Покуда луна освещает тьму

Последняя неделя октября заканчивалась внезапными и первыми предзимними холодами. В каждом порывистом ветре пряталась колючая стужа, а покидать территорию университета хотелось все меньше и меньше – приходилось выходить только по острой необходимости. И темноволосый бесконечно благодарил Годжо за новый черный пуховик с высоким воротником – родитель не стал заказывать на адрес универа, объяснив это вполне себе логично. А еще заставил Мегуми мерить все по приезде домой.  Свой шерстяной шоколадный шарф идеально наматывался сверху. И плевать, что со стороны темноволосый выглядел как инопланетянин с другой планеты. По крайней мере, было тепло. Мегуми мысленно удивлялся, как он вообще умудрился не слечь с температурой и противно ноющим горлом, ходил-то в мастерке без утеплителя.  Дождь лил периодами, а низкая температура подмораживала лужи до хрустящей корки за долгую ночь. Ведь солнце вставало теперь только после шести утра. Рваные ливни, пришитые к небу тяжелыми мрачными тучами, раздражали до невозможности. Только ступаешь на высохший после ночной грозы асфальт, как начинается новая – с дождевой пеленой, скрывающей ландшафт вокруг.  В этой долгой и осенней тьме время будто бы остановилось. И хотелось насильно закрутить чертову стрелку по часовой – лишь бы снова увидеть лучики редкого солнца.  Все больше и больше студентов в общих коридорах сморкались в бумажные салфетки и чихали, не прикрывая рты руками. Мегуми в неприязни морщился, предусмотрительно обходя такие компании за несколько метров. Выслушивал поток отборной брани от Сукуны: как именно тот хотел бы покарать безмозглых обезьян, не умеющих закрывать пасть вовремя. И вроде бы и возразить нечего – Мегуми в каких-то случаях был согласен с проклятьем, но позволить себе бездумно хмыкнуть или кивнуть не мог. Мало ли, что тот вздумает вытворить. Зато Сукуна обожал, – именно обожал, в этом Мегуми был уверен, вслушиваясь в одобрительное урчание, – когда их мнения сходились.  Они не виделись пару ночей.  А Мегуми не мог остановить свое разогретое воображение от порождения новых фантазий.  Не мог отпустить протянутые стертые поводья, вновь и вновь обвязывая их вокруг собственных запястий. Вполне себе возможно и вероятно, что его за эти запястья просто выкрутят и повесят, предварительно обескровив.  И это сводило с ума. Особенно когда он внезапно спросонья осознал, что почему-то более ясно и ощутимо чувствует Сукуну, да так, что смело предположил, что может предвосхищать и предугадывать действия этого мудака по зарождающимся внутри него самого чувствам. Однако каждый вдох и выдох сбивал с толку, ведь: это я дышу или он?  Их связь крепчала, а Мегуми пугался не этого неопровержимого факта. Совсем не этого.  Пугался того, что, слыша ухмылку или низкое мурлыкание внутри себя, пусть и самое что ни на есть гадкое, ему было приятно. Приятно, блядь! До чего же глупо! Словно эта самая связь выбила остатки здравого смысла, заменив вполне себе сносный мозг на мягкую вату в черепной коробке.  И не виделись они не просто так.  В последнюю ночь дома у родителя Мегуми благополучно вырубился еще в десять вечера после столь насыщенного и тяжелого дня – в спортивных штанах и кофте на чистой постели. Спал вместе с Коном, сопевшим рядом и свернувшимся калачиком. Совсем не слышал низкого знакомого голоса. И почему-то знал, что ему дадут поспать. Интуитивно, черт его дери.  Не прогадал. Правда, сон был крайне странным.  Мегуми снилось, будто бы его трогают по голове. Гладят по-хозяйски, неглубоко зарываясь в пряди и останавливаясь только на макушке. И он сквозь сон приподнял краешек губ, будучи уверенным в том, что это блондин зашел пожелать добрых снов – Кон храпел, лежа на спине и не подавал никаких признаков настороженности. Изредка дергал задней лапой, как кролик. Только вот рука в волосах была тяжелее, крепче, грубее.  И жарче.  Именно поэтому поутру было туговато припоминать детали сна. И именно поэтому поутру Мегуми не смог решить, сон это все же или явь, – пустая сторона кровати смята и нагрета до ненормальной температуры.  Прощаться с Сатору было ужасно. Зато эти прекрасные, хоть и сумбурные выходные дали Мегуми новых сил. Вернувшись в университет, он сел за повторение материала по экономике. Семинар не заставлял себя ждать, а злоебучие конспекты по лекциям сами себя не написали бы. Долго разбирался с математикой, которая доставляла уйму проблем. Делал домашку по финансам и менеджменту и чуть не убился от такой собравшейся кучи долгов – стало страшно за Юджи. Вместе со всем этим приходилось выслушивать трёп Сукуны, который с превеликим удовольствием наслаждался раздражением и закипанием Мегуми, подстегивая и откровенно подначивая на новую перепалку. А темноволосый вдруг понял, что привык. К бесконечному пиздежу, к хриплому голосу и к присутствию.  Стало так странно, но так… логично, что он с легкостью обходил любые подъебки Сукуны, игнорируя мудака или посылая куда подальше. В конце концов, он справился. И не мог не похвалить себя – он, наконец, не считает себя шизом! А может быть, это всего лишь одна из стадий?  И даже сейчас, сидя перед стариком, поправляющим очки с толстенными линзами и все время прочищающим горло, он с гордо поднятым подбородком сносит что угодно от Сукуны.  Ведь они встретятся.  Ведь Сукуна дал ему карт-бланш.  Только вот пока нет полного понимания, что именно хочется сделать: провести хорошую и удачную комбинацию в рукопашке или… — Фушигуро, давайте вашу тетрадь, — кашляет старик, недовольно выдыхая. Его залысина сияет под светом холодных ламп как пасхальное яйцо. Глубокие морщины залегли в носогубные складки, создавая темные, тянущиеся вниз борозды, отчего препод походил на больного бульдога. Серые бесцветные глаза казались мелкими и будто бы мышиными под широкими стеклами очков в кривой металлической оправе. В редкой светлой бороде наблюдалось по меньшей мере пять больших проплешин. Старик выглядел вблизи так же, как и звучал – нудно. И пах он древностью и затхлыми листами его излюбленных распечаток.  Мегуми безэмоционально протягивает толстую тетрадь со всеми выписанными в ночи лекциями. Передает в морщинистые, покрытые пигментными пятнами, руки и садится поудобнее, наблюдая за преподавателем, брезгливо переворачивающим листы тетради. Он пошел одним из первых, потому что ненавидит оттягивать момент истины. И, возможно, потому что в глубине души он все же нетерпелив. Сзади, где-то в одном из притихших рядов аудитории, сидит Юджи, скрупулезно скатывая лекции с фотки на мобильнике, любезно сделанной Мегуми вчера. Темноволосый не знает, успеет друг или нет, но по крайней мере он эгоистично облегчит себе душу и, возможно, поможет, чем сможет. И то только потому, что теперь Юджи работает, а за это друга можно и поддержать.  — Знаете почему я заставил всех вас вести конспекты от руки? — монотонно спрашивает старик, не отрываясь от изучения написанного. Голос у него неприятно скрипучий, как старая шарманка.  Мегуми думает, да мне как-то все равно. Чувствует проснувшуюся заинтересованность Сукуны. И понимает, что сейчас гад вступит в игру.  — Хотите, чтобы мы не потерялись в появившихся технологиях и не утратили способность к систематизации информации, — отвечает Мегуми, улавливая шорохи и обрывистые фразы одногруппников позади себя. А еще издевательский присвист Сукуны. — Когда ты так послушно отвечаешь на поставленные вопросы, я готов на многое, — шепчет вызывающе, а темноволосый не подаёт виду, терпеливо дожидаясь реакции старика.  Готов прям щас закрыть рот? — Вы совершенно правы, — профессор поднимает седые мохнатые брови вверх, оглядывая спокойного студента. Захлопывает тетрадь, не дойдя и до середины. А Мегуми удрученно понимает, что это означает начало конца. — Но осознанно держать в руке инструменты для письма обучены и человекообразные обезьяны, например, шимпанзе. Что нас отличает от животных, Фушигуро?  Старик откладывает тетрадь в сторону, складывая руки на парте и оценивая студента напротив. Сукуна оживляется. А Мегуми чувствует, как к щекам невольно приливает кровь, потому что осознает, что, похоже, блядское проклятье будет свидетелем на каждом его экзамене – даже на самом ублюдочном и сложном.  Черт, это словно выйти в общество нагишом.  — Мышление, — отчеканивает темноволосый, ровно встречая прямой взгляд бесцветных глаз, — сознательная деятельность, развитый речевой аппарат.  Это, блядь, мировая экономика? Сукуна хмыкает, и Мегуми думает, вот тебя-то точно ни черта не отличает от животного.  — Давайте проверим вашу способность к мышлению, — сипло тянет старик, без конца поправляя предметы, лежащие на лакированной парте: шариковую ручку с гравировкой, обшарпанный футляр от очков, одноцветную тетрадь Мегуми. Собственное раздражение вновь просыпается. Блядское утро с одним стаканом черного кофе стоит уже у самого горла, провоцируя позывы тошноты. Нервы тоже ни к черту – все из-за бессонной ночи. Давайте, сука, проверим мою способность к мышлению. — Я задам вам всего лишь один вопрос вне контекста данных мною лекций, Фушигуро. И если вы в состоянии раскрыть вашу позицию в полной степени и с разных сторон, обосновав более-менее логичными аргументами, я, так уж и быть, предоставлю вам допуск к зимней аттестации. Мегуми напрягается.  Черт его знает что можно ожидать от нудного старика, который сегодня явно в настроении задрочить до потери пульса. Хочется съесть чего-то сладкого, чтобы пустить серое вещество в собственный мозг и заставить шестеренки закрутиться. Преподаватель внимательно смотрит в серьезные синие глаза. Читает отнюдь не идеальную концентрацию. А Мегуми чуть ли не дергается, когда слышит хриплое и низкое: — Я знаю, что он тебе не нравится. Могу избавить тебя от лишних мыслей, малыш Мегуми.  Господи, это просто коллоквиум, болван.  — Ты путаешься, пацан. Я сейчас вырву ему кадык, а затем спалю всех этих никчемных тараканов и заставлю тебя наблюдать, — рычит недобро. — Что такое коллоквиум?  — Вы мне импонируете, Фушигуро, — заявляет старик, наклоняя голову вниз. Мегуми едва ли не морщит нос, наблюдая за сальной сединой и сияющей залысиной. Слышит заводящийся двигатель Сукуны и поджимает губы, чтобы нервно не заржать. Бог ты мой, он, что, спятил? Словно наяву темноволосый видит, как ходят желваки под твердой кожей, а крылья носа злобно подрагивают. Нашел время и место, а еще и человека, от которого рвется охранять. Приходится напрячься, потому что по своей вине пропустил мимо ушей начало вопроса: — … для кого производить? Ответьте мне, будьте любезны, как эта проблема решается на уровне мировой экономике в контексте глобального неравенства и проблемы преодоления бедности?  Сукуна рычит, Мегуми не может сосредоточиться. Видит приподнятые седые брови, заинтересованный оценивающий взгляд.  Вот же черт. Это весь вопрос?  Господи, башка до смешного опустела. А Сукуна только отвлекает, ни на секунду не переставая шуметь. Приходится выиграть себе время и начать просто отвечать словами из самого вопроса, хер его знает как, но прокатить должно. А еще Мегуми надеется только на свою вроде бы работающую голову. Не хватало еще завалиться на основном предмете.  Откашливается, чтобы оглушить ебучее рычание внутри. Думает, совсем уже рехнулся. Договаривались же не доставать.  — Если ему не понравится любое твое слово, я отправлю его на тот свет быстрее, чем он ожидает, — наконец изрекает Сукуна, прекращая бесконечный шум. А Мегуми может выдохнуть, улавливая что-то нечто отдаленно похожее на рождающуюся мысль.  Славно. Спасибо. — Фундаментальным вопросом в мировой экономике, разумеется, является «Для кого производить?», — рассудительно начинает Мегуми, сидя прямо и игнорируя бешеный стук своего сердца. Сжимает взмокшие ладони под партой. Во-первых, старик под угрозой. И темноволосый чувствует, что Сукуна не лукавит. Он какого-то черта перешел из своего привычного издевательского образа в полную охрану и защиту, и от этого Мегуми… не по себе. Ведь и раньше за проклятьем наблюдалась излишняя «забота», если можно так назвать желание смерти любому, кто посмотрит, заговорит или коснется темноволосого. Но от этого Мегуми совсем странно становится. Так будет всегда? Черт, да это же словно питбуля спустить с поводка и доверить ему двигаться на инстинктах. Во-вторых, сам этот старик изучает студента с такой тщательностью. Ударить в грязь лицом хочется меньше всего.  — Я могу предположить, что данный вопрос решается через сложную систему рыночных механизмов вкупе с политическими решениями и международными отношениями.  Старик почесывает нос, приспуская тяжеленные очки с черепашьими линзами на кончик. Мышиные глаза бегают по острым чертам белоснежного лица студента, а Мегуми на секунду ловит мысль касаемо ориентации препода. Уж очень долго он любуется. Под напряженное затишье внутри продолжает говорить. И говорит много, описывая каждый пункт, начиная с рыночного механизма и заканчивая проблемой преодоления бедности. Рожает каждую мысль тяжело, чуть ли не в муках, но выдает красиво упакованный ответ, словно занимался изучением этого вопроса и днями, и ночами. Не знает, что именно послужило мотивацией к принудительному зажиганию лампочки в голове, а затем, когда подводит итоги своего безупречного ответа, он с трудом удерживается от того, чтобы позорно не распахнуть рот.  Так ты, мать твою, специально?  Сукуна хрипло посмеивается, когда Мегуми смотрит в довольные глаза препода и вместо них видит две пары алых хитрых омутов. Что весело сверкают под холодным белым светом. Что опасно-угрожающе ласкают каждую деталь на застывшем изумленном лице. Старик кивает, глухо поощряя студента. Говорит что-то вроде «Блестяще, я в вас не сомневался», а темноволосый бледнеет.  — Надо же было тебя как-то расшевелить, пацан, — скучающе выдает Сукуна. — А кляча пусть еще поживет. Все равно скоро инсульт ебнет.  Забирая тетрадь с конспектами и коротко благодаря преподавателя, Мегуми поднимается в конец аудитории на негнущихся ногах. Он не знает, что и думать. Как вообще в таких ситуациях реагировать? Впрыснутый в кровь адреналин подарен самим Сукуной. И сам Сукуна знает, когда Мегуми потерян, когда рассержен, когда взволнован. И сам Сукуна знает, что нужно делать.  Всегда будет знать.  В отличие от Мегуми. Он садится на свое место возле окна, за которым назревает что-то определенно мерзкое, такое как дождь с рвущим голые ветви ветром. Кидает тетрадь в сумку и задумчиво опирается подбородком на ладонь.  — Малыш, меня определенно заводит твоя недурная голова, — мурлычет Сукуна, — если бы проклятый предмет разбил кто-то другой, слабоумный, как, например, твой рыжий дружок, я бы и глазом не моргнул – убил.  Темноволосый мельком оглядывает сидящих неподалеку одногруппников и отворачивается к окну, возмущенно шепча:  — Ты угрожал просто так?! Слышит хриплый смех и хочет зарядить себе хорошенькую оплеуху. Когда он вообще успел стать таким наивным? Аж смешно!  — Не просто так, а во имя твоего образования, — снисходительно бросает Сукуна. Тепло греет местечко внутри грудной клетки, отчего легкая дрожь растекается по плечам и рукам, к его охладевшим пальцам. А Мегуми бесится. Раздражается. Держит непоколебимую маску, но, кажется, она дает трещины, когда: — Я считаю, что тебе следует отблагодарить меня надлежащим образом.  — А еще че… — Мегуми! — раздается под боком тихое и взволнованное. А темноволосый от неожиданности ведет плечом, резко поворачиваясь назад. Возле парты на корточках сидит Юджи словно бедный родственник и держит в руках измятую тетрадь в клеточку. Смотрит обеспокоенными бусинами в синие кипящие раздражением глаза и шумно сглатывает.  — Насколько же он жалок, — кидает Сукуна, безнадежно выдыхая.  — Как ты сдал? — Юджи спрашивает шепотом, подползая ближе. Мегуми хмурится, бросая взгляд на заинтересованных студентов, что с насмешкой смотрят на двух друзей. Конечно. Ведь тот сегодня по велению судьбы в желтой футболке «Гений И Что Вы Мне Сделаете». — Встань, — велит он, стреляя предупреждающим суровым взглядом в зевак. Юджи отодвигает стул, заползая на него. Как будто контрольную списывает у отличника в младших классах. Его же совсем не видно, ну. Зачем прятаться.  — Мегуми, что там было? Ты долго отвечал. Он совсем без тормозов сегодня, да? — поток вопрос льется, а Юджи выглядит как вор на своем первом задании: выныривает головой вверх время от времени и озирается на аудиторию и старика, принимающего еще одного студента. Мегуми трет покрасневшие глаза рукой, пытаясь снять напряжение. Хорошо бы поспать.  — Ты все успел переписать? — спрашивает вяло, все еще отходя от потрясенного его осознания. Сукуна безучастно молчит. А Мегуми думает, это из-за Юджи. Сукуна в последнее время крайне мало внимания уделяет короткостриженному. Не как раньше. Может, просто понял, что это довольно бесполезное занятие, – Мегуми никогда не отступится от друга.  — Нет, — кряхтит Юджи, опираясь лбом на холодную поверхность парты. — У меня рука щас отвалится. Я задолбался писать…  Мегуми косится на него. Жалко дурака. Ему бы просто дать надежду, а дальше Юджи сам как-нибудь выкрутится. — Он просто страницы листает, — с тяжелым вздохом говорит Мегуми, складывая руки на парте и чуть откатываясь назад на стуле. Кладет висок на ладонь, смотря на разбитого друга. Расслабляет спину, не замечая, как обычный черный лонг задирается и оголяет кусочек фарфоровой кожи между мягкой тканью и серыми свободными джинсами с широким кожаным ремнем. — Спрашивает интересные вопросы на засыпку. Включи голову только и не молчи, он этого не любит.  — Блин, — бурчит Юджи.  А Мегуми гадает, обидится ли на него друг, если он просто сейчас встанет и уйдет в комнату. Не станет дожидаться. Забьет на их договор пойти поесть после последней пары. Приляжет поспать, пока еще светло. Потому что Сукуна вряд ли станет терпеть как великий мученик – три раза.  — Я всю ночь не спал, а итог? Он меня уничтожит. И я провалюсь. Вертел я эту экономику… — В какой момент своей жизни ты стал таким пессимистом? — снисходительно спрашивает Мегуми, сводя брови. Видит, как Юджи тяжело поднимает туловище, откидываясь на спинку стула. Как уродливый персонаж на футболке разглаживается от складок. Как короткостриженный морщит нос. Как бусины взволнованно блестят.  А затем озарение все же снисходит на лицо с синевой под карими глазами.  — Хер с ним, — решительно шепчет, сжимая в руках хиленькую тетрадь от силы с двадцатью листами. Старик, вероятно, будет в гневе. — Я пошел.  Встает с места с той же прытью, громко двигая ножками стула, а Мегуми скептически оглядывает друга с ног до головы. Снова энергией пышет. Расправил широкие плечи. Взъерошил ежик коротких волос. Быстро же он в себя пришел.  — Удачи, — говорит Мегуми, чувствуя, как наливаются свинцом тяжелые веки. Юджи спускается по лестнице вниз, как сайгак, и Мегуми позволяет себе прикрыть глаза. Лишь на секунду, потому что в следующую оголенного участка кожи невесомо касаются острые когти, поглаживая поясницу. Темноволосый даже не дергается. Лишь щурится от света, когда сталкивается с сидящими в конце ряда студентами. Они шушукаются и смеются, показывая друг другу что-то в телефонах.  — Что ты делаешь? — едва слышно шепчет Мегуми.  — Показываю тебе, чего ты лишаешься. Я смог бы хорошенько тебя убаюкать, парень, — завлекающе. — Два дня для меня слишком много, чтобы не видеть твои прекрасные синие глазки, и мое терпение подходит к концу. — Дай мне час или я сдохну от голода, — с придыханием говорит темноволосый, когда настойчивая рука касается линии расслабленного позвоночника и едва ощутимо щекочет.  — Такая смерть тебе не подходит, — иронизирует Сукуна, а Мегуми закрывает глаза, убедившись в незаинтересованности своих одногруппников. Мурашки собираются на загривке, стекая вниз, к теплой невидимой руке. И это так… привычно. Мегуми вдруг вспоминает свой последний сон. — Будет даже нелепо спасать тебя.  — Но ведь нужно заботиться о сосуде, — бормочет темноволосый, удерживая себя от глубокого сна прямо на парте. И блядские когти только усугубляют ситуацию, издевательски поглаживая и иррационально успокаивая натянутую нервную систему.  Мегуми клянется, что больше Сукуны он ненавидит сессии и все эти коллоквиумы с проверочными.  А Сукуна хрипло посмеивается.  — Согласен. Особенно, когда этот самый сосуд напрашивается сам.

