Покуда луна освещает тьму

Ноябрь постучался в дверь тихо и спокойно, принося с собой изморозь и первую минусовую температуру долгими ночами. Осень постепенно уходила, шаркая мокрой листвой, будто старик, теряющий память. Она не спеша дотлевала, выпускала дымку холода и исчезала в сырой тьме. А весь мир вокруг провалился в межсезонье, где нет ни жизни, ни смерти.  Дни проплывали медленно и незаметно. Блекли, стираемые чьей-то равнодушной рукой. И каждый из них становился рутинным и скучным: с кучей домашних заданий, обедами с Юджи после пар и созвонами с родителем. Сидя на лекциях, Мегуми постоянно смотрел в окно, подпирая щеку рукой. Нравилось наблюдать, как резкие дожди начинались и заканчивались, укладываясь в тайминг одной пары по высшей математике.  Потихоньку приближалась сессия, и темноволосый по-серьезному задумался о своих провалах в учебе. Из-за сверхъестественного поворота в его жизни он ментально полностью отсутствовал, а новая информация попросту не укладывалась в голове. Нужно было возвращаться в привычный ритм и искать хоть какой-то баланс между нынешней и прошлой жизнью, что была до. До исполинской тени с длинным и пиздливым языком. Мегуми все же сделал то, что хотел – купил, наконец, зеркало. Повесил его в ванную самостоятельно, закрепив на прежнем месте. И когда поднял глаза на свое отражение напротив, откровенно не узнал человека с собственным лицом и телом. Потому что Мегуми видел в себе не себя. А вполне себе знакомый разлет бровей, необычный разрез глаз, вытянувшиеся скулы и эти едва заметные морщинки-шрамы. Трогал свое лицо словно впервые. Ведь для того, чтобы узнать физиономию, не хватало только острых черных линий. Единственное, что оставалось всегда неизменным – копна растрепанных смоляных волос. Прядки небрежно падали на лоб, а тени ложились на длинные пушистые ресницы, обрамляющие глубокие синие глаза.  Мегуми вдруг представил, как бы выглядело нечто единое между ним и Сукуной. Наверное, это адовая смесь. Адово неповторимая смесь. — Почему… почему я меняюсь? — спросил шепотом, неотрывно следя за тем, как двигаются тонкие губы в зеркале.  — А разве ты меняешься? — лукаво звучал низкий голос в черепной коробке. — Может, это твой истинный облик? — Пошел к черту, раз не можешь ответить нормально, — беззлобно бросил Мегуми и вывернул кран, давая напору холодной воды выход. А потом задумался. Что, если правда? И то, что он видит в отражении, скрыто от взора остальных. Так даже проще. Не приходилось отвечать на каверзные вопросы и искать оправдания. Можно ограничиться лишь одной персоной, потому что от этой персоны тебе ничего не укрыть. Ну и потому что укрывать-то и не хочется.  Новый ночник на замену старому разбитому Мегуми брать отказался. По нескольким причинам. Во-первых, в нём острой необходимости и не было. Деньги блондина улетели бы на ветер, а Мегуми не транжира. Во-вторых, вместо ночника у темноволосого было аж две пары красных глаз. И они светили в темноте ярче, чем свора светлячков в широком поле летом.  И в супермаркете на кассовой ленте оказалась большая коробка с хрупким стеклом, новый комплект постельного белья и тюбик смазки. Мегуми задолбался объяснять этому чудовищу, что это такое и для чего. Так же, как и впоследствии выслушивать поток нескончаемых вопросов с подъебками по типу «мой язык для тебя шутка?» и «малыш Мегуми не хочет, чтобы было больно, а сам просто умоляет быть жестче». И ничего он не умоляет! Конечно, огрызается. И конечно, впутывается в очередную перепалку. Мегуми стал походить на комнатного червя: всегда закрытые шторы, а приоткрытое окно служило единственным источником свежего воздуха, ведь входная дверь держалась на замке все двадцать четыре часа. Наводил порядок он раз в неделю по своему плану с уборкой пыли, стиркой белья и изгвазданных простыней. Маленькое пятнышко крови от соседского матраса Мегуми с усилием вывел, предварительно прошерстя весь интернет и выискивая дельные советы.  И пусть серые дни были слишком односортны, темноволосый никогда не скучал, потому что ждал.  С нетерпением ждал наступления сумерек. А вместе с ними горячих мягких губ и крепких сильных объятий.  Каждый час в тусклом дневном свете проходил словно пытка. Особенно когда лекции были изнурительно нудными, а немногочисленные знакомые во главе с Юджи трепались ни о чем и за просто так. Мегуми терпеть не мог пустой трёп. И в последнее время словил себя на мысли, что он с большим интересом слушает низкий хриплый голос, чем лучшего друга и других людей. И что ему только в удовольствие слушать Сукуну, когда тот не угрожает и не сыпется проклятьями во все стороны.  Ведь несколько дней назад тот приоткрыл темноволосому щелочку в комнату с секретами длиною в тысячу лет. И разговаривать с Сукуной было… занятно. И задавать ему вопросы было тоже занятно. Хотя во многих случаях как-то смущающе, ведь острый язык Сукуны не дремал ни секунды, отчеканивая гадкие шутки. А еще Мегуми часто вспоминал, как после очередного жаркого заезда он упал на спину, придавленный весом чужого тяжелого тела. Прохладный хлопок простыни успокаивал разгоряченную кожу, а на потолке отражались искаженные геометрические фигуры от светящихся университетских фонарей. Вспоминал, как Сукуна необычно мягко опустил голову ему на дрожащую влажную грудь, вслушиваясь в частое биение сердца и замолкая на довольно долгий для него промежуток времени. И как длинные пальцы сами собой зарылись в короткие розовые волоски на макушке, перебирая жесткие прядки и лаская кожу головы. Так, как он всегда трепал своих гончих.  Так, как любил Сукуна.  И этому большому зверю не хватало пушистого хвоста, чтобы удовлетворенно лениво вилять и разбивать сбившийся воздух с плотным и вязким ароматом секса и дыма. Только в тот момент Мегуми никак не мог остановить свой пульс, потому что Сукуна накрывал словно большим одеялом. И потому что Сукуна вел себя не как всегда по-мудацки. Лишь лежал между разведенных длинных ног, не двигаясь. Молчал. Не ухмылялся и не корчил кривые рожи. И Мегуми видел прикрытые омуты, расслабленные желваки, ровно дышащий кончик носа и зацелованные красные губы. За таким Сукуной хотелось просто наблюдать. И такого Сукуну хотелось обожать. Наверное, это был первый раз, когда Мегуми трепетно дышал не потому, что ему стремно до усрачки, а потому, что не хотел мешать моменту.  И от этого разрывалось сердце. Их безудержные марафоны стали чем-то вроде глотка свежего воздуха в спертой рутине и Мегуми начал бояться. Бояться не этого, нет. А того, что он, как дурак, привыкнет и отдирать все это будет смертельно болезненно. С каждым днем темноволосый чувствовал, что утопает в этой трясине все больше и больше. Что кровь в жилах закипает от одного только бархатистого «Малыш Мегуми». И не потому, что хочется удавить козла. Нет, этого определенно хотелось, но теперь хотелось вместе с этим таять в гигантском адовом костре и чуть ли не жрать с охуительных рук. Боялся того, как внутри рядом с вечным раздражением появляется кое-что сильнее и глубже. Что-то, что корнями уходило в самое чрево и прорастало сквозь вечные ледники собственной души, с хрустом ломая толщи льда.  Мегуми нервничал. Безумно. Этот росточек взращивать было тревожно и опасно, но Сукуна не оставлял темноволосому и минуты на то, чтобы загрузиться по полной программе и прокручивать одну мысль по кругу, как самую заевшую пластинку. Сначала стыдил за то, что Мегуми использует свою голову совсем не по назначению. Затем недовольно фыркал, когда считывал каждое новое предположение. Ну а после забалтывал так, что Мегуми просто забывал, о чем он вообще думал. Однако, почему возникали такие мысли Мегуми не знал. Как и не знал, можно ли вообще хотя бы на секунду расслабиться и отпустить напряжение, когда до их встречи оставалось несколько часов.  Зато, когда хлопала дверь, темноволосый едва ли удерживал себя от того, чтобы не ломануться вперед и бесконтрольно не вцепиться в мудака в попытке добраться до блядских ухмыляющихся губ. В Сукуне ничего не менялось. Мегуми все так же видел животную похоть в каждом сильном движении, все так же сносил бесконечные подстегивания, все так же терпел противные высказывания в адрес кого-то из ближайшего круга темноволосого. Ничего не менялось за исключением одного – в сверкающих глазах разрастался большой огонь, прежде незнакомый. Шире, опаснее всех прежних. Собственнический. Искусственно выращенный. И бережный.  С течением времени Мегуми начал понимать, что Сукуна клал жирный болт на их договор. Разумеется, пункты по возможности соблюдал. Однако теперь между ними было нечто большее, чем простое «согласен». И теперь темноволосый сомневался, кто на самом деле кому принадлежит. Вроде бы разбил сосуд он сам, а вроде бы Сукуна само собой нашел и привязал Мегуми. И черт его знает что происходит в голове, но Мегуми эту веревку покрепче в руке перехватывает.  