Вынужденный союз

Му Цин проснулся от того, что его божественное сознание яростно тыкали в бок чем-то острым и до боли знакомым. Он открыл глаза, чтобы излить на обидчика весь свойственный ему сарказм, и замер. Перед ним стоял его же собственный мраморный стол для подношений. Тот самый, который разбили через сто лет после его вознесения, и который он втайне немного любил. — Что за... — начал Му Цин, но голос его звучал странно молодо и звонко. Он подскочил и подбежал к огромной золотой вазе с идеально отполированной поверхностью. В его отражении смотрел не Генерал Пустоши, уставший и циничный бог с сотней лет за плечами, а его же собственное лицо, но двадцатилетнее. Наглое, злое, и еще не научившееся прятать боль за маской холодного равнодушия. — Нет, — произнес он четко. — Нет, нет, нет. Он был в своих покоях в Небесной столице. Но не в тех, что он обживал десятилетиями, а в первых, новых, пахнущих краской и самодовольством. На столе лежал свиток с докладом о... о его первом задании в качестве бога. Тот самый, где он три дня гонялся за сбежавшим демоном-кухонным ножом, пока тот не нарезал весь салат в Небесной кухне. Му Цин схватился за голову. Пятьдесят лет назад он вознесся. Его личный ад, раунд два. *** В это же самое время, в самых грязных и темных трущобах мира смертных, нечто упало с неба с таким звуком, будто кто-то швырнул мешок с костями и металлоломом об стенку. Хуа Чэн поднялся на ноги, отряхивая с рукавов несуществующую пыль. Его единственный глаз медленно скользнул по окружающему пейзажу: развалюхи, вонь, бродячие призраки третьего сорта. Ничего необычного. Кроме одного. Его собственные руки были... другими. Меньше. Слабее. В них не чувствовалось той всесокрушающей силы, к которой он привык за восемь столетий. Он сжал кулак, и вместо привычной мощи по жилам пробежала лишь знакомая, до боли старая ярость. Ярость юного демона, только-только сорвавшегося с цепи. Он был Бедствием. Только-только стал. Собиратель цветов под кровавым дождем, еще не успевший никому доказать, что он — сила, с которой придется считаться. Эманация его духовной энергии была грубой, неотшлифованной, как необтесанный алмаз. Но в его голове сидели воспоминания о восьмистах годах поисков. О храме, о падении, о серебряной бабочке-заколке и о лице его бога, которое он искал вечность. — Где он? — тихо прошипел Хуа Чэн, и воздух вокруг похолодел. — ГДЕ ОН? Его божество исчезло. Он не чувствовал его. Не было ни следа, ни намека. Лишь пустота. А без своего бога весь этот мир был для него не более чем грудой мусора, которую предстояло перерыть до последней пылинки. *** Первые двадцать лет пролетели в странном подобии рутины. Му Цин отыгрывал роль молодого, заносчивого и трудолюбивого бога, скрипя зубами от каждой мелочи. Он снова переживал косые взгляды, шепотки за спиной и тупые задания Небесной канцелярии. Единственным его утешением было то, что он хотя бы знал, какие ошибки не стоит совершать в этот раз. Небольшое утешение. А в мире смертных творилось нечто невообразимое. Слухи ползли, как зараза. Багровый Дождь свирепствовал. Он не просто появлялся тут и там, собирая дань или запугивая мелких божков. Он был везде. Он буквально переворачивал мир вверх дном. Легенды гласили, что он разгромил логово древнего горного демона не потому, что тот ему перешел дорогу, а потому, что якобы услышал, будто там когда-то видели «какого-то парня в белом». Он врывался в архивы призраков и выносил оттуда горы древних свитков, оставляя после себя лишь багровые лужи и испуганных писцов. Он допрашивал речных духов о событиях столетней давности, и те, плача, рассказывали потом, что Бедствие искало кого-то «очень важного», но не могло даже толком объяснить, как тот выглядит. Дошло до того, что