Вынужденный союз

Прошло несколько месяцев. В Небесной Столице поползли странные слухи. Раз в пару месяцев, с пугающей регулярностью, Генерал Пустоши, Му Цин, покидал свои покои с лицом, выражавшим крайнюю степень брезгливости, будто он направлялся на казнь. И направлялся он, по словам очевидцев, прямиком в сторону тех мест в мире смертных, где в последнее время видели Багрового Дождя. Первые несколько раз Небесная канцелярия приходила в легкий ступор. Готовились к битве. Ждали взрывов, столбов пламени и известий о том, что одного из молодых богов больше нет в живых. Но ничего подобного не происходило. Му Цин возвращался. Целый. Не в помятом виде. Не в синяках. Он возвращался просто в ужасном настроении, хлопал дверью своих покоев так, что с потолка сыпалась штукатурка, и на несколько дней запирался внутри, ни с кем не общаясь. Любопытство, в конце концов, пересилило осторожность. Как-то раз, когда Му Цин вернулся с очередного «визита» и с раздражением смахивал с плеча несуществующую пыль, его остановил один из мелких божков. — Г-Генерал Му!.. Простите за бестактность, но... всё в порядке? Вы... сражались с тем ужасным Бедствием? Му Цин остановился и медленно повернул к нему голову. Его взгляд был подобен лезвию. — Сражался? — переспросил он ледяным тоном. — Нет. Он мне настроение испортил. Этого достаточно. И он удалился, оставив божка и всю придворную челядь в полном недоумении. С тех пор в Небесном Городе закрепилась легенда: Генерал Му Цин ходит к Багровому Дождю не для битв, а для того, чтобы взаимно портить друг другу настроение. И судя по его лицу по возвращении, Бедствие в этом невероятно преуспевало.

***

А в мире смертных, в том самом недостроенном дворце, происходило следующее. — Твои информаторы — идиоты, — заявлял Му Цин, входя без стука и бросая на стол сверток с небесными фруктами. — Один уверял, что видел «сияющего белого бессмертного» в борделе. Это оказался пьяный поэт, которого вырвало на его же белые одежды. Хуа Чэн, сидя на своем ящичном троне, дорисовывал на карте новую метку. — А твои небесные архивы — помойка, — парировал он, даже не глядя. — Последний свиток, что ты притащил, был рецептом безвкусных паровых булочек от твоей тетушки. Поздравляю, ты не только трус, но и вор. — Я не вор! Я... взял на экспертизу! — фыркнул Му Цин, откусывая кусок фрукта. — И не смей трогать мои булочки. Они единственное съедобное, что есть в этой дыре. — Если тебе не нравится, дверь там. Никто не держит. — Ты держишь! Мое будущее благополучие! — Му Цин плюхнулся на другой ящик, стоявший напротив. Это был их негласный «переговорный стол». — Ладно, что по новой информации? Кроме поэта-рвотника. Хуа Чэн отложил кисть. Его лицо, обычно искаженное гримасой раздражения при виде Му Цина, на секунду стало серьезным. — Есть один слух. Глупый. Но... странный. В одной деревушке на юге говорят о «добром духе в лохмотьях». Он не требует подношений. Проходит мимо, помогает починить забор или вытащить телегу из грязи, и уходит. Никто не видел его лица. Му Цин перестал жевать. В его глазах вспыхнула искра. — Лохмотья? — Да. Но это ничего не значит. Сотни духов и смертных ходят в лохмотьях. — Но не сотни помогают чинить заборы, не требуя ничего взамен, — возразил Му Цин. Он задумался. — Это... не его стиль. Слишком мелко. Слишком незаметно. — А что, по-твоему, его стиль? — с внезапной горечью спросил Хуа Чэн. — Быть избитым, униженным и покинутым всеми? Это для него как раз в стиле. Воздух снова наэлектризовался. Му Цин сглотнул. Эта тема всегда была минным полем. — Его стиль — выживать, — тихо сказал Му Цин, отводя взгляд. — Неважно как. Он всегда выживает. И если он здесь... он будет делать то, что умеет лучше всего. Оставаться незамеченным. Они помолчали. Вражда все еще висела между ними тяжелым покрывалом, но теперь ее кое-где прорезали нити общего дела. Ненависти было меньше. Ее вытесняло острое, взаимное понимание абсурдности их положения. — Ладно, — вздохнул Му Цин, снова становясь язвительным. — Проверим твоего «доброго духа». Но если это опять окажется пьяный поэт, в следующий раз я принесу тебе не фрукты, а отчет Небесной канцелярии о твоей «гиперактивности». С иллюстрациями. — Попробуй, — беззлобно проворчал Хуа Чэн, снова склоняясь над картой. — Твои булочки конфискую. — Это война, Багровый Дождь! — Беги, трусливый божок. Му Цин вышел, ворча себе под нос что-то очень нелестное о наглых, неблагодарных Бедствиях. Но, странное дело, на этот раз его обычное раздражение после встречи было смешано с чем-то еще. С чем-то, отдаленно напоминающим... предвкушение. А Хуа Чэн, оставшись один, смотрел на дверь, в которую тот вышел. Уголки его губ дрогнули в чем-то, что никак не могло быть улыбкой, но было уже и не чистой ненавистью. Это было скорее смиренное принятие факта: из всех существ в трех мирах, застрять в прошлом с этим заносчивым, язвительным и до безумия прагматичным небожителем было, пожалуй, не самым худшим вариантом. По крайней мере, скучно не было.