Ситуация была безвыходная, только ни Сукуна, ни Мегуми выхода не искали. Возвращаться в темную комнату и выхватывать во тьме широкую ухмылку было чем-то незабываемым. И Мегуми не забывал. Даже в самой шумной компании, даже рядом со своим громким лучшим другом, даже на телефонном звонке с родителем не забывал очертания изгиба полных губ и разреза внимательных алых глаз. Ненавистные, но такие правильные для его сурового холодного сердца. И Мегуми думал, что для него судьба попросту не могла подобрать кого-то нормального. Кого-то предсказуемого, кого можно сводить в кино и в простенький ресторан. Кого-то, с кем можно прогуляться за руку под лучами заботливого солнца.  И, вероятно, где-то там свыше посчитали справедливым подарить Мегуми того, кто так же почитает темноту.  Подарок был и вправду самым странным и неожиданным. Но теперь появилась еще одна напряжная проблема: не проебаться и не спалиться. Ведь Мегуми с каждым днем смелел, хоть и был осторожен. Но он настолько привык к звучавшему в его голове голосу, что, идя по многолюдной улице однажды днем, темноволосый словил себя на свободном диалоге с Сукуной – увидел, как на него странно пялится средних лет женщина в шапке набекрень. И наверняка со стороны он выглядел двинутым: намотанный объемный шарф до носа, большущий капюшон, с коробкой от подвесного зеркала и с мусорным пакетом в руке. Да еще и разговаривающий сам с собой. Мегуми было плевать, но поспешил все же улицу покинуть. В другой раз, сидя на обыденном месте возле окна в аудитории, он злобно прошипел себе под нос что-то вроде «если щас не заткнешься, ночью я врублю свет и подрочу себе сам». И тут же захотел зашить свой рот, потому что в воцарившейся тишине аудитории последним партам было явно слышно произнесенное на эмоциях, а пару человек даже обернулись посмотреть на мрачное лицо непробиваемого Мегуми.  Зато им несомненно не был слышен хриплый прерывистый смех подонка в смоляной голове. Однако вопросы стихали. Юджи хоть и не мог скрывать обеспокоенности и подозрения во взгляде карих бусин, но постепенно прекратил допрашивать Мегуми про загадочную пассию и засосы на шее, за которые темноволосый боролся с Сукуной каждую божью ночь. Тот глубоко убежден в факте того, что Мегуми теперь «заклеймован». А еще в том, что он всегда прав и если хочет оставить свои следы на теле, которое принадлежит ему, он это сделает, не взирая на позорно слабое сопротивление. И с этим предстояло что-то сделать, потому что брюнет совсем не хотел прятать кровоподтеки в жаркое время года. Что удивительно, даже Сатору не упоминал таинственного «незнакомца» в будничных разговорах по мобильнику, уточнял лишь состояние здоровья, успеваемость и жаловался на подопечных коллег. И Мегуми не знал, сколько еще терпения будет у родителя и друзей. Ведь когда-то карты должны быть вскрыты. Когда-то, но точно не в ближайшем будущем.  Когда-то, но возможно никогда.  Две недели, выделенные Нобаре на восстановление, подошли к концу – она пробыла на семь дней дольше, чем необходимо. Сатору что-то говорил про стабилизацию ее режима и постепенное возвращение к нормальной жизни, ответственность за которое взял сам Нанами Кенто, удлиняя дневное время ее занятий с учебниками в попытке нагнать программу вуза. И поэтому сегодня Юджи был взвинчен до крайне опасного состояния – срывался на чересчур громкие ноты и дергался как в припадке. Мегуми даже запереживал, ведь с другом такого никогда не происходило.  Сегодня у них намечалась встреча с этой старперской посиделкой в кафе, которое так любил Мегуми. Юджи всем дал распоряжение: по чашечке и расход. И темноволосый ощущал безмерную гордость за то, что друг действительно вычленил мораль из произошедшего. А еще, похоже, начал понимать, что для него значит Нобара.  В просторном холле университета было тихо – шли вечерние пары. И у них в том числе, вот только друзья негласно решили пропустить с надеждой на то, что Годжо не даст им по шапке. Мегуми сидел на одном из пустующих диванов возле охранного поста в классических отутюженных брюках, подпоясанных ремнем с брендовой пряжкой, и в атласной темно-синей рубашке (Сатору настоял). Смотрел на экран одного из телевизоров, где крутилась реклама дополнительных курсов по профессиональной переподготовке от их университета, и ощущал на себе недовольный взгляд охранника. Мешаем просмотру сериала, дружище? Ты внимания не обращай, мы скоро смоемся.  Юджи нервно дергал ногой, стоя перед Мегуми. Вертелся, словно детская юла. Шуршал хрустящей тканью бомбера, свернутого в руках. Закусывал губу, смотрел на часы над охранным постом – в общем, был готов сорваться с места по первому свистку, как на школьной эстафете. Вырядился не хуже: новый свитер из натуральной шерсти сидел идеально – это все таки был свитер, убедился Мегуми. И выглядел друг отлично, с зачесанными волосами и без своих цветастых причудливых футболок. Только Сукуна презрительно хмыкал и называл рыжим клоуном, а темноволосый и виду не подавал, мысленно огрызаясь. Знает ведь, что Сукуне попросту скучно. Признаться честно, Мегуми тоже. И время до славной полуночи текло медленно, будто бы издевательски, а голод нарастал, порождая внизу живота тянущий сладко-предвкушающий узел.  Черт.  Как так получилось, что ожидание каждой встречи лицом к лицу вставляет до потери рассудка? По правую руку от темноволосого лежали два больших букета с белыми и нежно-розовыми розами с алой сердцевиной. Мегуми подошел к выбору цветов в лавке очень тщательно: скептически проверял каждый бутончик и стебель на наличие сломанных листов или гнилых частичек. И собрал самостоятельно эти букеты, оказав Юджи медвежью услугу – тот хотел взять уже собранные и чрезвычайно посредственные дорогие композиции в целлофане. Нобара не любит в целлофане, Мегуми знает. И Сатору всегда привозил огромные букеты, обернутые крафтовой бумагой или же вообще без, только с переливающейся лентой. На это внимательность Юджи почему-то не распространялась.  Сам блондин должен был с минуты на минуту появиться на парковке, и Мегуми ждал звонка. На улице снова лил дождь, а вкупе с минусовой температурой, что пришла прошлой ночью, дороги были скользкими и неприятными. Изредка в двери главного корпуса входили студенты, кто в дождевиках, кто в до нитки промокших пальто, топтались на месте, пытаясь сбросить на прорезиненный коврик лишнюю влагу. С интересом разглядывали крупные бутоны роз, переводили взгляд то на Мегуми, то на стоящего над ним Юджи, вероятно, удивлялись выбору одежды. Ведь в их университете почему-то забивали на форму и дресс-код – короткостриженный был явным примером с его говорящими надписями.  — Как думаешь, Нобаре все понравится? — вдруг спрашивает Юджи, круто поворачиваясь на пятках. Убирает руки в карманы брюк, чтобы не изламывать свои костяшки и не дергать заусенцы до крови. Нехилый нервяк словил.  — Безусловно, — отвечает Мегуми, стреляя уничтожающим взглядом в не отлипающего охранника.  Достал, ей богу.  Чувствует, как ершится Сукуна, и делает глубокий вдох.  Раз. Два. — Вырвать бы ему глаза, — ядовито шепчет внутри, а Мегуми прикусывает губу, чтобы не протянуть подлую лыбу. — Тебе, паршивец, нравится моя злость? Напомни-ка мне, кто из нас двоих извращенец?  И Мегуми уже не знает.  Ведь с каждой их встречей Сукуна вскрывает печати на этом ящике Пандоры одну за другой. В конце, по идее, должен начаться апокалипсис с голодом, смертью и еще двумя выдающимися персонажами на мертвых конях. Но Мегуми кажется, что ничего такого не произойдет, разве что прозвучит громкое и безоговорочное «Да» на все, что предложит ему Сукуна. И это по масштабу смело может тягаться с гребанным концом света. — Блин… — тянет Юджи насупленно. — А выбор места точно окей? Просто кофейня это как-то… Ну… Мегуми вскидывает скептический взгляд на друга.  — Как-то адекватно, да, Юджи?  Тот смеется, неловко почесывая затылок. Подсовывает свернутый бомбер подмышку. — Ты же понимаешь, чувак. Мы ходили только в бары, и я не шучу. Рюмочные, чтобы накидаться по-быстрому, а потом клубешники, — говорит, поджав губы. Будто извиняется. А Мегуми-то что? — Еще в стрипухе были один раз.  Вот это уже высад. Мегуми морщит нос, неверяще разглядывая поблекшие веснушки сверху. Щенячий взгляд вообще не совпадает с тем, что вылетает из невинного рта друга.  — Считаешь, было бы лучше отпраздновать поправку Нобары с девицами в бикини?  — Нет-нет, ты что! — краснеет Юджи, поднимая ладони в защитном жесте. Мегуми качает головой. Вот балбесина. — Мегуми, ты не подумай, я не такой! Мы ходили с ребятами с потока Юты и Маки, они нам… эээ… проходку дали, в общем! Ты в тот раз, кажется, к Годжо поехал, а Нобара там к стриптизершам залезла на… Ну, короче… — Юджи, успокойся, мне все равно, — кивает Мегуми, безэмоционально наблюдая за спектром эмоций, отражающимся на лице друга. — Вы просто созданы друг для друга, вот и все.  Юджи, кажется, теряет способность к членораздельной речи, издавая какие-то сжатые звуки. Моргает часто, смотря в синие глаза, и рот открывает и закрывает, не в состоянии сказать ни слова, словно рыба на суше.  — Пацан, — скучающе раздается в голове. — Это самое ничтожное и жалкое существо, которое я повстречал за все мое существование на этой земле.  Мегуми сводит брови к переносице. Похоже, он ошибся в том, что Сукуна отвалил от Юджи.  Спасибо, что просветил. Теперь закрой рот и не оскорбляй его.  — Объясни мне, каким таким неведомым образом оно оказалось рядом с прелестным и божественным созданием? Скажи, что это просто некий социальный эксперимент.  Мегуми закусывает щеки изнутри. Вот же мудила. Просто специально выводит из себя.  Чувствует, как раздражение не спеша поднимается откуда-то из недр подобно сигаретному дыму, закупоривая все сосуды и наполняя все тело. И спасает ситуацию только вибрация мобильника в переднем кармане брюк. Мегуми торопливо вытаскивает телефон, быстро сканируя имя родителя и проводя большим пальцем по экрану. Поднимается с дивана, делая небрежный знак рукой замершему на месте Юджи, и накидывает пуховик.  — Я щас помру от ожидания или просто обоссусь, — воодушевленно признается короткостриженный, звеня собачкой от застежки на шершавом бомбере.  — Я бы посмотрел и на первое, и на второе. Наверняка было бы так же тошнотворно и унизительно, как и фильм, на который вы, друзьяшки, ходили, — гадко потешается Сукуна. Мегуми хмурится.  Сверх твоих сил хотя бы раз промолчать? Юджи вертится возле зеркала в пол напротив зоны ожидания холла. Господи, будто жениться собрался. И Мегуми косится на сияющие бусины друга, отмечая, что, похоже, вся эта канитель не за горами.  Обалдеть.  Они ведь втроем еще недавно гуляли во дворе, исследуя всякие заброшенные места по наводке зависимого от адреналина Юджи. И выговор получали от беснующегося блондина, который переживал из-за лишних пятнадцати минут прогулки и отчитывал, словно курица-наседка. А сейчас Мегуми чувствует, как собственное сердце почему-то на секунду останавливается и дыхание спирает. Ведь друг уже совсем не тот орущий ребенок. Особенно в этом дорогом свитере, который отлично подчеркивает природный цвет волос, и с шикарным букетом роз в руках. И Мегуми вдруг хочется, чтобы у Юджи все было хорошо. Все было идеально. И Мегуми вдруг понимает, что любить он короткостриженного не перестает. Просто эта любовь уже другая. Платоническая, что ли. Как к родителю. Как к Нобаре.  И заведенное рычание в своей голове этому лишь подтверждение. Когда улица встречает друзей свежим запахом мокрого асфальта и порывистым ветром с миксом грязи и летящих острых капель дождя, Мегуми накидывает капюшон и опускает букет ниже, чтобы противный ветер не потрепал бутончики – Годжо научил. Только кроме Нобары цветы дарить было некому. На пустой парковке стоит лишь одна единственная тачка, сквозь прозрачную стену ливня мигая красными огнями вытянутых задних фар. И стремительно преодолевая расстояние от входа в универ до сверкающей серебряной «Порше», с которой большим потоком льется дождевая вода, Мегуми вдруг на мгновение задумывается, каково это дарить цветы тому, кого ты любишь.  Мысленно ржет, представляя ухмыляющееся лицо с высунутым длинным языком, а затем звонко переворачивает эту страницу придурковатой фантазийной книги с принцессами, драконами и цветами.  И не вздумай ничего говорить!  — Я молчу, — незамедлительно хмыкает Сукуна, скалясь.  Черт, как же раздражает, что даже в собственной башке ему не скрыться. И каждая безумная мысль будет перехвачена, прочитана и извращена до ненормальности.  Они вваливаются в салон спортивного седана как два пьяных мокрых тела, громко хлопая дверями, отчего Сатору сразу же поворачивается назад, к отряхивающемуся короткостриженному.  — Юджи, в следующий раз по лбу дам, — предупреждает с широкой улыбкой, вежливо пропуская мимо ушей поток льющихся оправданий и бурчания вроде «Вообще-то Мегуми тоже хлопнул…». Мегуми сдергивает капюшон, сталкиваясь прямым взглядом с блондином. Сатору как всегда – с иголочки. В привычном пальто и классическом костюме с галстуком. Надушился своим терпким парфюмом и даже волосы уложил. — Готовы забрать нашу девочку? — бросает Сатору, мягко вдавливая педаль газа, и плавным движением одной руки прокручивает кожаный руль, выводя урчащую машину с парковки. Дворники на лобовом стекле работают циклично, не переставая. Дождь льет стеной, и блондин по-лисьи жмурится, пытаясь разглядеть хоть что-то на дороге, освещенной габаритными огнями. — Обещали же снег, а не ниагарский водопад, ну вашу мать. — Вы так ведете себя оба, как будто мы едем Нобару из роддома забирать, а не из стационара, — говорит Мегуми, переводя равнодушный взгляд со смутившегося друга на родителя и обратно. Щелкает ремнем безопасности, усаживаясь в кресле.  — Надеюсь, до этого еще далеко, — блондин хмыкает и насмешливо улыбается через зеркало заднего вида, припечатывая покрасневшего Юджи задорным взглядом голубых глаз.  Мегуми не удерживается и прыскает со смеху.  — Не уверен в этом, — говорит он, оборачиваясь через плечо. Друг походит на сочный помидор, выращенный где-то в Италии под солнечными лучами, и смазанно бурчит себе под нос, сводя брови.  Зато Мегуми смеяться перестает тогда, когда Сатору кидает то, что он вот точно не ожидал никак услышать.  — Радуйся, ребенок, тебе такое вряд ли грозит.  Мегуми хочет прибить его. Растерянно смотрит на центральную консоль с сенсорным экраном для мультимедиа.  Ну и предательство. Вот просто хочется удушить родителя, который поджимает губы, сдерживая то ли вой, то ли смех, и концентрируется на дороге. В салоне звучит приглушенная музыка, шум работающего кондиционера, короткое мигание стрелки поворотника, а еще и Юджи шумно сопит – он так и не понял о чем идет речь, отвернулся к окну и перехватил букет поудобнее. И никто не слышит, но внутри Мегуми раздается хриплый смех, рвущий огнем всю диафрагму. Так, что темноволосый чувствует, как кончики ушей заливаются краской и горят.  Сукуна не замолкает. Его явно рассмешила глупая реплика. А Мегуми бесится. Кидает рассерженный взгляд темных глаз на Сатору, который как ни в чем не бывало откидывается спиной на сидение и растягивает невозможную улыбку с глубокими ямочками по сторонам.  — Пацан, — все еще посмеиваясь, зовёт Сукуна. Просто молчи, думает Мегуми. Тебя еще не хватало. — Знаешь, может быть и не так уж и плохо, что у тебя такой недоумок в родственниках. Будет меня смешить.  — Очень остроумно, — цедит Мегуми шепотом. И думает о том, что это адресовано обоим придуркам. Блондин хмурится, виновато косясь в сторону своего ребенка. Протягивает руку с сияющими запонками в петлях манжет рубашки, пытаясь зарыться в чистые смоляные волосы, но брюнет отшатывается к окну. Хер тебе.  А Сатору все же цепляет рукав нового пуховика, хватая за предплечье и несильно пожимая руку в извиняющемся жесте.  — Как отмечать будете? Юджи, ты говорил про какой-то ресторан, — переводит тему, когда машина выезжает на трассу прямиком до больницы. Уверенно лавирует меж автомобилей в потоке, вжимая педаль и заставляя серебристую красотку ненасытно рычать. Под покровом опускающихся сумерек и прозрачной пелены дождя высмотреть что-либо было удивительно непросто, и Мегуми в тайне от родителя восхищался его умением водить. Все, за что не садился бы Сатору, поддавалось тому безоговорочно и не сопротивляясь.  — Ага! — вклинивается между передних сидений Юджи, втягиваясь в разговор. От него просто прёт энергией. — Мы пойдем в любимое кафе Мегуми. Я всех собрал, ребята будут как раз к половине седьмого.  — Не настолько уж оно и любимое… — ворчит Мегуми, выхватывая периферийным взглядом вздернутый нос и короткие светлые ресницы.  — Отлично, тогда я с вами, — решительно заявляет Сатору. Недовольно цыкает языком, когда они все таки встревают в маленькую пробку на подъезде к больнице. А Мегуми кривится, поворачиваясь к другу и родителю.  Он, что, предпочтет вечер в компании студентов спокойному и умиротворенному ужину дома?  — Ребенок, не обсуждается. Хочу знать, где ты зависаешь, когда не берешь от меня трубки, — неестественно строго утверждает блондин, будто бы мысли читая. — Мне кажется, твой папаша сойдет с ума, когда узнает, где и как именно ты зависаешь, — и бархатистый низкий шепот врывается в трепетно бьющееся сердце, отчего Мегуми на миг забывает, как дышать и упирается взглядом в проворно плывущие капли дождя по тонированному стеклу. Конкретно виснет.  Он же не узнает. Не узнает, правда?  — Как раз посмотрю, в состоянии ли вы продержаться хотя бы вечер без алкоголя, — Сатору обращается уже к Юджи, убирая ногу с педали тормоза.  Бусины переливаются в темноте салона, когда короткостриженный утыкается подбородком в край кашемирового пальто на плече Годжо. Боже, словно говорящий пиратский попугай.  — Я вообще-то бросил! — восклицает, любуясь лисьим профилем. — Хочу быть как ты. Мегуми морщит нос. Ну и подлиза.  — Как я? — блондин смеется, поднимая брови. Выезжает на перекрёсток перед контрольно-пропускным пунктом на территорию госпиталя. — Поверь, Юджи, я не лучший пример для подражания.  И темноволосый знает.  И рад, что кроме него грешки Сатору неизвестны никому.  — Для меня самый лучший! — беззаботно говорит Юджи, а Мегуми закатывает глаза.  