на Небесах советовались с оракулами: не собирается ли Собиратель цветов под кровавым дождем, по неведомой причине ставший в десятки раз активнее и наглее, штурмовать Небесный Град? Му Цин слушал эти разговоры, попивая чай в тени своего павильона, и хмурился. Что-то здесь было не так. Та активность была не просто бессмысленным разрушением. Она была... целенаправленной. Отчаянной. Как будто кто-то искал иголку в стоге сена, но от злости решил сжечь все стога подряд. И тут в его отточенном за десятилетия ненависти к определенному Бедствию уме что-то щелкнуло. Одна мысль, простая и пугающая: «А что, если я здесь не один?» Он отставил чашку. Лицо его стало каменным. Если этот... этот юный выскочка Хуа Чэн тоже застрял здесь, в своем прошлом, и при этом у него нет ни его Господина, ни его «друга»-нахлебника Инь Юя, ни даже заклятого друга-врага Хэ Сюаня, чтобы хоть как-то его сдерживать... Му Цин представил себе восьмисотлетнего Верховного с его маниакальной одержимостью, запертого в теле только что рожденного Бедствия, и ему впервые за эти двадцать лет стало по-настоящему не по себе. Это был рецепт катастрофы вселенского масштаба. — Ладно, — проворчал он себе под нос, сгребая с рабочего стола пачку защитных талисманов и засовывая за пояс пару духовных кинжалов. — Пора выносить мусор. *** Город Призраков встретил его неестественной тишиной. Обычно тут стоял гвалт, слышались пьяные песни и звон монет. Сейчас же призраки жались к стенам, перешёптываясь и указывая пальцами в сторону огромного черного дворца, который только начинали отстраивать. Му Цин, не церемонясь, толкнул массивные двери ногой. Они с грохотом распахнулись, едва не сорвавшись с петель. Внутри было почти пусто. Посреди зала, на импровизированном троне из ящиков, сидел Хуа Чэн. Он что-то яростно чертил на развернутом свитке, его единственная бровь была сведена в грозной складке. Он выглядел... юным. Опасно молодым и до неприличия взвинченным. Увидев Му Цина, он даже не удивился, лишь поднял взгляд, полный такой немой, кипящей ярости, что мог бы испепелить целую армию. — Убирайся, — прошипел Хуа Чэн, и его голос еще не обрел той бархатной, смертоносной глубины. В нем была лишь сталь и нетерпение. — Я не в настроении разбираться с назойливыми мухами с Небес. — Как же мне тебя не хватало, — язвительно парировал Му Цин, оглядывая его с ног до головы с таким видом, будто рассматривал недоразумение. — Слушай, я тут подумал... Твои последние выходки привлекли даже внимание тех идиотов наверху. Землю носом роешь, заглядываешь под каждый камень. Уж не потерял ли ты что-то? Или... кого-то? По лицу Хуа Чэна пробежала судорога. Он медленно встал, и тень от него удлинилась, став вдруг гораздо более угрожающей, чем его нынешнее тело. — Что ты знаешь? — его голос прозвучал тихо, но в нем зазвенела сталь. — Я знаю, что мы оба оказались не в том времени и не в тех телах, — отрезал Му Цин, перестав крутить. — И я знаю, что если ты ищешь Его, то твои методы — это методы идиота. Ты поднимешь такую бучу, что все Небеса слетятся сюда, как вороны на падаль, и, если Он и появится, тебе к нему и близко не подобраться. Они стояли друг напротив друга: молодой бог, полный язвительного презрения, и юное Бедствие, пылающее от бессильной ярости. Между ними висела тяжелая, гнетущая тишина, пронизанная пониманием всей чудовищности их ситуации. Хуа Чэн смерил его взглядом, полным ненависти и отчаяния. — Да пошел ты, — выдохнул он с искренним, почти животным чувством. Му Цин фыркнул, скрестив руки на груди. — А кому щас легко? Добро пожаловать в клуб. Теперь закрой свою пасть и слушай, пока я не передумал тебе помогать. Потому что другого выхода у тебя, как ни крути, нет. И, к величайшему ужасу Хуа Чэна, он был прав.