***

Юджи не сдал. Юджи с треском провалился. Юджи завелся, словно плаксивый щенок. Уродливый персонаж на желтой футболке морщится, когда короткостриженный с досадой плюхается на мягкий диванчик в столовой. Швыряет тетрадь на стол, гневно впиваясь пальцами в короткие волосы на макушке. Мотает головой из стороны в сторону, раздосадованно выдыхая.  Мегуми садится рядом, ставит большой поднос с двумя ароматными мисо-бульонами и рисом. Живот сводит в голодной судороге. Немудрено – время подплывает к пяти часам дня. Немыслимо, как быстро пролетело утро с несколькими лекциями, а затем и изнурительный коллоквиум, высосавший все соки.  Юджи без конца цыкает языком, не поднимая головы. И Мегуми его жаль. Действительно жаль, потому что друг работал до ночи, а затем еще и потратил время на написание с нуля этих лекций.  — Пидарас старый…  Недовольно забирает тарелку с супом, гремя ложкой. Насупленно тупит глаза.  — Да брось тебе. На следующей паре пересдашь.  Юджи хватает палочки, погружая их в тарелку с рисом, и вскидывает разбитые бусины. Уныло ковыряется, перебирая рассыпчатый и продолговатый рис.  — Он мне дал задание ответить по двум выбранным мною лекциям. Это нереально! Окей, а если я не сдам? Он же больной и принимает по настроению. Если хорошее, то спросит пару раз и отпустит. Если плохое, то… то мне пиздец. Что я Годжо скажу? Годжо-сан, меня отчислили из-за биполярного деда по основному предмету? Стыдно-то как… Мегуми погружает ложку в темно-коричневый ароматный бульон. И хочет застонать от удовольствия, когда ощущает на языке этот насыщенный сладко-соленый вкус бульона даси с нежнейшим тофу и свежим зеленым луком. Не сразу понимает, что Юджи ждёт от него какой-то реакции. Отстраненно кивает, мол, продолжай.  Сукуна презрительно фыркает.  — Тысячу лет назад у меня была подчиненная, — говорит он. А Мегуми неторопливо ест, вслушиваясь в голос. Юджи занят – приступил к отварному рису и долго пережевывает, шевеля челюстями. — Она отлично готовила. Бьюсь об заклад, ты бы оценил. Вряд ли эта столовская стряпня смогла бы состязаться с блюдами Урауме.  Мегуми аккуратно промакивает салфеткой уголок губ, концентрируясь на услышанном. Урауме? У него была служанка? И почему Сукуна всегда вбрасывает клочки информации о себе тогда, когда они не видятся?  — Потому что при встрече мы всегда занимаемся другим, малыш Мегуми, — хмыкает.  А Мегуми сохраняет лицо, улавливая взглядом заряженного на новый всплеск жалоб друга.  И думает, что хотел бы услышать больше. Больше о Сукуне. Начиная с того, как и чем он жил, заканчивая тем, почему он вообще проклят и каким образом это произошло. Досконально хочется изучить. Странно, потому что раньше за ним такого любопытства касательно мудака не наблюдалось.  — Только ты же понимаешь, что старик с меня шкуру сдерет? Это в разы хуже сегодняшнего коллоквиума!  — Подготовься, — бросает Мегуми, облизываясь. Черт, бульона ничтожно мало, хоть за вторым иди. — У тебя и так будет пару дней до следующего семинара, а до Сатору информация не дойдет, будь уверен. По крайней мере потому, что ты все сдашь.  Юджи хлюпает супом, а Мегуми осуждающе косится. Предупреждающе качает головой.  — Прости, — виновато шепчет короткостриженный, проглатывая.  Какое-то время они вдвоём сидят молча, наслаждаясь горячей едой впервые за день. Мегуми чувствует, как его желудок приятно обволакивает пряный бульон, а силы медленно, но верно восстанавливаются. Поспать, к сожалению, все равно придется. И он надеется, что это получится сделать под нескончаемый монолог Сукуны. Не думал, что бархатистый льющийся голос когда-то послужит чем-то вроде медитации перед сном. Пусть и самой гадкой и сквернословной. Мегуми вдруг выхватывает в толпе студентов знакомую фигуру, толкая Юджи локтем, пока тот, обхватив глубокую тарелку, поднимает ее и пьет через край, прихлебывая.  Юта. Рядом хмурая Маки с завязанными волосами и круглыми большими очками. Давно не виделись.  Юта приветливо машет рукой, пробиваясь через стоящих на входе старшекурсников. Заметить его не так уж и сложно – всегда в белом и с угрюмой длинной девчонкой под рукой. Юджи, доев весь суп до конца, неряшливо вскакивает с места.  — Давайте к нам! — орет. А Мегуми хочет его убить нахрен. Несколько сидящих рядом столиков поворачиваются к ним, разглядывая. Дерьмо. Что за позор? Не удивляется, когда встречает сверху кислую физиономию Маки Зенин. Вот и обед испорчен.  — Привет, ребят, — Юта бесшумно садится напротив темноволосого. Двигается дальше по диванчику, освобождая местечко рядом с собой для своей девушки. Юджи приходится чуть передвинуться ближе к Мегуми. И вот теперь Сукуна скрипит зубами.  Подожди ты, боже.  В конце концов, благодаря этой чертовке был разбит проклятый предмет.  — Здрасте, — тянет Маки, встречая прямой взгляд Мегуми. — Что-то не так?  Юджи переводит обеспокоенный взгляд с друга на Зенин и обратно. Видимо, допирает, что напряженность усиливается. Неловко кашляет. — У нас вот сегодня пара была со стариком. Я пролетел по проверочной, представляете? Он так душил, что я не знал, че и говорить. — Не переживай, в следующем семестре его не будет, — улыбается Юта, сжимая в своей ладони руку Маки, которая отлипает от темноволосого и лениво скользит взглядом по желтой футболке Юджи, показательно кривясь. — Будет другой. Не сказать, что лучше, но точно попроще.  — Чудно! Мегуми, слышишь? Будет новый препод, — Юджи дергает за рукав лонгслива, а темноволосый косится в его сторону, будто бы говоря, все в порядке. Меня не надо спасать. Передает в своем взгляде безграничную уверенность. И благодарность. Работает – потому что Юджи с видимым облегчением поворачивается к друзьям и продолжает трепаться ни о чем.  — Малыш Мегуми, так у тебя зуб заточен на эту особу? — со смешком спрашивает Сукуна. А Мегуми сам не знает, почему у него такая реакция на девушку. Может, потому что дура решила, что она самая умная? Или потому что она даже не соизволила сказать обычное «извини»? Черт с ней, Мегуми просто не хочет связываться. Вместе посидеть – хорошо. Кинуть респект за то, что не убежала, а осталась с Нобарой – хорошо. И сейчас, когда у Мегуми полон желудок и успокоены нервы, хочется не напрягать себя компанией. Нежелательной. В конечном счете, он заслужил чертов отдых в тишине, разве нет?  Допустим, не в тишине. Допустим, не совсем отдых. Но выбирая между нахальным голосом и бесполезными разговорами в столовой в самый час-пик, он предпочтет первое. Не хочет думать почему.  Когда последняя ложка пропадает во рту, а Мегуми сыто трет уставшие глаза, он вновь ловит взгляд за стеклами круглых очков. Внимательный, серьезный. Читает в нём что-то похожее на интерес, только вряд ли у него есть желание обсуждать с Маки волнующие вопросы. Юджи с Ютой о чем-то болтают, смеясь и генерируя локальные шутки. И Мегуми незамедлительно встает из-за стола, беря сумку и закидывая на плечо. Держит в руках поднос с грязными тарелками. Встречает непонимающие бусины снизу.  — Мне нужно идти, — говорит просто, — вымотался. Всем хорошего вечера.  — Мегуми… все в порядке? — обеспокоенно спрашивает Юджи, готовясь подорваться следом.  — Ага, — бросает темноволосый, кивая. — Потом поболтаем.  Прощания ребят доносятся уже в спину, когда Мегуми оставляет поднос с посудой в определенной зоне. С облегчением выдыхает, когда выходит из душной столовой. Ускоряет шаг. Приглушенное рычание внутри рождает сладко-предвкушающий узел внизу живота. Ноги сами ведут по давно выученной дороге к его комнате, а сам он ловко лавирует между застывшими студентами.  И время будто останавливается. Будто бы останавливается только для него и для хищного прерывистого дыхания внутри собственной груди. Руки сами ныряют в карман джинсов, вытягивая ключ с выгравированным номером спальни.  И везде безмолвие.  Пусть и проходят мимо группы модных популярных девочек-старшекурсниц, лица которых искажаются в смеющихся гримасах. Пусть в холле работают все информационные доски, транслируя рекламу новых университетских кружков по интересам. Пусть его кто-то окликает явно громко и явно настойчиво.  Неслышно.  Его будто бы оглушили чем-то тяжелым. Или он на несколько секунд потерял слух. Черт, это вставляет, потому что в этой стеклянной тишине его встречает только хриплый низкий голос.  Только он звучит, служит ориентиром и заговаривает.  А когда ключ нетерпеливо поворачивается в замочной скважине и Мегуми входит в комнату, захлопывая за собой дверь, он ловит дежавю. Только вот сейчас комната пуста, окно закрыто, а шторы занавешены. Воздух заметно сгущается, заряжается и становится влажным, придавливая к полу. И только сейчас Мегуми не дергается, когда встречает в темноте две пары кровожадных глаз. Зато дергается уже в чужих руках, которые прижимают ближе, к твердой и горячей груди, когда Сукуна жадно накрывает губы темноволосого и врывается в приоткрытый рот настырным быстрым языком, оставляя горькую сладость. Накатывает большой терпкой дымной волной, словно смертельное цунами. И Мегуми теряет голову. Поджимает низ живота, что пылает огнем от острого возбуждения. Встает на носочки и наощупь тянет руки вверх, чтобы ухватиться за крепкую шею. Ощутить шероховатость кожи. Колкие волоски на затылке. Ах, блядь, да просто потрогать ублюдка!  Сукуна урчит, стискивая Мегуми в объятиях. А Мегуми лишь задирает подбородок, чтобы углубить поцелуй. И ему мало. Чувствует, как спиной упирается в дверь и может откинуть голову назад.  Его ведет. А ноги изменнически подкашиваются. И то ли это сказывается усталость, то ли это ломка от проведенных в одиночестве двух полноценных ночей. Собственный язык скользит по чужому, облизывая и обсасывая, а руки бесконтрольно сильно сжимают ворот тяжелого кимоно в попытке добраться и почувствовать эти завораживающие мышцы спины. Ладони обжигаются огнем, и все это ощущается так, будто бы ты в разгар славянского праздника прыгаешь в большой костер. Только вместо того чтобы сжечь, он ласкает каждую твою клеточку тела, даруя незабываемое тепло.  — Соскучился? — шепчет Сукуна в мягкие губы. Мегуми видит разлитые омуты красных глаз и хочет тонуть. Очень. Сейчас – больше всего на свете.  — Еще чего, — выплевывает тихо. Видит двуликое лицо сквозь белую пелену. Не скучал. Ни чуточки.  А затем тянет двумя руками Сукуну на себя и, облизывая губы, порывисто целует. Он будто обдолбанный. Конченный наркоман. Зарывается пальцами в розовые прядки. Не понимает, что с ним. Но не может удержаться от тихого полустона, когда широко проходится языком по чужому рту, задевая блядскую кромку зубов. Чувствует скошенные породистые клыки. И длинный язык, закручивающийся на собственном с мокрым постыдным звуком.  Прикладывается головой о дверь, шипя, а Сукуна до хруста костей сдавливает Мегуми в руках и импульсивно смыкает пятерню одной ладони на черном затылке. «Чтобы не ударился», – проносится мысль. И эта мысль расплывается большой лужей с разводами бензина, что отражает мыльную радугу, радующую глаз в серую погоду.  Сукуна гладит ребра, одновременно нетерпеливо сжимая бедра и ягодицы сквозь жесткую джинсовую ткань. Рычит в рот, а Мегуми ни на миг не хочет отрываться, боже.  — Сними. Или сниму я. И от этого тона вся сущность на дыбы, а внутренний ощетинившийся волк превращается в скулящего жалкого щенка, который валится на спину и доверчиво подставляет живот, чтобы его почесали и вторили: «Хороший мальчик. Хороший мальчик». Мегуми отрывается от горячей кожи и от невозможного изгиба губ, стягивая через голову черный лонг. Бросает куда-то под ноги. Кладет руки на кожаный ремень. Моргает часто, хлопая длинными ресницами в попытке вернуть себе ясное зрение. Но через опустившуюся на город темноту приумноженную закрытыми плотными шторами, видит лишь голодный блеск алых глаз.  И останавливается.  Пульс отдается жутким давлением по барабанным перепонкам. Стук сердца, качающего кровь по телу, в тишине становится оглушающим. Дыхание срывается, а грудь хаотично рвется.  Сукуна выглядит самодовольно. С похабной усмешкой, рассекающей лицо. С влажными припухшими губами. С трудом переведя дыхание, Мегуми сглатывает.  — Сегодня, — хрипло шепчет, едва ли узнавая собственный голос. — Я… — и ненавидит, когда прерывается. Потому что выхватывает, как Сукуна тянет ухмылку шире, оголяя ряд зубов. Как отступает назад, приглашающе маня Мегуми за собой, словно паук. И сейчас где-то здесь должна быть липкая сеть, в которой увязнет темноволосый, ведь он следует за своим хищником по хитро оставленным следам.  — Сегодня ты – что? — насмешливо спрашивает Сукуна, останавливаясь возле кровати. Ждёт, пока Мегуми, весь растрепанный и взмыленный, подойдет ближе. Разглядывает подтянутый белоснежный живот, плоскую грудь, красивую длинную шею, подрагивающие кончики пальцев рук. — Мне помнится, что ты хотел, чтобы я считался с тобой, пацан. И чем ты можешь меня удивить кроме глубины своих глаз и бабских ресниц?  Мегуми чувствует, как в нем просыпается та самая агрессия, всегда выходящая при встречах с Сукуной. Закусывает губу, когда подходит слишком близко. Протягивает руки к поясу кимоно, поднимая решительный взгляд на ухмыляющегося ублюдка.  Ткань оказывается шершавой. Она холодит кожу рук, и так необычно ощущать ее наяву. Не на пике возбужденного припадка как несколько минут назад, а осознанно. Почти осознанно. И, развязывая пояс, Мегуми с усилием тянет за два крепких узла, удивляясь, как Сукуна с такой легкостью справляется сам, словно сбрасывая атласный халат. Смотрит из под дрожащих ресниц на обладателя этой традиционной одежды, а тот неприкрыто лижет взглядом острый нос, разлет темных бровей и пылающие скулы.  И так смущающе оказывается раздевать кого-то под внимательным взором. Да в принципе раздевать, блядь!  Кимоно с тихим звуком падает на холодный пол, Мегуми задыхается и боится опустить взгляд вниз – ко рту и… и не только. Смотрит в смеющиеся глаза, закусив щеки изнутри. Чувствует себя самым неопытным мальчишкой на свете, который насмотрелся эротических фильмов и познал всю теорию, а в реальной жизни ссытся и дотронуться до женского тела. Только перед Мегуми тело абсолютно не женское.  И вряд ли полностью человеческое.  От этого ни горячо, ни холодно, но темноволосый секундно мнется. Черт возьми. С этим мудаком силой ну никак не справиться.  — Малыш, ты ведь еще можешь сдать назад, — язвит Сукуна. Вот сволочь. — Не всякому по силам, знаешь ли. Мегуми думает, закрой пасть.  А затем не думает ни о чем, когда упирается руками в пышущую жаром грудь и заставляет сесть на кровать. Как и не думает секундой позже, седлая мужские бедра. Сукуна же с готовностью обхватывает стройную фигуру всеми руками, удерживая на себе. А темноволосый ощущает вместе с расслабленным огромным членом и раскрытым вторым ртом Сукуны неистовое давление жесткой ширинки на свою промежность. Плевать. Потому что две пары красных глаз нездорово сияют. И две пары красных глаз нездорово смеются, когда Мегуми с силой продолжает давить до тех пор, пока широкая спина Сукуны не касается прохладных чистых простыней.  Разум вроде бы проясняется, но точно не до конца – если бы он был всегда чист, вряд ли дошло бы до такой феноменальности. Ведь Мегуми нависает над блядским проклятьем, пусть и сидя сверху. Пусть и отклячив свой зад, обтянутый серой джинсой. Смотрит прямо, позволяя себе любоваться этой несправедливо очевидной красотой. Сукуна молчит, растягивая губы в провоцирующей усмешке. Шарит большими ладонями по спине, греет кожу ягодиц через толстую ткань. И Мегуми игнорирует несущиеся по телу мурашки и крупную приятную дрожь.  Наклоняется ниже, сводя брови к переносице. Упирается руками по обе стороны от розовой головы, поднимая таз и опираясь на колени. До одури хочет слизать ухмылку с изгиба шлюшьих губ, но, раз сегодня у него есть возможность, то почему бы ей не воспользоваться?  — Одно из моих желаний, которым ты обязан повиноваться, – ты меня не трогаешь, — шепчет, разглядывая эмоции на двуликом лице. Сукуна насмешливо приподнимает брови, выпуская кончик языка меж передних зубов. Как вообще можно в секунду превратиться из устрашающего проклятья в самое сексуальное существо на земле? Мегуми хочется сдаться. Блядь, поменяться местами и стонать под ним, с готовностью раздвигая ноги.  — Ты противоречишь своим желаниям, — шепчет Сукуна, цепляя одной ладонью оттопыренный край джинс и залезая под белье, в ложбинку между ягодиц. Щекочет кожу острыми ногтями, а Мегуми выдыхает, сглатывая. И вмиг исчезла та самая неподъемная усталость, что преследовала его целый день по пятам. Появилось лишь возбуждение. Животное, неистовое. И дикое. — Это моя ночь, — шипит Мегуми, дергаясь и уходя от жаркого прикосновения к своей заднице. Так он вообще с этого мудака в жизни не слезет. Тем более что этот мудак сегодня, похоже, совсем не желает доставлять дискомфорта посредством выкручивания запястий и изламывания поясницы. — И все, что я буду делать, – сугубо ради своего интереса. Не потому, что я хочу, чтобы тебе было приятно, ясно?  Уши заливаются краской, когда Сукуна насмешливо поджимает губы и всем своим видом показывает, мол, ясно, парень, ясно.  — Я польщен. Думал, что ты используешь шанс и все таки возьмешь пару уроков по самообороне, — тянет ухмылку вверх, а Мегуми хочется ему зарядить как следует.  Самодовольная сволочь. И когда все шершавые ладони пропадают со спины и ложатся по обе стороны от расслабленного голого тела, Мегуми понимает, что вот они – паучьи сети. Давно расставлены были.  — Насчет рук не обещаю. Ты слишком соблазнительный, вряд ли я смогу сдержаться, — сообщает низким голосом, а у Мегуми разыгрывается аппетит. Он нарочно запрещал себе думать о том, что хочет сделать. И вот теперь – он словно в детстве перед лавкой с бесплатными разноцветными конфетами. Он хочет все и сразу. И вот теперь – контроль в его руках. Совсем не надолго, но он есть. Потому что Сукуна растягивается на кровати поперек, свешивая ноги и упираясь стопами в пол. Лежит, увлеченно лаская взглядом Мегуми. Не спеша знакомится с бесами в синих глазах.  Мегуми понимает, что ему становится жарко. От кожи исходит тягучий сладостно-древесный аромат, затянутый дымкой. Пьянит. Вставляет. Выкуривает любые мысли из головы. И Мегуми, решаясь, припадает к блядским полным губам. Получается совсем целомудренно, черт возьми. А Сукуна хмыкает в поцелуй, поддаваясь и охотно раскрывая рот. Ждёт, что Мегуми пойдет дальше и нырнет вглубь. Но темноволосый усмехается в тон, отрывается от вкусных губ и кладет обе руки на твердую грудь. Переводит взгляд на матовые татуировки на лице и теле. Рот невольно наполняется слюной.  Он знает, что сделает.  И это желание появляется так неожиданно и так правильно.  — Будешь играть со мной, паршивец? — мрачно интересуется Сукуна. Мегуми чувствует дичайшую жажду. Жажду попробовать то, что так давно хотел. Двигается ближе к коленям Сукуны, пересаживаясь дальше и оставляя чеширскую ухмылку где-то высоко. Скользит хаотичным взглядом по поджарому большому телу и ощущает себя таким ничтожно маленьким. Он может с легкостью свернуться калачиком, словно гончая. И, наверное, это приятно – как сидеть у камина в ледяной комнате. Наверное, от этого появляются фантомные «бабочки» в животе. Или это лишь мистика, спутанная со стрессом и реакцией организма «бей или беги»?  Но Мегуми, вопреки всем своим паническим мыслям, ценит подаренную ему ведущую позицию. Поэтому язык уверенно касается горячей кожи в районе ключицы, разрезанной черной острой линией поперек, а Мегуми отвечает себе, нет. Она совсем не сухая. Она твердая, но достаточно эластичная. Чуть шершавая. И ведя влажную линию вверх к плечу, Мегуми периферийным взглядом выхватывает, как Сукуна наблюдает за ним, не отрываясь. Без тени ухмылки. Без тени насмешки. Только бешеный голод.  На секунду пугается, потому что настолько плотоядного взгляда он в своей жизни никогда не видел.  