Блядь, ему двадцать или два?  Хуже этого только видеть горделивое лицо родителя. Тому изрядно льстит весь поток комплиментов, что льется из уст преданного фаната. Мегуми никогда не понимал, как можно настолько восторгаться чьим-то каждым словом, каждым движением, каждым взглядом.  Никогда, пока по иронии судьбы не словил себя заглядывающим на перекатывающиеся мышцы спины под загорелой кожей в ванной, куда Сукуна его любезно отнес. И Мегуми, честно, не хотел пялиться, но просто не мог даже на мгновение прикрыть глаз, стоя под теплой проточной водой и одними расплывающимися зрачками, как у обдолбанного, сновал туда-сюда, следя за исполинской голой тенью. Точнее, за широкой и мощной спиной с правильно изгибающимся позвоночником и крепкими ягодицами. Черные острые линии у первого шейного позвонка походили на суровые молнии в разгар смертельной грозы – именно такие ударили Мегуми в их первую встречу лицом к лицу. Более широкие шли от трапеции через лопатки и напоминали сложенные крылья, словно у павшего ангела. А еще эти блядские круги на плечах – Мегуми всегда клал на них свои ладони, ощущая невероятное тепло от сухой кожи. Четыре руки, как оказалось, были и впрямь полезны, и Мегуми уже не мог представить Сукуну по-обычному. По-человечески. А если и представлял, то это было совсем не то.  Сукуна разглядывал в темноте убранство ванной, презрительно фыркая и показушно поднимая подбородок вверх, пока темноволосый смывал липкую смазку и пот со своего тела наощупь – тьма такая, что глаз выколи. И, разумеется, Сукуна знал, о чем думает Мегуми. И, разумеется, когда он повернулся к стоящему мокрому брюнету, растянул самодовольную широкую ухмылку, скользя внимательным взглядом по стройной белоснежной фигуре. Темноволосый всегда краснел под этим ненасытным взором и невольно ежился. Потому что Сукуна раздевал им не только самого Мегуми, но заодно и его невинную душу.  И прокручивая в голове это воспоминание, Мегуми протяжно выдыхает через приоткрытый рот.  Это же пиздец.  Он до жути зависимый. И прямо сейчас хочется единственного – того самого взгляда.  — А мне хочется, чтобы ты сел мне на лицо, — вкрадчиво шепчет вдруг Сукуна, и Мегуми прочищает горло. Поворачивает голову к окну со своей стороны, ощущая, как мураши собираются на загривке, будто по команде, щекоча и вызывая легкую дрожь. Мимо несутся встречные машины, сверкая в замедлившемся ливне белыми фарами. Сбрендил?! Чувствует, как собственный член болезненно дергается в свободных брюках, а скулы пылают жаром. Буквально двенадцать часов назад он еще захлебывался судорожными «хватит» и «перестань», ведь Сукуна решил выжать Мегуми полностью – беспощадно менял пальцы на разрывающий все изнутри член и обратно, добивая множественным оргазмом. Выпытывал, слизывая крупные капли пота с молочной груди, специально нажимая длинным языком на розовые соски. Кусал за сочные места и выцеловывал выступающие сахарные ребра. Мучал до полуобморочного состояния, пока темноволосый бездыханно не растекся по сырым простыням. Он не чувствовал ни пальцев ног, ни своей задницы, ни искусанных губ.  Сколько за раз он кончил, не знает. И считать перестал почти сразу же, как только понял, что ночь предстоит долгая. Вот только факт оставался фактом: его тело вряд ли уже принадлежало ему. Потому что восстанавливалось оно крайне быстро и на утро было готово к новым искусным терзаниям от несправедливо горячего мучителя. — Да-а, малыш, прямо на мой язык, — хрипло посмеивается, провоцируя. — А может, хочешь на второй? Не определился, что люблю больше: твой милый ротик или сладкую дырочку.  И Мегуми ощущает себя таким слабым, когда все же поддается на эту провокацию. Сводит бедра вместе и мысленно молится на этот ебучий букет цветов, который лежит на коленях.  Сукин сын. Ненавижу.  — Ну-ну, пацан, не зазнавайся, — насмешливо говорит Сукуна. — А то после таких изреканий я с твоих чудесных губ всегда снимаю громкие стоны. С каждым разом они все смелее и смелее. Хочешь покажу насколько?  Только посмей. И Мегуми поджимает губы, а вместе с ними и низ живота, что предательски ноет и тянет.  — А-ах, Сукуна! Тише, пожалуйста, умоляю! Ах, остановись, прошу! П-перестань, боже! Мудила!  Ублюдок просто издевается и премерзко пародирует, и темноволосому кажется, что для полной сочной картины не хватает физических галлюцинаций. Он совсем не слышит, что происходит сзади, между родителем и его фанатом. И потому с трудом приходит в себя, когда видит невысокое, но довольно модернизированное здание больницы.  Блондин заруливает на подъездную дорожку через шлагбаум и останавливается аккурат возле входа, включая желтые аварийные огни. Мегуми выпрыгивает из машины первым. Потому что проветриться обязательно нужно. Ну и потому что Сукуна все таки повторяет пытку с громкими стонами в его исполнении. Только на Мегуми эта пытка действует как-то иначе, ведь голос у мерзавца льющийся и бархатистый. И даже самые фальшивые звуки из гадкого рта звучат убийственно сексуально.  Фантазии у него, что ли, не хватает? Темноволосый расстегивает куртку, подбегая ко входу под стеклянный козырек, закрывающий от прерывистого дождя, и терпеливо ожидает блондина с Юджи, которые с чем-то возятся в салоне. Оглядывается по сторонам, отмечая, что в нескольких метрах стоят двое курящих мужиков в рабочей одежде. Они громко переругиваются и смачно харкают себе под ноги. Вот теперь можно и не сдерживаться.  — Прекрати, блядь, — шепчет злобно. — Думаешь, это смешно?! Нервно дергает ногой. Потому что Сукуна словно вылизывает все внутренности, насильно вызывая горячую дрожь. И стояк в штанах уже неприятно давит на твердую ткань белья.  — А что мне за это будет? — игриво мурлычет, не прекращая эти издевательские вздохи и ахи. Мегуми чувствует, как горят щеки. И если сейчас не успокоиться, вопросов не избежать. Поскольку пассажирская дверь открывается, и из нее вываливается друг с букетом на перевес.  Чертов проклятый король.  — Я сделаю то, что ты хочешь, — цедит шепотом, неотрывно наблюдая за Юджи и вылезшим с водительского места Сатору.  — Скажи что именно, — хищно просит Сукуна. И Мегуми злится пуще прежнего.  Урод.  — Да пошел ты, — бросает темноволосый себе под нос. Трет свободной ладонью свое покрасневшее лицо и слышит хриплый протяжный стон в своей голове. — Сволочь! Ладно, боже. Только замолчи.  И Сукуна хмыкает, прекращая свое излюбленное занятие. Мегуми видит, как Сатору достает из багажника брендовый пакетик с бутылкой крепкого напитка. Наверное, это для команды врачей.  — Такой упрямый, но в то же время такой послушный для меня, — лукаво говорит Сукуна. — Давай, пацан. Знаю же, что сам желаешь. — Я сяду и на лицо, и на твой блядский рот, — выпаливает Мегуми на одном дыхании, возвращая себе невозмутимость и спокойствие. Слышит удовлетворенное урчание и расслабляет линию бровей, когда к нему подходит сияющий и воодушевленный Юджи.  — Ловлю на слове, — Сукуна мурчит тихо, растягивая гласные. — Мне так нравится, когда ты честен сам с собой, малыш.  А Мегуми шумно втягивает свежий вечерний воздух в свою дотлевающую грудину. — Ты что-то сказал? — спрашивает короткостриженный, мягко улыбаясь. Становится рядом с отрицательно мотающим головой Мегуми, аккуратно удерживая белые розы.  Вот только вернуться из мутного сознания темноволосому удается не сразу. Оно затягивает в бездонное зеленое болото, из которого ты вряд ли выберешься даже с чьей-либо помощью. Вылавливает себя, словно выдохшуюся рыбу сочком, лишь в стенах металлического пиликающего лифта, потому что Сатору с неприкрытой озабоченностью кладет ладонь на прохладное плечо, спрятанное под нежной шелковой тканью. Пронзительные голубые глаза сканируют потемневшие синие и, кажется, в этот раз пробиться сквозь выложенную по кирпичикам стену не могут. И Мегуми отстраненно кивает, мол, все со мной в порядке.  Все в порядке, пап. Я тону, пап.  Только не спасай меня. Нанами Кенто перехватил их на третьем этаже, коротко здороваясь и принимая благодарности от Сатору. Прошелся хмурым взглядом по Юджи – наверняка личные счеты еще с «челленджа», вежливо кивнул Мегуми и затем сказал так, чтобы слышали все:  — Надеюсь, мы с вами прощаемся надолго.  Брюнет думает, ни минуты здесь проводить больше не хочется.  И в памяти об этой больнице сохранился только тот тесный уголок за коридором направо. Вот же черт.  Нанами выводит Нобару из палаты, услужливо неся ее яркую вырви-глаз сумку и длинный плащ. Нобара выглядит прекрасно – в вязанном пушистом свитере с высоким горлом и юбке в складку. Ее ореховые волосы чуть отросли и теперь касаются хрупких плеч. Кормили ее тут вообще? Она кажется такой маленькой.  И Мегуми подходит первым – Сатору уводит доктора Кенто, а Юджи тупит бусины в пол, вновь мешкаясь и краснея. Темноволосый не может сдержать скромную улыбку, когда сталкивается с нежным взглядом больших карих глаз. Обнимает Нобару крепко, перехватывая тонкую талию одной рукой – в другой держит тяжелые розовые цветы. Нобара смеется и ласково треплет Мегуми по взъерошенным от дождя волосам.  — Руки от девчонки убрал, — рычит Сукуна, а Мегуми думает, заткнись. Знаешь же и все равно выебываешься.  — Я рад тебя видеть. Потрясающе выглядишь, — говорит, все же чуть отстраняясь и вручая удивленной подруге букет. Нобара охает, принимая цветы, и утыкается носом в бутоны. Делает глубокий вдох, качая головой и восхищенно оглядывая Мегуми.  — Мне стоит почаще ложиться в больницу, Фушигуро? — звонко смеется, а в уже знакомом коридоре с удобными креслами и минеральной водичкой несколько явно удрученных клиентов недовольно вскидывают глаза. Нечасто в больнице услышишь такой искренний смех.  — Дура что ли? — беззлобно бросает Мегуми, цыкая языком. Разглядывает счастливую шатенку, которая обнимает двумя руками подаренные розы.  — Да ладно тебе! Ты тоже красавчик, вон в какой стилевой рубашке. Если б увидела тебя на улице, подошла бы познакомиться, — подмигивает она, виляя бедрами. И темноволосый понимает, что он, походу, реально соскучился. По ее заливистому смеху, дерзкой манере речи и большим красивым глазам, словно у гордой и статной лани. А еще понимает, что от опасной ревности Сукуны он вряд ли сегодня легко отделается. — А этот что? Все еще прогружается?  Нобара кивает на стоящего поодаль смущенного Юджи, а Мегуми фыркает. Дубина, чего ждёт-то вообще?  — Нобара Кугисаки! — громко раздается со спины, и Мегуми думает, что Сатору и впрямь обезумел. Это, на минуточку, стационар, где в данную секунду кто-то стопроцентно висит на волоске от смерти, а его близкие сморкаются в бумажные платочки и заполняют анкету медицинской страховки. Вот только, похоже, кроме него это никто не понимает, потому что Нобара верещит и срывается с места, резко разворачиваясь к знакомому голосу. Летит к блондину в объятия, едва ли удерживая тяжеленный букет.  Что за неисправимые придурки?  Мегуми сводит брови к переносице и угрожающе приближается к стушевавшемуся другу возле лифтовой и пустующей стойки ресепшена. Тот выглядит как лужа, в которую наступило человек сто за час и тщательно прополоскало грязные ботинки.  — Юджи, — шипит он, убирая руки в карманы классических брюк. И надеется, что со стороны не походит на копию своего экспрессивного родителя. — Ты че тупишь?  Сукуна презрительно хмыкает.  — Парень, так ты теперь у них за бабку-сводницу?  Завались.  Юджи поднимает разбитые бусины, а Мегуми хочется то ли зарядить ему от души, то ли тряхануть разок так, чтоб мозги на место встали. Ну такой простой, такой открытый, такой теплый. Черт возьми, как малюсенький собачий комок. — Мегуми… а я… я все делаю правильно? — спрашивает наивно. Разглядывает холодную сталь в синих глазах и поджимает губы.  — Я не знаю, — честно признается он. Он даже не уверен, правильно ли понял вопрос и к чему вообще ведет Юджи. — Никто не знает, каков будет итог. Сделай и проверь.  — Но…  — Либо не сделай и всю жизнь терзай себя за бездействие. — Припечатывает жестко. А затем выхватывает в преданных бусинах решительность, сменяющую былую скованность. И вот это уже его лучший друг – Юджи выдыхает и делает шаг вперед, уверенно кивая своим мыслям.  Темноволосый мимолетно зачесывает растрепанные пряди пятерней и припирает плечом белую стену со множеством комичных картинок «ВИЧ – это не СПИД» и «Первые признаки беременности», складывая руки на груди. Смотрит, как друг решительно шагает к Нобаре, что, наконец, отпускает блондина из захвата и растягивает веселую бесконечную улыбку при виде Юджи.  Смотрит, как близкие для него люди стоят неподалеку, счастливые до невозможности.  И дышит ровно в унисон со своим внутренним проклятьем. 

***

Они сидят уже второй час и не собираются расходиться. Хотя пора бы.  Мегуми сдерживается, чтобы не положить свою уставшую голову на плечо сидящего рядом родителя. Он реально остался! И, кажется, разбавил эту посиделку с чайником жасминового чая и посредственными десертами. Вон, балаболит так, что его можно спокойно принять за их однокурсника, правда вылизанного и холеного, как сынок каких-нибудь магнатов или бандитов.  — … поэтому да, мы думаем про тот бар, в котором мы с вами собирались в сентябре… О чем вообще идет речь? Мегуми прикрывает рот рукой, чтобы широко зевнуть. Время близится к половине десятого, и темноволосому совсем не хочется бодрствовать до рассвета. Точнее, хочется. До жути хочется. Там, в жилом корпусе. Но недостаток сна с самой первой встречи с Сукуной до сих пор никак не компенсируется, ведь их ночные рандеву способствуют только развитию хронического недосыпа.  И вообще, что будет, когда дни начнут наращивать обороты, а солнце будет садиться позже и вставать раньше? Ведь с Сукуной хотелось бы просыпаться в оранжевых лучах. Хотя бы разок посмотреть, как ложится масляный теплый свет на черные татуировки на плечах. Или на две пары красных глаз. Интересно, как они отблескивают не в темноте. Как драгоценный рубин? Или как коньячный янтарь?  Не станет же он затворником до конца своих дней. Не станет ведь. Да?  — Ты серьезно сидишь в кругу своих любимых букашек, а думаешь о том, как бы вместе со мной встретить рассвет? — хмыкает Сукуна, отчего Мегуми ощущает нехилый разряд тока в свой прямой позвоночник. — Это лестно для меня, малыш Мегуми.  — … так мы в курсе! Просто можете не пить. Годжо-сенсей, что скажете? А, вы хотите с нами?  — Обзаведись зонтиком, пацан, — скучающе предлагает Сукуна. — И можешь смело пугать людишек днем.  Мегуми хмурит тонкие брови. Быстро оглядывает собравшихся за столом друзей. Напротив него сидят Панда и Инумаки, рядом с ними расположилась сладкая парочка номер один – на удивление не кислая Зенин и робкий Юта, и, наконец, по другую руку от Мегуми сладкая парочка номер два – проснувшийся от своего смущения Юджи и громкая Нобара. Все действительно рады этой встрече. Панда без конца саркастично шутит, а Юта поднимает важные темы по типу новогодних каникул и предстоящей сессии.  Мегуми вдоволь насытился социализацией. Хватит уже. По горло. Взгляд упирается в стоящую на столе стеклянную резную вазу, что вместила в себя сразу два букета, а нос ловит тонкий аромат свежих цветов. Он путается с многогранным запахом сваренного латте с корицей и выпеченных круассанов, забивая пазухи, и брюнета впервые тянет на крепкую сигарету. Так, чтобы прибило и оглушило. Горьким пеплом.  Блядь, это конечная. Можно задумываться о том, чтобы искать выход. В окно, желательно.  Он влип. Бесповоротно.  — Мегуми, — слышится откуда-то сбоку. Ласковое и родное. И темноволосый безошибочно отгадывает, поворачивая голову к расслабленному блондину.  Сталкивается нечитаемым взглядом с прозрачными голубыми глазами и вопросительно вскидывает бровь.  — Я сейчас поеду, мне еще наших блохастых выгуливать, — говорит тихо, чуть откидывая голову назад и придвигаясь ближе. Платиновые пряди красиво переливаются под приглушенным светом люстры, что висит над их столиком, а металлические ножки его стула противно проезжаются по кафелю, но это никого не волнует – оживленный разговор продолжает звучать на всю постепенно пустеющую кофейню.  — Хорошо, — кивает Мегуми. И хочет поехать с ним. В уютный дом, в свою мягкую и просторную постельку. Плевать, что завтра есть важные пары, которые не очень-то и позволительно пропускать. — Мне там больше нравится, чем на твоей скрипучей раскладушке. И вид на муравейник приемлемый. В этой норе одна форточка, которая всегда бьется о стену, и я чувствую, что скоро расправлюсь с ней, — брюзгливо заявляет Сукуна, и темноволосый даже не удивляется наглости. Зажравшийся сукин сын.  — Я тут подумал, — говорит Сатору шепотом, а Мегуми с усилием переключается с одного канала на другой. — Идея Юты не такая уж и плохая. Да и тем более, Нобара с Юджи держатся бодрячком. Только ты за ними проследи, я прошу тебя.  Идея Юты? О чем вообще…  Мегуми непонимающе скользит взглядом по лицу родителя.  — Ты не слушал, да? — снисходительно спрашивает блондин, мягко улыбаясь. И ответа не требуется, потому что Сатору и так все понял. — Ребенок, ты… ай, ладно, — отмахивается почти сразу же, как только хотел сказать что-то определенно важное. А потом говорит что-то определенно нужное: — Просто люблю тебя.  Мегуми на миг теряется, ощущая беспредельную нежность, расплывающуюся по ошметкам его измученного сердца, и потом тихое «я тоже» пропадает в оглушительном смехе друзей.  — Познакомь нас. Необходимо расставить определенные границы дозволенного, — недовольно рычит Сукуна. Мегуми поджимает губы, протягивая руку к остывшей чашке с ароматным чаем. Думает, сдурел? Кому нужно расставить эти границы? Потом размышляет, как это вообще может выглядеть. Привести Сатору в свою комнату у них в апартаментах и выключить свет, сказав, пап, все в порядке, сейчас появится мой… Мой кто, мать вашу? Ночной ёбырь? Вытащить Сукуну из тени, как кролика из шляпы, и быть готовым к возможному сердечному приступу отца?  Нет, думает. Иди к черту.  — Твой развязанный язык перестает мне нравиться, когда он не занят делом, — грозно заявляет Сукуна, заставляя темноволосого поежиться. Прохладный чай охлаждает горло, избавляя от внезапной сухости, а гладкий материал чашки приятно скользит в руке. — Эй, красавчик, — зовёт сбоку веселая Нобара. За столом утихает возня, и периферийный взгляд ловит заинтересованные физиономии друзей. Нобара хлопает накрашенными ресницами и показушно надувает губы. Мегуми хмыкает, поворачиваясь к ней вполоборота. — Что скажешь? А то Годжо-сан отпускает нас только под твоим надзором.  Брюнет чувствует себя болваном. Вот же позорище, и все на него смотрят, ожидая ответа. А как он может ответить, когда ни черта не слышал и не врубался последний час? Шумно сглатывает, когда сталкивается со взглядом задорных бусин, что с надеждой упираются в него.  — Лопух с очкастой бабой говорили про чье-то день рождение, — лениво подсказывает Сукуна. — На их месте я бы не праздновал. Так, день рождение. Ах, точно, у Юты! Мегуми быстро перебирает даты в голове, вычленяя нужную – в конце ноября, кажется.  — Нянькой не нанимался, — бросает Мегуми, переводя взгляд с насупившейся Нобары на поникшего в момент Юджи. — Но кто-то поклялся больше не пить, поэтому, думаю, что могу вам довериться.  Мегуми ожидает буквально пару секунд, а затем их стол взрывается громкими вскриками. На плечо ложится крепкая ладонь родителя, пожимая и похлопывая.  — Где благодарность? — покровительственно спрашивает Сукуна. — Почему я должен слушать эти детские бредни вместо тебя, а, малыш?  Темноволосый оглядывает всех собравшихся. От него, кажется, больше и не требуется, – ребята начинают обсуждать день и количество приглашений. Черт, реально? Тот бар?  Кусает щеку изнутри. Сукуна его спас. И Мегуми думает, он, оказывается, может быть полезен. Например, на экзаменах. Это знатно упрощает жизнь.  — Ты вздумал меня использовать в качестве подручного сборника подсказок, щенок? — рявкает Сукуна, а брюнет опускает подбородок вниз не в силах сдержать короткую улыбку.  Пиздец.  Его, оказывается, подстегивает подбрасывать дрова в разгорающийся пламенный огонь.  Сатору уезжает через десять минут, высасывая четвёртую чашку черного кофе и воруя у прозевавшего Юджи оставшиеся хрустящие печенья. Наказывает всем расходиться не слишком поздно, прощается крепкими объятиями с каждым и напоследок ласково чмокает Нобару в макушку.  Вместе с родителем исчезает и его характерный запах с мятой, цитрусами и амброй. Кофейня заканчивает работу через полчаса, и друзья совместными усилиями закрывают небольшой счет, допивая свои напитки. До сих пор звучат смешки и безобидные подколки, а Панде сегодня словно сам дьявол нашептывает действительно смешные шутки.  Мегуми оглядывает пустые столики, барную стойку, за которой одиноко убирается бариста. Тот самый, с отточенными движениями и вкусным кофе. Бедолага натирает стаканы до блеска, изредка заходя на кухню к поварам. Свет давно приглушен, так что единственным ярким источником остались недавно повешенные золотые гирлянды, что создают уютную и предновогоднюю атмосферу. И Мегуми думает, что он стопроцентно нарывается на жадные терзания Сукуны, когда ловит смутившийся взгляд баристы на себе.  — Ты испытываешь мое терпение.  Холодно. Низко. С неприкрытой сталью, что прямо сейчас полоснула по оголенным нервам. Мегуми поспешно отворачивается от барной стойки. Волоски на загривке встают дыбом, а темноволосый воссоздает в памяти их встречу в парке. Тогда страх поглотил его целиком, как паучья матка. Сейчас ощущения похожие. Сукуна зол до ужаса, и по-хорошему бы уйти отсюда.  Что он и делает.  Он не садист и лицезреть еще одно зверское убийство не намерен. Бариста, конечно, не виноват в том, что Мегуми невольно на его работу заглядывается. Он даже не во вкусе темноволосого! Угловатый какой-то, тонкий, со светлыми волосами, собранными в хвост на затылке. Черт, да какого хера он оправдывается?  Ведь Сукуна молчит.  И когда идущий впереди всех Юджи со звоном маленького колокольчика открывает входную дверь, Мегуми замирает на пороге. А он и не заметил за темными стеклами широких окон. — Афигеть… — тянет кто-то восторженно сбоку.  — Итадори, а ты все жаловался на бесконечные дожди. Полюбуйся. — И ничего я не жаловался! Сказал просто, что достало…  На сумеречной улице тихо. Ни звука. Будто бы мир вдруг остановился, притормозив на минуту. Потому что крупные белые снежинки падают сверху, медленно опускаясь на подмороженную землю. Аккуратно и не спеша покрывают асфальт, оставаясь лежать и совсем не тая. Снег кажется серебряным, словно глянцевое покрытие спортивной машины Сатору, – особенно под светом высоких уличных фонарей, что освещают дорожку, ведущую к главной улице, и парк неподалеку от их кампуса. Мегуми завороженно ступает на землю, покрепче завязывая объемный шерстяной шарф на своем горле. Ощущает, как еле заметно на его лицо ложатся нежные снежинки, а затем лопаются, превращаясь в невесомые прохладные капельки.  Первый снег в середине последнего осеннего месяца – просто подарок среди вечного тумана, рвущего сухие ветви деревьев ветра и изрядно заебавшего всех дождя.  Мегуми поглубже опускает руки в карманы пуховика, терпеливо дожидаясь, пока все друзья соберутся в кучу и начнут свой путь обратно к университету. Убеждается, что радоваться мелочам не разучился. Зима ему душу греет своим холодом.  Эй.  А у тебя какое любимое время года?  Нобара берет темноволосого под руку, прижимаясь ближе и аккуратно ступая по скользкому асфальту. Только не возникай, думает Мегуми. Косится на их компанию – до сих пор разговаривают по поводу дня рождения. И надо бы выяснить детали, но сейчас почему-то хочется выяснить лишь одну вещь. Одну. Глупую, наверное.  — Все это дерьмо собачье. Что за опросник из девчачьего журнала с анкетами для друзей? Может еще любимый цвет спросишь? — язвит Сукуна, а после недолгой паузы все же нехотя отвечает. — Пусть будет осень.  Мегуми хмурится. Почему? Это же период слякоти, грязи, гнилых листьев и болезней. Благо он сам не свалился с температурой, хотя все вокруг просто кричало о том, что он со своим слабым иммунитетом наверняка должен слечь.  — Догадайся.  И Мегуми догадывается. Так, что скулы розовеют под шерстяной тканью.  С Пандой и Инумаки они прощаются на перекрестке перед университетом – у них намечается дикая ночь в местном компьютерном клубе, и Юджи с трудом держит себя в руках, чтобы не напроситься следом. Бусины загорелись только при словах «приставка» и «компы», но у Панды и Инумаки завтра выходной, а вот у их троицы по расписанию менеджмент и высшая математика, к которой, как оказалось, никто не готов. Юта с Зенин уходят в другой жилой блок, что предназначен для старших курсов, тепло прощаясь и напоминая про предстоящий праздник, который взбудоражил всех, кроме Мегуми.  Не знает, почему, но внутри кошки скребут когтями, расцарапывая все нутро до пульсирующего кровотечения. И поскорее бы вмазаться в привычные алые глаза и блядские губы. День без присутствия напрягает до ужаса. Как он раньше-то жил? Спокойно, без звучащего голоса и ночных заездов. Все это кажется таким далеким, канувшим в небытие, что Мегуми прилагает нечеловеческие усилия, чтобы вытянуть из памяти один обычный день без Сукуны. А потом рождается странная идея, которая в данную секунду кажется очень даже разумной. Поэтому темноволосый останавливается в пустом коридоре перед лестничным пролетом, пропуская довольных Юджи с Нобарой вперед. На первом этаже, в основном, пустуют маленькие аудитории. И, кажется, там в конце коридора есть хозяйственный выход для персонала – его вряд ли выпустит бабулька, которая следит за комендантским часом в общежитии.  А еще там совсем не горят лампы. — Мегуми, ты идешь? — кидает Нобара, перехватывая в руках оба благоухающих букета. Юджи заинтересованно оборачивается к другу, поднимая брови. Ярко-розовая сумка Нобары покачивается в его руке.  — Идите без меня, — сухо говорит Мегуми, дергая за край шарфа и ослабляя его. Пытается выдумать хотя бы какой-то аргумент, но видит недоверие в глазах подруги. Она-то соображает явно получше Юджи. — Я обещал Сатору позвонить. Вернусь на улицу, прогуляюсь еще. Встретимся завтра на парах, окей?  Нобара внимательно оглядывает Мегуми с ног до головы, а тот понимает, что шатенка вряд ли отвяжется от него на математике. Она кивает, сводя аккуратные брови к тонкой переносице. Тянет витающего в прострации Юджи, который беспечно улыбается Мегуми и громко прощается, взлетая по лестнице вверх. И когда шаги друзей эхом пропадают в изредка прерываемой тишине, Мегуми стремительно идет в конец коридора, озираясь по сторонам в поисках камер наблюдений. Как и думал, они даже не мигают. Тот охранник на смене по-любому спит под сериал или порнушку. В этой части корпуса всегда безлюдно – хозблок да несколько аудиторий, которые пользуются популярностью только в период экзаменов.  И темноволосый уверен, что одна из них должна быть открыта.  Выборочно дергает за ручку, которая прилежно поддается и впускает Мегуми внутрь.  Получилось с первого раза.  