***

Слухи в Небесном Граду цвели пышным цветом, как ядовитые орхидеи в саду у какого-нибудь эксцентричного божества. — Я лично видел! — шептал один божок другому за чашкой нектара. — Генерал Му возвращался оттуда... и у него в руках была коробка! С едой! — Может, это трофей? Или отравленная? — С какой стати Багровый Дождь стал бы дарить ему отравленную еду? Проще просто его убить! — Может, они... договорились? — следующий шепот звучал уже с оттенком ужаса. Другая группа, возглавляемая парой богинь, строили более романтичные, хотя и не менее абсурдные теории. — А я слышала, что они встречаются на нейтральной территории! Для поединков взглядов! — Правда? Мне говорили, что они вместе пьют чай и обсуждают поэзию! — Какая поэзия?! Это же Багровый Дождь! И Му Цин! — Ну, а кто еще может понять столь сложную и одинокую душу, как не его заклятый враг? Доходило до того, что некоторые молодые боги, встретив Му Цина в коридорах, начинали смотреть на него с новым, странным уважением, смешанным со страхом. Смять демона — это одно. Но регулярно ходить к нему в гости, портить друг другу настроение и возвращаться целым и невредимым... это уже из разряда легенд. Но больше всех страдал Фэн Синь. Его мозг, прямой и простой, как удар молота, отказывался переваривать эту информацию. Му Цин и Багровый Дождь. Враги? Но они не сражались. Союзники? Это было еще невозможнее. Друзья? Эта мысль заставляла Фэн Синя инстинктивно искать, во что бы швырнуться. Он попытался выяснить это напрямую. Поймав Му Цина после одного из его «визитов», он грубо схватил его за плечо. — Эй, Му Цин! Что это за цирк? Ты что, подружился с этим проклятым призраком?! Му Цин медленно, с преувеличенным отвращением, стряхнул его руку. — Дружить? С ним? — он фыркнул. — У меня более изощренные способы самоубийства, спасибо. — Тогда что?! Почему ты туда постоянно идешь? И почему он тебя до сих пор не разорвал на клочки?! Му Цин посмотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел бы на особенно тупого жука. — Мы заключаем сделку, — солгал он с такой легкостью, что сам почти поверил. — Он предоставляет мне информацию о некоторых... нестабильных элементах в мире смертных. А я взамен не разношу его новую игровую площадку в пыль. Это называется стратегическое партнерство, Фэн Синь. Попробуй как-нибудь, может, и у тебя появится хоть одна извилина. И он ушел, оставив Фэн Синя в еще большем смятении, чем прежде. «Стратегическое партнерство»? С Бедствием? Это звучало так же правдоподобно, как союз воды и огня.