Черт, это стремно.  Напоминает себе, что он, на минуточку, облизывает хищника и убийцу.  Подписывает себе приговор, когда не прикрывает глаза и еще раз встречается с двумя парами внимательных красных омутов. Ведет языком ниже, отталкиваясь от прохладных простыней ладонями и отклоняясь спиной назад. Сжимает своими бедрами мощные под собой, когда останавливается на груди, вскидывая взгляд вверх и замечая, что Сукуна приподнимается на локтях, склоняя голову набок. Мегуми впервые видит в нём что-то… поистине вселяющее страх. Что-то, что так отдаленно похоже на безудержность. На бесконтрольность. И ведь Мегуми на свою голову это провоцирует!  Сукуна не смеется.  Сукуна вбирает воздух в нос бесшумно, наблюдает за смоляной копной волос, движущейся вниз.  Грудь у него такая же, как и голос, – бархатистая, с ярко выраженной мускулатурой. И Мегуми пару раз хлопает ресницами, замечая, как мутнеет взгляд сверху. И это становится приятно. Приятно понимать, что у него тоже есть туз в рукаве. Приоткрывает рот, пряча язык, и медленно кусает за мышцы возле темно-розового соска, оставляя аккуратный неглубокий след. Облизывает губы, сводит брови.  Черт, это уже реально пугает. Мудила молчит.  — Продолжай, раз задумал, — вдруг жадно рычит Сукуна, выхватывая замешательство в синих глазах. — Иначе я возьму тебя прямо сейчас. Это считается угрозой? И Мегуми спускается ниже, облизывая каждую глубокую линию пресса, словно ласковая кошка. Понимает, что он сам распалился от этого импровизированного занятия. Собственный член давит на ширинку, а Мегуми думает, что ему самому хватит пары резких движений, чтобы унизительно спустить в трусы. И когда его язык доходит до пупка, он дергается от неожиданности, потому что в нескольких сантиметрах ниже – ухмыляющийся рот с мягким высунутым языком. И вблизи этот рот кажется не таким уж и большим. В пару-тройку раз больше, чем обычный.  Но вот только. Бля. А с ним что делать, вашу мать?  Темноволосый снова вскидывает мутный взгляд вверх, не получая ничего в ответ. И инструкций ему, разумеется, никто не дает. И черт знает что им движет, но Мегуми не отрывается от алых омутов, ныряя вниз и проходясь широким мокрым движением по подставленному в готовности языку. Лижет еще раз, понимая, что и вкус, на удивление, чистый и в точности такой же, как и там, сверху.  А Сукуна тяжело дышит. И Мегуми с таким наслаждением замечает, каких же титанических усилий стоит тому позволять. Просто наблюдать. Не трогать.  Соскальзывает на пол, садится на колени возле разведенных ног. И взгляд утыкается в крепкий и толстый ствол, по которому растекаются маленькие налитые кровью венки. Это же полный пиздец. Особенно пиздец, когда Сукуна приподнимается, опираясь на две пары рук позади. Смотрит вниз, на замершего Мегуми.  — Что будешь делать, пацан? — тянет бархатисто, разряжая сбившийся воздух. Облизывает губы, подшучивая. — Слиться уже не вариант.  Мышцы под темной кожей приходят в движение от каждой смены опоры с руки на руку, и Мегуми невольно засматривается. Поверить не может в то, что он только что вел уверенную дорожку своим языком с самой ключицы до ухмыляющегося рта на животе.  Черт, и как-то это все быстро вышло!  Темноволосый шумно сглатывает, переводя взгляд на покачивающийся тяжелый член перед своим лицом. И это, блядь, он в него пихал?! Просто с ума сойти! Сукуна расставляет ноги шире, впитывая в себя внезапную застенчивость Мегуми. А она не просто так! Черт, да на стволе поместятся три собственных сжатых ладони. И это осознание – как стрела с ядовитым наконечником, прямо в сердце.  Потому что за свой рот стремно. Очень.  Но когда правая ладонь ложится на основание крепкого и адски горячего ствола, обхватывая и окольцовывая его длинными пальцами, Мегуми понимает, что и кончики пальцев не плотно касаются друг друга. Несколько миллиметров остается – и это вообще немыслимо. Щеки заливает краска, когда темноволосый смотрит в алые глаза, замечая, с каким диким вожделением за ним неотрывно наблюдают.  — Такое вообще в природе существует? — смущенно шипит Мегуми. А затем на его макушку ложится тяжелая рука, рывком притягивая голову к стоящему колом члену. И Мегуми давится воздухом, сжимая ладонь на основании.  — Тебе несказанно повезло, — протягивает Сукуна, хмыкая. Похоже, либо он сам попробует, либо его сейчас порвут второй раз в жизни, только с другой стороны.  Чертово проклятье. И Мегуми выворачивается из под руки, упрямо встречает недовольный голодный взгляд с надменно поднятой бровью. Кладет вторую ладонь чуть повыше. Смутно перебирает в памяти, как вообще отсасывали в просмотренных им пубертатных эротических фильмах и есть ли какие-то основные правила. А потом понимает, что вряд ли сможет идти по методичке.  Черт с ним. Он полагается на интуицию.  И начинает с языка. Помнит, как безумно приятно это делал Сукуна. Натягивает член двумя руками, приподнимая подтянутые плотные яички. Прижимается к ним, расслабляя язык, и широко проходится по всей увесистой мошонке, не отрываясь от созерцания зарождающегося пламени в ядовито-красных глазах сверху. Прогибается в пояснице, ерзая задницей по полу – колени разъезжаются, словно у проститутки в плиссированной мини-юбке. Вылизывает тщательно, вбирая в рот то одно, то второе яичко, посасывая и искренне наслаждаясь наваждением сверху.  И становится своего рода охотником. Охотником за тем самым сокровенным тихим хриплым стоном. Вбирает все яички сразу, стараясь игнорировать мокрые хлюпающие звуки, звоном отскакивающие от стен спальни. Чувствует, как в воздухе висит тот самый удушающий запах горячего секса. И язык сам движется по наитию вверх, облизывая толстое основание. Мегуми прислоняется губами к тонкой темной коже, прикрывая глаза на секунду и зарываясь носом в короткие волоски на лобке. Терпкий мускусный аромат вперемешку с горько-сладким дымом бьет под дых, и внутри просыпается что-то нечто азартное. Что-то нечто опасное. Необузданное.  И смущение постепенно уступает нагретое место.  Мокрый язык очерчивает вздувшиеся венки, скользя вдоль. Мегуми обхватывает ствол губами, помещая его между них и закидывая голову назад. Распахивает глаза, встречаясь с завороженными омутами. Выпускает язык, ведя головой из стороны в сторону и смачивая этот до ужаса большой член. Придерживает одной рукой основание, а второй мягко массирует влажные яички. Чувствует, как между собственных ног становится мокро.  Это пиздец. Он течет от ощущения нихуевого болта в своем рту как девка. А может это просто Сукуна. И рядом с ним по-другому нельзя. Когда язык натыкается на нежную уздечку, Мегуми с удивлением замечает, как он сам тихо мурчит, лаская кожу. Ощущает, как на макушку вновь ложится тяжелая рука. Как крепкие пальцы зарываются в черные пряди. И приоткрывает рот, выпрямляясь в спине и все еще ерзая на полу, лишь бы найти это желанное трение. Обхватывает сочащуюся солоноватой смазкой покрасневшую головку, втягивая ее внутрь и не отрываясь от лицезрения похоти сверху. Наслаждается тем, как до дрожи восхитительно растягиваются полные губы в недоброй ухмылке. Как ошалело опасно сияют глаза. А Мегуми лишь держит крупную раскаленную головку во рту, посасывая ее и тщательно слизывая языком тягучие капли смазки. Вбирает больше, опускаясь ртом на стоящий член и проходясь расслабленным кончиком языка по очертаниям этой до невозможности нежной головки. Цепляет все шероховатости и эластичные ткани крайней плоти и гадает, как его челюсти вообще умудрились раскрыться так широко. Втягивает щеки, усиливая давление. Чувствует, как уголки рта натягиваются и белеют. Пусть. Почти не больно. Мегуми вылизывает старательно, причмокивая, как если бы вместо этой конской хреновины оказалась сладкая конфета. И удивляется своему таланту.  Видимо, Сукуна тоже удивляется, потому что сидит на одном месте, словно боясь вспугнуть. Грубовато перебирает длинные пряди, наматывая некоторые на пальцы и оттягивая. Брюнет, наконец, выпускает мокрый от слюней член, и прикусывает губу. Тоненькая нить, растянувшаяся между влажным ртом и пульсирующей налитой головкой, рвется, лопаясь и опускаясь на разгоряченную белоснежную грудь холодными невесомыми капельками. Никогда не думал, что ему это понравится.  Сукуна шумно дышит, отчего крылья хищного носа дергаются так, как обожает Мегуми – Сукуна словно средневековый дракон, которого так и хочется оседлать.  И он знает, что вот он – тот самый момент стать наездником.   И ведь все было хорошо.  Но когда губы сами находят головку, а рот с готовностью открывается, Мегуми чуть ли не давится, потому что Сукуна вдруг с усилием давит на макушку, заставляя темноволосого взять больше, чем он может.  Блядь, все шло хорошо!  Но Мегуми заходится в судорожном кашле, а Сукуна давит, не отпуская. Заставляет опуститься еще глубже. Шею сводит, а сопротивляющаяся гортань болезненно сокращается. Обжигающие слезы застилают глаза и рвотный рефлекс накатывает волной.  Вот же блядища! И темноволосый упирается руками в два горячих бедра по обе стороны, пытаясь встать, но Сукуна рычит. Недобро. Совсем не многообещающе.  Через несколько секунд выпускает Мегуми, отчего тот отшатывается назад по инерции и гневно сводит брови к переносице, пытаясь отдышаться. — Рехнулся?! — шипит он, сглатывая вязкую слюну и чувствуя, как саднит горло. Уебок вставил ему по самую стенку, до упора. Сукуна хватает Мегуми за волосы, зарываясь пятерней до корней. Насильно вскидывает смоляную голову, наклоняясь ниже. Чтобы нос к носу. Чтобы ни сантиметра между ними. Цедит сквозь сжатые зубы:  — Пацан, я сейчас сорвусь и вряд ли ты до меня достучишься. Выебу до кровавых соплей, а ты забудешь, как ходить. И Мегуми быстро считает 2+2 в своей голове, понимая, что ему кинули хороший такой предупреждающий. Второго не будет. Чертов ублюдок действительно не хочет сделать больно? Мегуми видит большой пожар, разгоревшийся в красных глазах, что оказываются так близко. Поджимает губы, когда скользит ниже к подрагивающим от явной злости лицевым мышцам. И вот это – второй обожаемый вид его личного проклятья.  