Тихонько прикрывает дверь, пробегаясь шальным взглядом по пустым партам и большим окнам с видом на университетский дворик, и с облегчением выдыхает. Снег за стеклом падает все так же тихо и медленно, а ландшафтные фигуры зайца и оленя приобретают белый окрас, меняя свои шкурки. Мегуми прижимается спиной к деревянной поверхности двери, шурша тканью пуховика. Чувствует, как иррациональный адреналин захлестывает его полностью. Решительность и уверенность никуда не деваются, и он думает о том, что ему вообще башню снесло – в десять вечера явиться в пустую темную аудиторию. За каким фигом?  И подумать дальше Мегуми уже не дают.  — Да ты любитель интересных мест для жарких развлечений, пацан, — бархатистый голос раскатывается по учебному кабинету, а его владелец вальяжно выходит из тени возле преподавательского стола.  Сукуна не спеша подходит ближе, заставляя брюнета поднять подбородок и переступить с ноги на ногу. Грудь трепетно поднимается и опускается под утиным пухом, и Мегуми уже жарко. Уже!  Чертовщина какая – широкая ухмылка с безумными клыками. Достало, ей богу. Достало сдаваться с поднятым белым флагом лишь при одном виде Сукуны.  — Я не для этого сюда зашел, — шепчет он, втягивая пьянящий аромат. Вот оно – снова удар молнией прямо в сердцевину. Сладкий тянущий дым заползает змеей в каждую клеточку кожи, а Мегуми думает, что будет, если он сейчас просто упадет – от фантомного смертельного огнестрельного ранения в грудину. Наверное, Сукуна просто воскресит его или лично спустится в ад, чтобы вернуть темноволосого к жизни.  Две пары глаз напротив горят огнем, и он уже сомневается, стоит ли следовать своей первостепенной идее. Может, подправить некоторые пункты? Например, задержаться здесь чуть дольше, чем хотелось бы.  Шоколадная шерсть потирает кончик носа, отчего Мегуми хочется чихнуть. Мотает головой из стороны в сторону, развязывая узел на горле подрагивающими пальцами. И неотрывно следит за стоящим над ним Сукуной.  — Помочь тебе раздеться? — насмешливо хмыкает, а Мегуми перестает дышать, когда Сукуна вдруг наклоняется к его лицу, одной рукой опираясь на дверь. — Привет, малыш.  Шарф соскальзывает на пол из вмиг ослабевших рук, падая возле подола белоснежного кимоно. Пушистые ресницы хлопают без остановки, когда двуликое лицо оказывается в опасной близости от собственного. Мегуми забывает, о чем он думал несколько секунд назад, ведь прищуренные глаза разглядывают жадно, с интересом, проникая в самую душу.  — Привет, — завороженно шепчет он, опуская помутневший взгляд на шлюший изгиб губ.  Ох, ну и проклятье.  Как в замедленной съемке видит вспышку в расплывающихся зрачках напротив, когда Сукуна неторопливо поднимает вторую руку, цепляя пальцами застежку на молнии куртки. Тянет ее вниз, плавно проскальзывает другой рукой внутрь, под теплую ткань, опаляя жаром гладкий шелк рубашки. Мегуми быстро облизывает пересохшие губы, не в силах пошевелиться. Козлина растягивает невозможную усмешку, двигаясь с грацией короля зверей. И брюнет поджимает сладко тянущий низ живота, когда его хватают уже две руки, фиксируясь на боках и тазобедренных косточках.  Щеки горят. Мегуми хочется нырнуть поглубже. Ну же, черт возьми. Так близко и так далеко. — Я… вообще-то я хотел… — начинает Мегуми, ощущая себя дебилом. Господи, что с речью? Виделись-то недавно, а словно снова в первый раз. И каждый раз как в первый. И каждый раз обухом по голове, выбивая дыхание.  Сукуна издевательски хмыкает, когда другой ладонью распахивает ворот темно-синей рубашки. Скользит восторженным взглядом вниз, к четко очерченным фарфоровым ключицам с глубокой яремной ямкой.  — Не утруждайся, — говорит он, склоняясь к длинной шее с пульсирующей венкой. — Хотел романтичной прогулки со мной как если бы я был смазливой курицей, я знаю.  А Мегуми морщится. Вот же уебок.  — Да пошел ты, — бросает ожесточенно, а потом вздрагивает, потому что Сукуна ведет кончиком носа от покрасневшего уха по бьющейся артерии до выступающей ключицы.  — Я даже ничего не ответил, а ты уже истеришь, — смеется хрипло, жарко целуя выемку между ключицами. Мегуми дергается как от разряда тока и кладет обе руки на чужие, горячие, под тяжелой тканью традиционного кимоно, то ли прижимая их ближе, то ли отталкивая ублюдка от себя.  — А ты и не можешь ответить по-нормальному, — слабо огрызается, наблюдая за розовым ежиком жестких волос и низким лбом с черной тату посередине. Чувствует, как его снова мажет от каждого действия Сукуны – тот нетерпеливо выцеловывает косточки, выпуская длинный язык и прокладывая им влажную дорожку на дрожащей атласной коже. Прикусывает местечко под челюстью и позволяет себе впиться поглубже, вонзая острые клыки. Мегуми жмурится, сжимая в ладонях крепкие предплечья.  — Уверен, что хотел бы по-нормальному? — и ядовитые поцелуи переходят на линию подбородка, которая знакомо подставляется под беспощадное блядское нападение. Мегуми не знает. Распахивает глаза, встречаясь с сияющими красными омутами, а затем приоткрывает рот, чтобы ответить так, как задумывал – дерзко, напускно-равнодушно.  Но лишь выдыхает правду.  — Нет…  И Сукуна с довольным урчанием накрывает тонкие губы, тягуче-медленно впуская мокрый язык в послушно раскрытый рот. Мегуми не может с собой ничего поделать, лишь наклоняет голову вбок и сам углубляет этот чувственный поцелуй, прижимаясь к сильному телу.  — Обожаю, когда твой сладкий ротик отвечает мне честно, — хрипло шепчет Сукуна одними влажными губами, крепко сжимая стройную талию в объятиях. Любуется неприкрытой тьмой в синих глазах и целует снова, настырно проникая глубже, позволяя языкам столкнуться друг с другом в немыслимой жаркой схватке.  Мегуми где-то на подкорке сознания ловит звонкие мокрые звуки, ощущая, как от всего этого собственный член наливается кровью, требуя внимания. Яйца снова тяжелеют, и брюнет борется с желанием протянуть руки вверх. Ухватить крепкую поджарую шею. Скрестить ноги на бедрах у двуликого дьявола и отдаться ему с тихим стоном на губах.  Но он вдруг отстраняется, заглядывая в алые глаза. Быстро облизывается и ведет вспотевшими ладонями до локтей Сукуны, поднимаясь к плечам. Шершавая ткань пуховика неприятно шумит, разрезая тишину в темной аудитории. — Стой, — говорит в ухмыляющиеся полные губы. Это издевательство, такое нельзя вообще создавать! Для Мегуми преступлением будет просто-напросто не ответить на завлекающий поцелуй. — Раз у нас еще целая ночь впереди, я… я бы хотел просто постоять. На улице. Вместе.  Мегуми стоит гигантских усилий не зажмуриться, лишь бы не видеть осуждение, насмешку и что-то граничащее с отторжением в двух парах глаз. Но каково его удивление, когда вместо этого гнилого спектра, что он себе успел за эти доли секунды напридумывать, он видит тот самый бережный огонь, который ласкает, даже не прикасаясь к нему напрямую.  Сукуна приподнимает бровь вверх, пожирая лихорадочный румянец на молочных скулах.  — Когда вернемся, сделаешь то, что обещал, — доходчиво сообщает он, скалясь и плотоядно облизываясь. — Я сегодня в хорошем расположении духа, пацан, но вряд ли я остановлюсь на каких-то разгоночных кругах – о сне можешь даже не думать. Выебу так, что напрочь забудешь все, кроме моего имени. А затем резко хватает за загривок, задирая подбородок вверх. Надменно разглядывает приоткрытые темные глаза, пока Мегуми становится свидетелем зарождения животного желания. Того, от которого с утра с трудом удается подняться с кровати и переставлять ноги по пути в ванную.  Мегуми пытается успокоить свой взбесившийся пульс и внутреннюю течную псину. Думает, я уже забыл. Все забыл. Кроме. — Если потеряешь сознание, предупреждаю, возвращать как в прошлый раз не стану, — рычит Сукуна, замечая активно пляшущих бесят в бесконечных зрачках.  Темноволосый шумно выдыхает. — А я и не прошу.  И затем так же шумно делает вдох, когда в его рот по-хозяйски врывается змеиный язык, мокро вылизывая теплое нутро. Сукуна рычит, как опасный зверь, наконец нашедший свою жертву и решивший ее не кончать, а растянуть удовольствие. Мегуми едва ли успевает отвечать на этот выбивающий почву под ногами поцелуй. У него стоит так, хоть гвозди забивай.  Глухо стонет в настырные губы, прикрывая глаза и все таки обхватывая сильную шею.  Ближе, твою мать.  Еще! — Пацан, — сбивчиво шепчет Сукуна охрипшим голосом. — Ты либо выводишь меня на улицу для своей тупой прогулки, либо я сломаю здесь пару столов, на которых разложу тебя уже через шестьдесят секунд.  Мегуми закусывает губу, отталкиваясь от исполинской фигуры. Руки с талии пропадают и становится до одури холодно. И хочется сказать, произнести то, от чего у Сукуны сорвет к хуям крышу, но… там ведь первый снег, да? Это важнее, верно?  — Пойдем, — говорит он, решительно застегивая пуховик, под которым дрожит его тело. Смотрит в жадные глаза сверху и наклоняется за шарфом.  Блядь.  Вот дерьмо.  От безумного предвкушения сворачивается знакомый, уже поселившийся в животе узел. И когда Мегуми выскальзывает из аудитории весь растрепанный и покрасневший, соседняя дверь на улицу оказывается такой манящей.  