, без промедления, на их место уперся его член. Он сделал несколько коротких, пробных толчков, а затем начал входить — медленно, но с неумолимой, властной уверенностью. Фаенон под ним затих, не издавая ни звука, лишь глухо, судорожно вздыхая в подушку, впиваясь в нее пальцами, сглотая каждый стон, каждое мычание. Мидеймос не давил. Если пацан не хочет стонать — его право. Он ускорил ритм, его бедра с глухим шлепком бились о мягкие ягодицы парня, заполняя комнату влажными, ритмичными звуками секса. И в этот миг всякая вина, все мысли о последствиях, о работе, о морали — все это потерялось, растворилось в густом, темном омуте наслаждения. Черт... Возможно, этого ангела и впрямь сам Бог ниспослал на грешную землю. Большая жалость, что его осквернил именно он, Мидеймос, — циник, грешник и конченный, беспринципный эгоист. Но сейчас это не имело никакого значения. Имело значение только это тело под ним, эта жара, этот миг забвения.