Сукуна до ручки доведен.  Мегуми увлеченно тянет руки к горячему члену, вновь обхватывая его и присасываясь к головке. Раскрывается навстречу и пробует опуститься глубже до середины. Будь по твоему, думает. Это я делаю, чтобы усмирить любопытство, убеждает самого себя. Чувствует тяжелую ладонь на макушке, которая обманчиво любовно поглаживает мягкие пряди. Вскидывает глаза вверх, вновь прогибаясь в пояснице и притираясь ближе. Видит, как алчно по его телу ведет Сукуна и как он исходит слюной, словно дикий пес в период гона. Как его грудь резко поднимается и опускается. И Мегуми пробует чуть ускориться, мокрыми губами скользя по крепкому стволу вверх-вниз и прикрывая глаза.  Так, правильно?  Это же первый раз, чертов псих, просто ответь! И вместо ответа Мегуми слышит приглушенный бархатистый выдох. А затем рука в волосах резко тянет его назад, и еще одна ладонь с двумя черными кольцами на запястье перехватывает стоячий колом член, сжимая его и уводя от залитого румянцем лица.  — На меня смотри, — глухо приказывает.  Мегуми рвано дергается на полу, ощущая, как напрягается его эрогированный орган, упираясь в ширинку. Господи, он сейчас кончит. Открывает глаза, сглатывая накопившуюся слюну и пытаясь проморгаться. Встречается с абсолютно одичавшим взглядом сверху. Хаотично выхватывает очертания линии мускулистых напряженных плеч. И не боится только потому, что еще сильнее заводится.  — Вот так, умница. Открой ротик, принцесса, давай.  А Мегуми чувствует, как уши заливаются краской с новой силой, когда послушно открывает рот и вытягивает язык. Ждёт, когда Сукуна действительно порвет ему щеки, потому что этот незнакомый огонек в глазах напротив не предвещает ничего хорошего. Вот только Сукуна, по всей видимости, меняет свои планы, потому что ожесточенно впивается в раскрытый рот, вылизывая высунутый язык. Обхватывает сильными руками талию, рывком поднимая опешившего темноволосого с колен и сажая на свои.  Мегуми не помнит, как начал отвечать на этот пожирающий поцелуй – сразу или мгновение спустя. Не помнит, как звякнула пряжка кожаного ремня. Как стягивались джинсы с насквозь мокрым бельем. Как он вновь оказался на Сукуне, обхватывая того за шею. И как крепкие большие ладони разводили ягодицы в стороны, с оттяжкой прикладываясь к ним до пылающих красных следов.  Зато помнит, как он стонал в чужой рот. Как хватал сочный и безумно твердый член и как сам! Сам! Направлял его в себя, сплевывая в руку и растягивая себя пальцами. Помнит восхищенный взгляд, этот хриплый тихий смех. Помнит и бархатистый низкий стон, когда Сукуна, разумеется, одним движением вошел на всю длину, подкидывая легкое тело на себе. И как от этого Мегуми все же позорно слил, так ни разу и не прикоснувшись к себе.  Второй рот приоткрывается, выпуская мясистый язык и собирая все белесые капли. Обхватывает подрагивающий член, вбирая его в себя, Мегуми лавирует где-то между раем с ангельскими песнопениями и адом с пляшущими демонами. — Пацан, — шепчет Сукуна, вбиваясь в поддатливое мокрое нутро. — Думаешь, после такого ты, паршивец, сможешь избавиться от меня? Я найду тебя везде, сколько бы мне не пришлось быть проклятым. И во всех твоих следующих жизнях я стану тем, кого ты возненавидишь и без кого ты не сможешь даже дышать. Сукуна лижет приоткрытый рот, прижимая Мегуми еще ближе. До этого трения кожи о кожу. И Мегуми снова стонет, хватаясь за татуированный загривок.  Еще! Бог ты мой! Ты что-то сказал? И сквозь замедлившиеся толчки Мегуми завороженно ласкает аккуратными пальцами маску и скулы. Прослеживает рост волосков на бровях. С наслаждением трогает мягкие губы. Ведет по намеченным линиям на лице. Под аффектом ненасытно прижимается губами ко лбу, где-то между нездорово сияющих омутов. Выцеловывает переносицу хищного носа с горбинкой, ямочку над губой и мажет по очертаниям блядских губ. Позволяет себе делать все то, чего не делал никогда.  И ни с кем.  — Еще, — требует тихо и твердо. Смотрит в до ужаса влюбленные кровожадные глаза, что без устали восторгаются каждой эмоцией на белоснежном лице. Член мучительно проезжается по самой потрясающей точке внутри темноволосого, отчего тот жмурится. Слезы на длинных ресницах формируются в маленькие прозрачные жемчужины, а язык Сукуны с готовностью их слизывает. Мегуми сейчас потеряет сознание.  Это слишком хорошо. Так не бывает. — Давай, малыш, попроси меня так, как я люблю, — рычит Сукуна, одной рукой хватая Мегуми за вставшие дыбом черные волосы и вскидывая его голову. — Я сказал, на меня смотри, блядь. И Мегуми приоткрывает глаза, закусывая губу и недостойно срываясь на скулеж. Внутри что-то меняется. К Сукуне меняется. К этому ухмыляющемуся подонку, что не выпускает из своих влажных паучьих сетей ни на секунду.  Жарко. Ужасно жарко. И горячий пот стекает по спине под грязные ритмичные звуки, собираясь на пояснице, в неглубоких ямочках и в ложбинке меж разведенных покрасневших ягодиц.  — Еще, п-пожалуйста, — изнуренно выстанывает, подмахивая бедрами и чувствуя каждую облизанную им венку внутри. Чувствуя сокращающуюся крупную головку. — Пожалуйста, Сукуна… Пож-а… И змеиный язык становится любимым наркотиком.  Без которого катастрофически трудно, оказывается, прожить.  Мегуми изламывает брови, обхватывая обессилевшими ладонями лицо и отвечая на мокрый поцелуй. Видит созвездия, когда вновь жмурится. И кончает второй раз, содрогаясь в сладостном оргазме и выстанывая чужое красивое имя в чужой красивый рот.  Срывает последний обожаемый им до дрожи в коленях урчащий стон и падает вперед, на широкую грудь. Собственный измученный член до сих пор ласкается большим языком. Между ними безумно липко. Мерзко. Тепло и влажно. Но Сукуна придерживает Мегуми на себе, облокачиваясь спиной на кровать и глубоко дыша. Они оказываются в горизонтальном положении, где глаза слипаются сами собой. Но спать нельзя.  Не сейчас. — Малыш Мегуми, — зовёт тихо. — Два раза без рук. Настолько обожаешь меня? А темноволосый ощущает себя пустой пачкой из под сока или, блядь, не знает из под чего. Он и пошевелиться не может. Колени затекли, он не чувствует бедер и поясницы. И эти сорванные рывки были крышесносными, но ему кажется, будто бы что-то внутри могло повредиться, потому что задница зудит адски, все еще принимая в себя вязкую перламутровую сперму.  — Эй, — обеспокоенно.  А Мегуми не может поверить своим ушам.  И уголок губ тянется вверх, а Сукуна все же читает мысли, больно шлепая по покрасневшей коже на ягодицах.  — Сучонок, нужно отвечать, когда я обращаюсь.  — Разве? Где об этом написано? — огрызается севшим голосом. И выходит так беззлобно и даже нежно, что Мегуми предпочитает об этом не задумываться. Сукуна наклоняется ниже и больно кусает за эластичный хрящик одного из ушей. Темноволосый морщится, вздрагивая.  Сволочь. — Продолжишь паясничать и я лишу тебя сна. — Ехидно шепчет Сукуна. И спорить с дьяволом совсем не хочется. Потому что Мегуми едва ли удерживается от того, чтобы провалиться в сон. Сейчас всего лишь около семи часов вечера, а впереди целая долгая ночь.  — Ну. Будешь считаться со мной? — спрашивает Мегуми после долгой паузы, утыкаясь носом в поджарую шею с татуировками. Любой звук из собственного рта дается с адским трудом. Слышит приглушенный смешок из груди под собой.  — А что это означает? — парирует Сукуна, с неприличным звуком вытаскивая обмягший член из вновь сжатого колечка мышц. — Черт, твоя задница просто создана для ебли.  Мегуми удерживается от того, чтобы закатить глаза. Ага, как же. Делает глубокий вдох перед тем, как выдать все, что приходит в пустую голову. — Это значит, что ты будешь предупреждать меня о всех своих больных решениях по типу появиться в парке поздним вечером или начать угрожать мне расправой других ни в чем не повинных людей. А еще не издеваться надо мной, когда я вот в таком состоянии как сейчас. — То есть, ты имеешь в виду все те вещи, которые я делаю для того, чтобы не помереть со скуки до нашей встречи или чтобы тебя, сосунка, научить чему-то весомому? — Сукуна хмыкает. А Мегуми не находит в себе сил даже на базовое «Отъебись».  Его собственные ладони покоятся в двух все еще теплых руках. И сжимать, чтобы сделать больно, он тоже не хочет. Хочется просто расслабиться и раствориться.  — Ты славно постарался, но нет, — выдает Сукуна секунду спустя. Крепко удерживает все же зашевелившееся на себе тело. — Одно дело, если бы ты поставил на кон «прислушиваться». Возможно, я бы еще согласился. Но то, что ты называешь «считаться», меня не особо интересует. — Мудила, — цедит Мегуми, втягивая дымный пьянящий аромат. — Как же я тебя… — Не начинай, — прерывает раздраженно. — Твои глупцы под защитой, а остальные насекомые не так уж и важны. И обсуждать с тобой свои решения не намерен. Особенно касается последнего, что ты перечислил – «издеваться». Как же над тобой не издеваться, малыш Мегуми? Я обожаю твое трепетное дыхание и сладкое биение сердечка. — Ну конечно, ведь у тебя у самого сердца нет, — лениво выплевывает Мегуми. Блядь, и в самом деле. И в прямом, и в переносном смысле этого слова.  Слышится завывающий ветер за окном. Хотя бы какой-то звук из настоящего мира, а не из этой сексуальной ловушки с дымом и блядским низким голосом! — Нет, — просто соглашается Сукуна, зарываясь носом в взмокшие смоляные пряди. Мегуми чувствует, как его макушку чуть охлаждает поток воздуха, и пробует успокоиться. Во, больной. Его поводили за нос и сказали хуй тебе, а не «считайся со мной», а он тут разлегся и даже не вырывается из объятий. Он стопроцентно не в себе. Может, его в детстве роняли? Он бы не удивился. Потому что дыхание замирает от каждого касания. И потому что: — Но если бы и было, то билось бы только для одного строптивого волчонка. Отнести тебя в ванную? 