***

Тишина в тронном зале стала такой густой, что ее можно было резать ножом — тем самым, что Му Цин когда-то ловил в Небесной кухне. Хуа Чэн смотрел на него с таким нескрываемым отвращением, будто тот был не богом, а чьим-то неудачным экспериментом по скрещиванию слизняка с тараканом. — Помогать? — переспросил он, и в его голосе запрыгали ядовитые искорки. — Ты? Самый трусливый и мелочный из всех небожителей? Тот, кто бросил его, когда тому было тяжелее всего? Ты считаешь, я когда-нибудь соглашусь принять от тебя даже крупицу помощи? Му Цин почувствовал, как старый шрам на его душе саднуло знакомой болью. Но за последние... сколько там, семьдесят лет?.. он научился не показывать этого. Вместо этого он язвительно ухмыльнулся. — Прекрасная речь. Очень пафосно. А теперь спустись с небес на землю. — Он жестом очертил вокруг них все пространство. — Посмотри вокруг. Твой дворец — это стройка. Твоя власть — бледная тень того, что будет. А твой разум, если я не ошибаюсь, прямо сейчас разрывается на части от восьмисот лет воспоминаний и дикой, панической мысли «ГДЕ ОН?». Ты ищешь не иголку в стоге сена. Ты ищешь пылинку в урагане. И ты делаешь это в одиночку, привлекая всеобщее внимание. Гениально. Он сделал паузу, давая словам впитаться. — У меня нет ни малейшего желания помогать тебе. Мне откровенно наплевать на твои душевные терзания. Но я очень хочу вернуться в свое время, в свое комфортное божественное тело, где у меня есть приличный чайник и никто не тычется в меня носом, вспоминая мое прошлое. И для этого мне нужно понять, КАК мы сюда попали. А ты — единственный, пусть и самый противный, кусок этой головоломки. Кроме того, — Му Цин брезгливо сморщился, — если ты своим безумием разнесешь этот мир в щепки раньше, чем мы найдем способ вернуться назад, я останусь здесь застрявшим навечно. А это, поверь, даже в моем списке кошмаров находится на особом счету. Хуа Чэн молчал. Его кулаки были сжаты так, что костяшки белели. Каждая клетка его существа вопила против этого союза. Довериться Му Цину? Тому, кто предал его бога? Это было хуже, чем заключить сделку с самой Смертью. Но... он был прав. Его поиски за двадцать лет не дали ничего. Лишь слухи, панику и растущее внимание Небес. Он метался как загнанный зверь, а его Господин... его Господин мог быть где угодно. В беде. В опасности. Один. — Что ты предлагаешь? — наконец, скрипя зубами, выдавил Хуа Чэн. — В первую очередь — прекратить этот цирк, — Му Цин махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Никаких больше штурмов логов демонов из-за слухов. Никаких допросов речных духов с пристрастием. Ты пугаешь мелкую сошку, а настоящая информация уплывает вверх, к тем, кто поумнее. Мы действуем тихо. Я на Небесах, ты внизу. У меня есть доступ к архивам, к которым тебя, Бедствие, даже близко не подпустят. Я могу слушать сплетни богов, которые ты никогда не услышишь. — И что я буду делать, пока ты будешь рыться в своих пыльных свитках? — язвительно спросил Хуа Чэн. — То, что ты делаешь лучше всего. Строй свою сеть. Но не грубой силой, а головой. Собирай уличные слухи. Найми, или создай, информаторов среди смертных и призраков. Ищи аномалии. Все, что не вписывается в эту временную линию. Любые странности, любые мелочи, которые кажутся не на своем месте. Если с нами случилось такое... кто сказал, что не могло случиться с кем-то еще? В глазах Хуа Чэна мелькнула искра интереса, тут же погашенная волной недоверия. — А почему я должен доверять тебе? Что, если ты что-то найдешь и просто... забудешь мне сообщить? Му Цин вздохнул, как человек, вынужденный объяснять очевидное очень глупому ребенку. — Потому что, во-первых, я не его ищу, а способ вернуть все на свои места. А для этого мне нужна полная картина. А во-вторых... — Он посмотрел на Хуа Чэна с ледяным презрением. — Если я тебя предам, ты просто придешь и убьешь меня. Пусть сейчас ты и молод, но ты — все еще Хуа Чэн. Я не настолько идиот, чтобы пытаться тебя обмануть. Это был самый честный аргумент из всех прозвучавших. Хуа Чэн оценивающе посмотрел на него, затем медленно кивнул. — Ладно. — Он подошел к столу, схватил один из чертежей и швырнул его Му Цину. — Вот. Мои последние точки поиска. Бери и вали отсюда. И если ты посмеешь... — Да-да, «расплавлю твою душу», «скормлю твои кишки червям», — перебил его Му Цин, уже разворачивая свиток. — Сохрани свои угрозы на тот случай, когда я действительно тебя предам. А пока... не мешай мне работать. Он развернулся и направился к выходу, высоко неся голову, как и подобает небожителю. У двери он обернулся. — И приберись здесь. Это похоже на свинарник. Даже твой будущий я был бы в ярости. Дверь захлопнулась. Хуа Чэн остался один в полумраке зала, сжимая кулаки так, что вот-вот хрустнут кости. Он ненавидел это. Ненавидел каждую секунду этого унизительного союза. Но где-то там был его бог. И ради него Хуа Чэн был готов заключить сделку даже с самим дьяволом. А Му Цин, как он ни крути, был все же немногим лучше.