***

А в подземном зале Хуа Чэна царила уже почти что домашняя атмосфера взаимного презрения. — Твои карты — ужас, — заявил Му Цин, разглядывая один из новых свитков. — Здесь нет ни масштаба, ни условных обозначений. Это рисунок трехлетнего ребенка, которого вырвало чернилами. — А твои отчеты пахнут самодовольством и глупостью, — не остался в долгу Хуа Чэн, перелистывая принесенный Му Цином свиток. — «Возможная аномалия в виде летающей коровы». Ты хоть сам-то веришь в эту чушь? — Это была не корова! Это был демон в облике коровы! И он летал! — Поздравляю, ты открыл нового демона. Назовешь его в свою честь? «Му-Цинь»? Звучит. Му Цин швырнул в него кистью. Хуа Чэн ловко уклонился, и кисть вонзилась в стену, оставив на свежей штукатурке багровое пятно. — Смотри, — сказал Му Цин, указывая на пятно. — Твой портрет. Что-то изменилось в их перепалках. Острая, режущая ненависть притупилась, сменившись привычным, почти ритуальным обменом колкостями. Это был их способ общения. Их язык. Под грубыми словами и язвительными комментариями теперь сквозило нечто новое — странное доверие. Как-то раз Му Цин пришел позже обычного, с помятым видом и ссадиной на щеке. — Попал под раздачу двух божеств, которые решили, что я «в сговоре с силами тьмы», — буркнул он, плюхаясь на свой ящик и принимаясь за еду, которую Хуа Чэн уже, не обсуждая, ставил на стол к его приходу. Хуа Чэн посмотрел на ссадину. Его глаз сузился. — Имена? Му Цин остановился с полным ртом и посмотрел на него с удивлением. — Зачем? — Чтобы найти их и повесить за кишки на воротах их же храмов, — абсолютно серьезно ответил Хуа Чэн. Му Цин рассмеялся. Это был короткий, хриплый звук, но это был смех. — Оставь свою кровожадность для чего-то полезного. Они — ничто. Просто идиоты. Я и сам справился. Он не назвал имен. Но в тот вечер их «переговоры» были менее язвительными. Хуа Чэн показал ему новые, куда более детальные карты, которые он составил. Му Цин, в свою очередь, поделился реальной, ценной информацией из архивов, которую он добыл, рискуя репутацией. Они сидели допоздна, склонившись над разложенными свитками, их тени смешивались на стене. Два заклятых врага, два несовместимых начала, связанные одной безумной целью и абсурдной ситуацией. Когда Му Цин, зевая, собрался уходить, он у порога обернулся. — Эй, Багровый Дождь. Хуа Чэн поднял на него взгляд. — Что, трусливый божок? — Если найдешь тех идиотов... не вешай их за кишки. Испачкаешь свой новый дворец. Хуа Чэн усмехнулся. Это было почти что по-дружески. — Скучно. Му Цин покачал головой и вышел. А Хуа Чэн еще долго сидел в тишине, глядя на дверь. Он все так же ненавидел Му Цина за его прошлое. Все так же не доверял ему до конца. Но теперь он понимал: в этой бесконечной, безнадежной игре по поиску иголки в стоге сена, у него появилось нечто бесценное. Единственный человек во всех трех мирах, который понимал, через что он проходит. И, возможно, это было даже страшнее, чем простая ненависть. Потому что это было начало чего-то нового. Начало той самой язвительной, едкой, саркастичной и невероятно прочной дружбы, которую никто, и прежде всего они сами, никогда не смогли бы объяснить.