***

Когда звуки за дверью комнаты становятся совсем редкими и время на мигающем экране мобильника приближается к полуночи, Мегуми начинает без конца ворочаться во сне. Задевает крепкое плечо своим локтем, да посильнее, и упирается макушкой в широкую грудь, подбивая между голых ног теплое пуховое одеяло, не открывая глаз. Чувствует струйку свежего воздуха из приоткрытого окна, что ласкает чистую успокоившуюся кожу. Пахнет дождем, сыростью и морозами. Совсем чуть-чуть дымом и слабым сладостным сандаловым деревом. И по этому запаху Мегуми отдаленно напоминает себе о том, что Сукуна действительно все еще здесь. И что он терпеливо дает темноволосому поспать, лежа рядом на боку и внимательно рассматривая фарфоровое лицо. Между ними совсем нет дистанции, потому что исполинская тень по-хозяйски использует все пространство, а Мегуми приходится подстраиваться.  — Хватит ворочаться словно червяк, — нудит Сукуна хриплым приглушенным голосом.  — Хватит пялиться словно маньяк отбитый, — в тон бурчит Мегуми, не поднимая головы.  — Бывают не отбитые? — хмыкает Сукуна, упираясь взглядом в копну смоляных переливающихся волос. Ответа так и не следует. А Мегуми думает, любая пауза, возникшая между ними, не напрягает. Не доставляет дискомфорта. — Ну вот. Из-за тебя проснулся, — шепчет, выдыхая и не двигаясь с места. Удобно лег. Как Кон под бочком. От Сукуны прет жаром подобно мощным батареям, и это ощущается приятно и контрастно вкупе с ледяным ветром.  — Ага, конечно, — кивает Сукуна, опуская тяжелую шершавую ладонь на голое белоснежное плечо. — Точно не из-за своих розовых снов про принцев. Придурковатый, я смотрю, тебе много сказок читал в детстве? Че?  Мегуми приоткрывает глаза, сталкиваясь с ухмыляющимся вторым ртом.  — Че? — спрашивает в непонятках, ежась под горячей ладонью. Расправляет линию плеч и слышит, как хрустит позвоночник от затекшей позы в глубоком сне.  — Вроде бы воспитанный мальчик, а так непотребно выражаешься.  Мегуми медленно поднимает голову, кладя ее на оставшийся кусочек подушки, что смята под бесячей розовой головой. Боже, между ними и десяти сантиметров нет. Тут же сталкивается взглядом с насмешливыми алыми омутами и снова смущается. Сводит брови, чувствуя, как краснеют кончики ушей. Блядина она и есть блядина – Сукуна выглядит как гребанный развратный бог. Тянет уголок пухлых губ вверх, гаденько подмигивает. Сразу же слизывает каждую деталь на сонном лице, останавливается на заспанных приоткрытых синих глазах.  — Я начинаю сомневаться в том, что мне когда-то надоест смотреть на тебя.  А Мегуми сам не может увести взгляд. От губ, которые говорят вот это, вашу мать! Господи, меняем тему. Потому что темноволосый ощущает нарастающее животное напряжение.  — Ты можешь смотреть мои сны? — спрашивает негромко, скользя к четырем насмешливым омутам. В темноте они светятся как фары одной из дорогих спортивных тачек, что так любит Сатору. И Мегуми кажется, что он ничего ярче в своей жизни не видел.  Рука на плече медленно движется к сведенным лопаткам. Опускается чуть ниже, проводя выпущенными когтями по выступающим позвонкам и останавливается в районе поясницы. Мегуми знает, что это любимая часть тела мудилы. И мудила в согласии хмыкает, читая мысли.  — Могу и смотрю, — отвечает Сукуна, придвигая смутившегося Мегуми ближе к себе. Щекочет губами прохладную щеку. — Рассказать, что тебе сейчас снилось?  А темноволосый не знает, куда деть собственные руки, зажатые между телами. Он спал около четырех часов, и от этого в теле совсем не появляются силы, а лишь расплывается вязкое и тягуче приятное расслабление. Часто моргает, не шевелясь на смятой постели.  — Представь: средневековый замок, а в нём прекрасная принцесса, — опасно-умиротворяюще начинает Сукуна. И звучит по-настоящему блядски: низко, гортанно и хрипло. Так детям сказки не рассказывают! Мегуми закусывает губу, когда его прижимают еще крепче. Он точно и бесповоротно болен, потому что инстинктивно стискивает одеяло между своих бедер. — И она заперта так высоко, в самой высокой башне с глубоким рвом вокруг. Охраняет ее большой огнедышащий дракон и сжигает каждого, кто посмеет ступить на каменный порог замка. А желающих много – в гремящих доспехах и на выносливых конях. Сукуна трется пылающей скулой о щеку Мегуми, наклоняясь к покрасневшему уху и продолжая этот приглушенный рассказ. И темноволосый прикрывает глаза, оказываясь в опасной близости от тату на поджарой шее. Шумно втягивает свежий воздух вперемешку со сливочным запахом сандалового дерева и горько-сладкого дыма.  — И, по-моему, подобные вещи заканчиваются чем-то глупым и слащавым вроде «Появился сильнейший и спас бедную принцессу», — продолжает Сукуна, а Мегуми борется со своими мурашками, несущимися от темного загривка к горячей руке, что поглаживает ямочки на пояснице. — Но не у тебя, пацан. В твоем сне принцесса сама выбрала жить высоко и вдали от всех заносчивых ублюдков. Вырыла ров. Привязала к себе дракона. Знаешь, я ее понимаю.  Мегуми хмурится.  Да не могло ему это сниться, блядь! Что за бред? Ему же не пять!  — А еще дракон частенько поебывает принцессу, — хрипло посмеиваясь, добавляет Сукуна. И жарко целует в розовую щеку, возвращаясь обратно.  Брюнет распахивает глаза. — Вранье, — выплевывает он, стесненно поджимая губы. Видит, как похабно расширяется ухмылка в нескольких сантиментах от своего лица. Как длинный язык вызывающе выползает из мокрого рта, проходится по идеальному ряду зубов. — Сам такое дерьмо выдумал, пока лежал без дела?  — Почему без дела? Я лапал тебя обездвиженного. Кстати, весьма удобно.  Мегуми возмущенно шипит. Вот же гад.  — Меня очаровывает твоя фантазия, малыш Мегуми, — говорит Сукуна, опуская руку на голые ягодицы, под теплое одеяло. Ласкает взглядом румянец на щеках и темно-синие глаза. — Интересно, на что еще она способна?  — Как минимум на обдумывание различных вариантов по избавлению от одного доставучего мистического уебка, — отвечает темноволосый. И звучит это ничтожно мягко и неуверенно, совсем не так, как хотелось бы. Сукуна иронично хмыкает, поднимая брови. Смотрит прямо в душу, а Мегуми перед ним словно чистый лист. Господи, и не спрятаться никуда. Пиздец.  — Много ли надумал, парень? — насмешливо спрашивает, подтягивая Мегуми за бедра и выбивая меж них одеяло. Меняет его на свое крепкое колено. — Вон таблетки лежат в ящике, хоть раз пользовался?  Мегуми молчит.  Не уводит взгляд лишь потому, что не хочет сдаваться.  — Сказать почему? — не отстает Сукуна. Прижимает еще ближе, и Мегуми касается своим животом чужого – с безумным ртом, который тут же распахивается и мимолетно лижет поджатые косые мышцы. И теперь руки уже приходится куда-то деть. Темноволосый глубоко выдыхает и кладет ладони на плечи с ровными симметричными кругами черных линий тату.  — Нет, — бросает Мегуми, вглядываясь в алые омуты. Ощущает горячее дыхание на своем лице. И хочет исчезнуть и растаять, словно маленький кубик льда на палящем солнце. Но, разумеется, Сукуна не принимает отрицательный ответ. Ухмыляется, тянется блядскими губами вперед, пока не натыкается на линию тонких губ.  Нет. Заткнись.  — Потому что тебе все это чрезмерно нравится.  — Заткнись, — шепчет в приоткрытый рот, жмурясь. Молчи. Черт, просто заткнись!  — А мне чрезмерно нравишься ты, пацан, — Сукуна размашисто проходится гибким языком по губам Мегуми.  — Скорее мое тело, — трепетно выдыхает темноволосый, сжимая в руках мускулистые плечи. Ощущает на ягодицах крепкую ладонь, которая с легкостью закидывает белоснежное бедро на подставленную ногу.  — Да. Безумно, — кивает Сукуна, наращивая жаркие обороты. Проникает длинным языком в расслабленный рот и вылизывает все, что только хочет. Мегуми предательски дрожит. Он снова поддается. Даже при этом разговоре он, блядь, поддается! — Только теперь не уверен, что нравится больше: весь ты или только твое тело.  И темноволосый с усилием отстраняется, раздраженно сводя брови. Смотрит мутными синими глазами в обожающие напротив. Черт, да не должно быть так! Он спит со своим проклятьем и его ведет от одной только мысли о Сукуне. А о том, что перед ним кровожадный хладнокровный убийца и речи не идет. Шепчется с ним как с какой-то милой девчонкой у себя в постели. И эта милая девчонка скалится, как дикий хищник, а еще и занимает всю территорию. А, и конечно, она хочет забрать его тело, его разум и его душу во имя какой-то там неозвученной цели. Эта цель-то вообще существует? Она с нами в одной комнате сейчас находится? И Мегуми вдруг бесится. С чего завелся-то вообще? Узнал что-то новое? Нет. Но разум охлаждается.  