Автобус до надежды

К тому моменту, как Гейбу исполнилось шестнадцать, он знал твёрдо только две вещи: жизнь — дерьмо и он — гей. Первое обстоятельство складывалось из множества факторов типичного несчастного детства. Гейб рос в неблагополучной семье, родители постоянно ссорились и поднимали шум с криками и битьём посуды, отец кидался вещами и ломал мебель. Когда Гейбу было четырнадцать, отец ушёл, а мать вскоре начала пить. Как ни странно, отдушину он нашёл во втором обстоятельстве, то есть в общении с представителями своего пола. Пока только виртуальном. Гейб проводил часы в чатах и на форумах, где искал тех, кто понимает. Первое прикосновения к свободе — это было онлайн-общение с мальчиками постарше, которые шептали ему нежные слова за экраном. Там он впервые почувствовал себя нужным, красивым и желанным. Эти текстовые и голосовые комплименты становились единственным топливом, на котором он мог прожить очередной день. Гейб ловил каждое ласковое слово, как голодный — крохи хлеба, и заучивал почти наизусть. Позже, отмывая пол в ванной или вынося бутылки на мусорку, он мысленно повторял их, и по телу разливалось обманчивое, но такое необходимое тепло. Он был не просто Гейбом, сыном одинокой алкоголички — он был «милым», «красивым», «особенным». В пятнадцать он поссорился с двоюродным братом Стивом, и, найдя на следующий день на дорожке у дома его водительское удостоверение, решил не возвращать. Сперва в отместку, затем из корыстных побуждений. Обнаружился забавный факт: юноша на фотографии больше походил на Гейба, чем на Стива. Теперь у него появилась возможность выдавать себя за человека на восемь лет старше себя, и Гейб почувствовал вкус взрослой жизни с алкоголем и вечеринками. Тогда он впервые поцеловался, а потом ещё и ещё. Поцелуи были пьяными, плохо запоминались, но заставляли Гейба чувствать себя нужным. Когда его звали уединиться, он отказывался, зная, что не готов. Но однажды он напился слишком сильно. Очнувшись в парке, с разбитой губой и чужой курткой на плечах, он понял — пора меняться. Он шёл домой, и асфальт уходил из-под ног, будя в теле память о вчерашней потере контроля. Горький привкус крови на разбитой губе был отвратителен, но не так, как сладковато-тошный привкус пива и пота, въевшийся в память. Он припоминал, что после поцелуя партнёр настаивал на близости, а когда Гейб отказался, ударил его. Стало мерзко и тревожно. Он сгрёб снег с лавочки и пытался протереть лицо, сдирая с кожи липкий след того, во что он превратился на несколько часов — в бесформенное тело, валявшееся на земле. Страх был конкретным и физическим: в следующий раз всё могло закончиться гораздо хуже. Больше не будет вечеринок и пьяных поцелуев с малознакомыми пьяными людьми. Он хотел быть выбранным, но только тем, кто заберёт его себе целиком. А ещё он решил больше не пить. Совсем. Слишком страшно было повторить судьбу матери. Он всё ещё скучал по пьяной раскованности, но страх перед одинокой и холодной улицей оказался сильнее. Гейб ещё был девственником, хоть и успел поцеловаться со многими. Он чувствовал, что секс, даже желанный, оставит в его сердце пустоту, если будет без любви. Сейчас он искал не развлечения — он искал хозяина. Человека, который взял бы его под своё крыло, как собственное сокровище. Того, кому можно доверить контроль над своей жизнью. А дома оставалось также безрадостно. Гейб продолжал жить с матерью, которая всё реже выходила на поверхность из своего алкогольного болота. Теперь ему приходилось заботиться о хозяйстве самому: готовить, убирать, платить по счетам. Отец забыл про алименты, но немного помогал дядя; этого хватало, чтобы не вылететь на улицу. Гейб подрабатывал продавцом на заправке. Домой он покупал только крупы и овощи, а остальное тратил на мечту: нормальную одежду, новый телефон, обувь. Пицца снилась ему ночами как несбыточная мечта, но он не мог себе такое позволить. Главное было достойно выглядеть, чтобы не чувствовать свою принадлежность к этому дну. Он старался не думать, как долго сможет так жить. По вечерам, когда мать засыпала у телевизора с пустым взглядом, в доме воцарялась такая тишина, что Гейб буквально