Задний дворик становится спасением. С тишиной, мягким ветром и падающими крупными хлопьями. Он оглядывается, понимая, что сюда не выходит ни одно окно из главного корпуса, а еще здесь совсем нет фонарей. У голой стены здания навалены коробки из-под продовольствия, а чуть поодаль стоит большой мусорный бак. С другой стороны можно увидеть большой университетский стадион с трибунами и дорожками для кросса. Там много освещения, а до парка идти по пустующим улицам совсем не хочется. Дерьмовое место, если честно, но глоток свежего воздуха нужен позарез. И почему-то хочется, чтобы Сукуна этот глоток с ним разделил. Черт его дернул вообще придумать такую глупость. Постоять вместе под покровом стелющейся ночи. Он, что, маленький мальчик? Такое вряд ли смог бы допустить в адекватном состоянии, что атрофировалось с появлением Сукуны в его жизни.  Брюнет ежится от контраста температур, вновь наматывая шарф поверх высокого воротника куртки. Дергается от неожиданности, когда его макушку опаляет жаркое дыхание. Дергается и находит себя уже в крепких объятиях со спины. Четыре руки с черными кольцами на запястьях крепко перехватывают корпус поверх дутого пуховика. Кошачьи когти убраны и глухо скребут шершавую ткань. И даже сквозь пух он ощущает неистовое тепло.  Приятно. До пиздеца приятно.  — Так представлял себе наше свидание под снегом, малыш Мегуми? — хмыкает Сукуна, зарываясь носом во взбитые смоляные пряди.  — Нет, — пожимает плечами брюнет, расслабляясь в держащих его руках. Следит за медленно падающими снежинками, что сверкают в теплом свете стоящих неподалеку университетских фонарей. — Еще должен был быть горячий шоколад и городской парк аттракционов.  Сукуна презрительно фыркает, выпуская Мегуми и делая шаг вперед. А Мегуми хмурится, понимая, что он даже, блядь, не отрицал! Свидание, вашу мать?! — Придержи это для своих бестолочей, — кидает Сукуна, проходя вперед. Темноволосый замирает на месте, наблюдая, как статную фигуру в длинном кимоно облепляют нежные снежинки, останавливаясь на сильных плечах. — Вместо горячего шоколада могу предложить лишь свой горячий…  — Молчи! — шипит Мегуми, заливаясь краской.  Слышит смешок, а затем и: — И аттракционы я могу устроить не хуже.  — Псих, — констатирует брюнет, не отрываясь от созерцания беспорядочного танца первого снега в розовых волосах.  Сукуна молчит, собирая руки в широких рукавах, и не оборачивается к замершему Мегуми. А тот тихонько разглядывает спокойный профиль с хищным носом и маской-наростом. Эти невозможные глаза с необычным разрезом приоткрыты и изредка моргают, а тени от слабого освещения ложатся на острые скулы. Линия широких плеч изредка поднимается, особенно, когда на кончик носа ложатся белые невесомые хлопья один за одним. Незаконно, просто незаконно, думает Мегуми. Собственные уши краснеют, а сердце срывается на отчаянный ритм.  И тот самый росточек растет вверх. Еще дальше, еще крепче, еще глубже.  — В Хиде зимы были пышные, — вдруг хрипло говорит Сукуна, не двигаясь с места. — В деревнях не было пропитания, а некоторые особо боязливые жители собирали приношения и все равно подносили к храму. Их это не спасло.  Мегуми глубоко выдыхает. Он помнит все, что рассказал ему Сукуна. И, к сожалению, он думал, что это хоть на сколько-нибудь усмирит его любопытство, но нет.  А чего он ожидал от короля проклятий, кто и глазом не моргнул – разорвал на месте троих людей в переулке. Но спросить все равно тянет.  — Почему? — едва узнает собственный голос, не сводя глаз с тени. — Говорю же, зимой пропитания совсем не было, — скалится, неторопливо поворачиваясь обратно. Мегуми догадывался. Разумеется, он догадывался. Ведь Сукуна не человек, а истинный хищник, как злоебучая тигровая акула или сибирский голодный тигр. После встречи с таким ты не выживаешь. Вряд ли он бы выжил, если бы Сукуна был не просто проклятьем, а имел постоянную физическую оболочку. — Боишься?  И Мегуми слышит вопрос. Понимает, что надо бы ответить так, как есть. А затем понимает, что боится он не Сукуну. А себя, блядь, самого.  Ведь на его лице так и не дрогнул ни один мускул.  Сукуна мысли читает, заинтересованно-восторженно оглядывая стройную фигуру, спрятанную под пышным пуховиком и шерстяным шарфом. Внимательно смотрит в непробиваемые синие глаза. Между ними бесшумно опускается ноябрьский снег, падая на ледяную каменную дорожку. Небо висит низко, опуская к земле темные тучи, несущие слабую метель. — Вероятно поэтому я так и не смог убить тебя.  Мегуми видит, как Сукуна беззвучно ступает навстречу, и вскидывает сдержанный взгляд вверх, упираясь в огненные глаза.  Безумство. Но он чувствует проклятых зашевелившихся в коконах бабочек внутри своей почерневшей души.  — И вероятно поэтому я так хочу, чтобы ты всегда принадлежал мне, малыш Мегуми.  Когда Сукуна протягивает одну руку, он мешкается.  Они, что, пойдут гулять по темным переулкам за ручку? Он рехнулся? И кто из них смазливая курица?  Пальцы у Сукуны сильные, крепкие, а ладошка темноволосого кажется настолько ничтожно мелкой внутри теплого захвата. Мегуми замечает, как на тыльной стороне кисти у Сукуны расплываются тонкие ручейки, по которым стремительно растекается горячая кровь.  Только гулять они не идут.  Сукуна прижимает к себе одним легким движением, всего лишь одной рукой. Перехватывает поудобнее. И заводится с пол-оборота, когда видит, как Мегуми становится на носочки, чтобы зарыться обеими руками во влажные розовые пряди.  — Ты не можешь представить себе, что делаешь со мной, — говорит в сжатые губы, выдыхая через нос и опаляя жаром пылающую скулу. — И вряд ли даже смерть сможет встать против моего желания обладать тобой. Пацан, боюсь, ты совсем не понимаешь, что это значит.  Мегуми ощущает жесткие волоски в своих ладонях, еле заметные касания блядских губ к своим, а еще жар чужого тела, что накатывает большой оглушающей волной. И, да, он совсем, черт возьми, не понимает, что это все значит. Совсем.  И не понимает даже тогда, когда собственноручно притягивает Сукуну ближе, втягивая его в развязный и жадный поцелуй, в котором сам утопает и задыхается, опускаясь на дно глубокой морской впадины. Изумляется от того, насколько гибким становится собственный язык, сцепляясь со змеиным. И от того, как смело он звучит сам, когда насильно проникает в чужой рот и растекается в крепких руках.  Боже. Сердце булыжником падает в пятки, шарахая звонким звуком, когда Сукуне срывает тормоза. Сквозь пелену больного возбуждения Мегуми смутно осознает, что на затылок привычно ложится сильная рука, припечатывая беснующихся мурашей. А затем Сукуна толкает брюнета к стене, не давая соприкоснуться растрепанной голове с голым холодным камнем.  — Блядь, — шепчет в ненасытные губы. — Подожди… — Ты вздумал играться со мной, паршивец? — недобро рычит Сукуна, вновь впиваясь в приоткрытый рот. Мегуми протестующе мычит, упираясь двумя руками в мощные плечи.  — Здесь нельзя… — с усилием вырывается, чувствуя, как краска заливает лицо.  — Я даю тебе ровно две минуты, — Сукуна не шутит. Он резко отстраняется, отчего Мегуми теряет опору и чуть ли не заваливается носом вперед. Моргает часто, пытаясь вернуть и зрение, и подводящий его слух. — И если через две минуты тебя не будет наверху, вряд ли ты завтра вообще сможешь ходить. Я об этом позабочусь.  Мегуми по инерции отшатывается назад, когда его накрывает пьяным древесно-дымным ароматом.  Ублюдок просто исчез.  И темноволосый понимает, что с ним никто в игры не играет. Сам на свою голову нарвался.  Дверь открывает настежь, не заботясь о громком металлическом хлопке. Несется к лестнице, благодаря и богов, и дьяволов за то, что коридоры в жилом корпусе пустуют. Черт, это так унизительно, что его вообще кто-то заставляет бежать, но Мегуми взлетает по пролету наверх, поднимаясь на свой этаж. Снег спадает с шершавой куртки на пол, тут же тая под быстрыми ногами.  Прямо.  Господи, да он на ебучей физре так не носится!  Еще прямо.  Налево.  Ключ достает дрожащими от напряжения пальцами, не с первого раза попадая в замочную скважину.  В этом раунде, ублюдок, я победил. И ты трахнешь меня так, как я этого хочу. Когда Мегуми чуть ли не плечом выбивает дверь в свою комнату, он слышит пронзительный крик и неразборчивый шум чего-то звонко бьющегося о пол.  Что, блядь, происходит?  Темноволосый так и замирает. С отвисшей челюстью. Свет в комнате включен, а шторы раскрыты. Монитор компьютера на рабочем столе приглушенно шумит. Соседский матрас прилежно заправлен. Взъерошенный, помятый и загнанно дышащий утыкается взглядом в какого-то незнакомого паренька, который словно призрака увидел. Стоит себе возле ванной комнаты в одних пижамных штанах, прижимая к хилой груди подушку. Его глаза из орбит вываливаются, смотря куда-то мимо Мегуми. Нет… быть не может… — Ты еще кто? — ошалело спрашивает темноволосый, все еще держась за стальную холодную ручку двери.  Кажется, он только что предотвратил жестокое убийство.  — Я… я твой новый сосед.