А изнутри рвутся противные орущие кошки, скребущие внутренности острыми когтями.  И в животе вместо тянущего сладкого узла затягивается колкий и противный узел тревоги.  Сукуна читает мысли. И не меняется в лице. Все так же ласкает взглядом побелевшую физиономию, мрачные глаза с длинными ресницами, сведенные в гневе брови, поджатые губы.  — В твоей чертовщине все же есть брешь в виде лишних гуманных мыслей. — Ухмыляется.  — Значит, дело в этом? — ошарашенно спрашивает Мегуми. В горле пересыхает горечью. А внутри все холодеет. И ему как будто бы кол загнали прямо в стучащее сердце. Или нет, ему просто его вырвали. Из грудины. Так, что алые ручейки текут вниз к ледяным ногам.  И ведь не просто так его дергает, думает Мегуми.  Он, похоже, влип. Пиздецки влип.  Потому что к проклятью у него родилась не только неистовая ненависть, но и то, что обычно всегда ноет и болит.  И сейчас, удерживая мудака на расстоянии своих вытянутых рук, Мегуми тонет в разлитых омутах.  — Думаешь, использую тебя по ночам, лишь бы ты мне сказал заветное «да»? — лениво спрашивает Сукуна, напитываясь замешательством в глазах напротив. — К слову, я бы с легкостью мог забрать твое тело еще в первый день и вершить свои дела. Убивать младенцев, сжигать города, насиловать женщин.  Мегуми кривится, морщась.  — И это, блядь, твоя цель? — выплевывает в омерзении.  — Как вариант, — Сукуна пожимает плечами как ни в чем не бывало. — А ты думал, гулять под луной и за бездомными животными ухаживать?  Ну что за ублюдок! У темноволосого чешутся кулаки. Снести эту ухмыляющуюся рожу к чертям собачьим. Он тяжело дышит, перечисляя в голове всевозможные комбинации.  — Но цель наслаждаться тобой превалирует, малыш.  — И как долго это продлится? — мрачно интересуется Мегуми, чувствуя, как в жилах закипает кровь. Все еще упирается руками в плечи Сукуны, корпусом отклоняясь назад. Ноги в плену – Мегуми даже не решается их вырывать.  Воздух привычно густеет и заряжается.  Ох. Похоже, Сукуна злится. — Хочешь долго и счастливо? — рычит вдруг он, а темноволосый даже не успевает заметить перемену в глазах напротив.  Пугается, когда Сукуна перехватывает еще одной пятерней за затылок и с силой тянет на себя, обратно на подушку. Собственные руки сгибаются в локтях, а Мегуми оказывается в обычной мышеловке. Хмурится, морща нос. Потому что Сукуна с ожесточением давит на шею, заставляя столкнуться взглядами. И снова на расстоянии ничтожных миллиметров.  — Так такого не будет. И ты далеко не из влажных мечтателей, пацан, а строишь из себя черт пойми кого. Я тебе уже говорил, что ты никогда, слышишь, никогда не отвяжешься от меня. Нравишься ты мне. Очень. Привычки размениваться не имею. И если меня когда-то заебет смотреть твои сны, читать мысли и вылизывать твое тело, ты узнаешь об этом первым. Смирись со своей участью.  Мегуми внезапно вырывается из захвата и гневно замахивается сжатым кулаком, вскакивая с постели. Черт, он и не знал, что так может.  Рассекает воздух в паре сантиметров от двуликого лица с восторженным сиянием красных глаз. Полный псих. Ему по душе такие эмоциональные качели? Острая боль пронзает плечи, потому что уебок наваливается сверху, сбивая с колен. Мегуми шипит, скалясь. Сука, он готов ему в шею впиться. Дышит загнанно и видит, как наверху растягиваются губы в недоброй усмешке. Его просто прижали к матрасу и распяли, словно на кресте. Сукуна крепко держит вырывающиеся запястья, а бедрами сжимает чужие, с покрасневшими коленями.  — Ты предлагаешь мне неизвестность и бездну, — холодно шепчет Мегуми, дергая головой и сбрасывая со лба смоляные пряди. Понимает, что он-то, в целом, это и сам знает. С самого начала знал. Но только совсем не думал, что чёртово сердце будет биться чаще рядом с Сукуной совсем не из-за страха. И Сукуне обо всем этом прекрасно известно.  И врать смысла нет. Никогда не было. — Не могу предложить тебе чего-то более радужного, пацан, — рычит Сукуна. — И единственное, что я тебе предложил, так это войти в твое тело только с твоего согласия.  Мегуми сглатывает. Распахивает глаза, встречаясь с рассерженными омутами. Думает, пиздец дурак. Забыл ведь про какое-то там согласие, которое он якобы должен дать. Или не дать! Снова решает пару примеров в своей голове, чтобы проверить себя на способность к размышлениям. А Сукуна резко отшатывается. Отпускает руки. Слезает с бедер. Встает с нагретой постели, не смотря на Мегуми. И темноволосый правда ощущает себя самым глупым человеком на свете. Раз ублюдок мог еще в первый день занять его тело, но настолько заинтересовался Мегуми, что проявил безграничное милосердие, то все это дает бесконечную отсрочку, если можно так назвать – темноволосый сомневается. Как и сомневается в своих умственных способностях. Как истеричка себя повел. Словно его прямо сейчас принудили вены себе вскрыть.  Почему его так вывела из себя правда? Садится на постели, ежась без горячих рук. Вот же херотень. И стыдно становится.  Упирается взглядом в тяжелое кимоно, лежащее внизу. И дальше не думает, лишь цепляет его пальцами и накидывает на свои плечи, утопая в длиннющих и широченных рукавах. Мажется весь, до самых костей, этим пьяным запахом. И если можно вбить его под кожу, Мегуми готов это сделать. Вот же черт. Втюрился, как подросток. Встает, поправляя развязанный пояс. Не может найти один конец, путаясь, словно смешной малыш, научившийся ходить.  И накативший холод в комнате разрезается хриплым смешком. А Мегуми чувствует, как уши снова заливаются краской. Господи, до жути все сложно. И жизнь у него выходит какая-то странная. Связанная металлической нитью с проклятым королем. И представить, что будет дальше, выходит с трудом. Что будет, когда ему стукнет тридцать лет? А когда шестьдесят? — Пацан, останови свои громкие шестеренки, молю. Слышать противно, — тянет Сукуна, поворачиваясь к стоящему посередине комнаты темноволосому. И замирает на месте, не спеша растягивая губы в какой-то иррационально ласковой ухмылке. Скользит взглядом по своему кимоно, что нелепо висит на стройном теле словно большое покрывало. И Мегуми с облегчением читает на двуликом лице сверху обожание. И все тот же пожар. Разгорающийся вновь с новой силой.  Топить этот прекрасный греющий огонь Мегуми отказывается.  Делает шаг к нему и еще один, чуть ли не наступая на подол белоснежного кимоно и не падая прямо к ногам Сукуны. Только его встречают четыре руки с протянутыми ладонями, запястья которых окольцовывают черные змеиные линии.  И говорить что-то совсем не хочется. Поднимает руки, ощущая тяжесть плотной ткани. Смыкает их за чужой спиной уже в горячих объятиях. И как же это все до жути стремно, странно и необъяснимо. Он разбил проклятый предмет по чистой случайности. И самого Сукуну никто не спрашивал, как, собственно, и Мегуми. И у их истории есть куча различных исходов, например, в одном из которых Сукуна в первую же секунду их встречи убивает его и забирает тело. В другом Мегуми ложится в психбольницу и страдает от голоса в голове и галлюцинаций. Черт, они оба заложники ситуации.  Только так получилось, что, по всей видимости, их обоих жутко вставляет.  И связь эта начинает походить на вечный курс из самых забористых запрещенных веществ. От которого нет лечения. Мегуми ощущает, как руки Сукуны распахивают кимоно и притягивают его ближе к себе.  — Не твой размерчик, но тебе идет, — шепчет Сукуна в смоляную макушку. А темноволосый становится на носочки и утыкается лицом чуть ниже ключиц. Вдыхает полной грудью. Голую поясницу под белой тканью опаляет жаром от шершавых ладоней.  — Расскажешь мне кое-что? — спрашивает Мегуми приглушенно. Держится за мускулистую спину и прислушивается к чужому ровному дыханию. Не вскидывает глаза вверх. Пока не может.  И каково его удивление, когда Сукуна рассказывает.  И каково его удивление, когда остаток долгой ночи проходит так, как он успел полюбить. В тишине. И с бархатистым низким голосом.