слышал, как в нём самом по каплям утекает куда-то жизнь. Он стоял посреди грязной кухни, смотрел на заляпанную жиром плиту и чувствовал, как стены медленно, но верно сдвигаются, зажимая его в этой безысходной реальности. В эти моменты ему хотелось кричать, но вместо этого он беззвучно открывал рот, репетируя ту самую тишину, в которой ему предстояло исчезнуть. А мать тем временем деградировала всё стремительнее. Гейб уже её не узнавал. Теперь у них не было общих тем для разговоров: Гейб больше не рассказывал о школе и друзьях, мать же не спрашивала и о себе не говорила. Между ними словно выросла стенка из грязного стекла, сквозь которую нельзя было пробиться даже криком. Гейб тихо ненавидел мать, презирая её слабость, но также болезненно мечтал, что сможет вытащить её. Она всё же была неплохим человеком. Не бросила его, в отличие от отца, который больше не появлялся на пороге, будто, расставшись с женой, он расстался и с сыном тоже. Мама была хорошей, но именно была. Сейчас от неё осталась лишь тень с непонимающим, по-рыбьи тупым, взглядом. Гейбу нравилась её старая фотография, на которой мама была молодой, с блестящими глазами, запечатлённая в момент песни на сцене. Тогда она мечтала стать рок-певицей. Он смотрел на эту фотографию и представлял, какая она могла бы быть теперь, если не алкоголь. У Гейба иногда возникало чувство вины. Может быть, ему нужно было больше помогать, больше следить за ней? Иногда, в редкие моменты протрезвления, она смотрела на него испуганным, почти детским взглядом, будто пытаясь вспомнить, кто этот высокий парень, живущий с ней в одной квартире. В такие секунды Гейб замирал, надеясь, что вот сейчас она скажет его имя, спросит, как он, протянет руку. Но взгляд тут же мутнел, уходя в привычную пустоту, и Гейб снова оставался наедине с тикающими часами и запахом перегара, который уже стал синонимом слова «дом». Тем временем ему исполнилось семнадцать. Недавно в сети он нашёл мужчину своей мечты. Его звали Трэвис, ему было за сорок, но на фото он выглядел моложаво и мускулисто — Гейб залюбовался его широкой грудью и крепкими мышцами. В профиле было написано, что Трэвис является владельцем сети магазинов в другом штате, за триста миль от Гейба. Гейбу сразу стало ясно: именно об этом он мечтал. Пришлось соврать о возрасте. Согласно водительским правам двоюродного брата, ему было двадцать пять. Такая разница в возрасте Трэвиса устроила. Конечно, не стоило начинать отношения с вранья, но Гейб надеялся, что, когда правда вскроется, Трэвис поймёт. Правда была такой: он мечтал о сильном мужчине, который заберёт его отсюда. Кто будет любить его так сильно, что ему не понадобится ничего другого. Гейб был готов быть послушным и благодарным мальчиком для своего мужчины. Он хотел быть нужным не как очередной случайный парень в ночном клубе — а по-настоящему: солидный взрослый мужчина выберет его из всех и сделает своей собственностью. Но пока это было только в переписке, откровенной, чувственной, нежной и иногда чарующе властной… Трэвис не скрывал личности, рассказывал о себе, о бывшей жене, с которой развёлся пять лет назад, о сыне, которому недавно исполнилось двадцать. Он писал, что в последнее время одинок, и ему было грустно ложиться в пустую постель. Гейб слушал с замиранием сердца, представляя, как его мужчина будет ласково его звать по имени, как они будут вместе готовить ужин и смотреть телевизор... может быть, Гейб будет сидеть у него на коленях, и Трэвис будет его поглаживать по голове. Он был действительно заинтересован в Гейбе: даже пару раз присылал ему деньги, как подарок, на праздники. Гейб не мог поверить своему счастью: его мужчина был таким щедрым! Он потратил часть на стильную одежду и новый телефон — теперь он выглядел ещё более привлекательно. Трэвис одобрил выбор, сказав что-то вроде: «Мой мальчик должен быть самым красивым». Эти слова звучали так сладко... Оставшиеся деньги Гейб разделил на несколько частей и спрятал в разных местах: в банку из-под кофе, в карман куртки игрушечного бегемота, любимой игрушки детства, в саду, замотал полиэтиленом и положил под камень. Риск, что мать найдёт и пропьёт, всё равно был.